Псалом 118-й, истолкованный святителем Феофаном Затворником

Здесь можно скачать Псалом сто-восемнадцатый, истолкованный святителем Феофаном в формате docx

Предисловие

Стихи   1 —  8

Стихи   9  — 16

Стихи  17 — 24

Стихи  25 — 32

Стихи  33 — 40

Стихи  41 — 48

Стихи  49 — 56

Стихи  57 — 64

Стихи  65 — 72

Стихи  73 — 80

Стихи  81 — 88

Стихи  89 — 96

Стихи  97 — 104

Стихи 105 — 112

Стихи 113 — 120

Стихи 121 — 128

Стихи 129 — 136

Стихи 137 — 144

Стихи 145 — 152

Стихи 153 — 160

Стихи 161 — 168

Стихи 169 — 176

Предисловие

Сто восемнадцатый псалом отличается от дру­гих псалмов такими видными особенностями, которых нельзя не заметить с первого же раза. Количество стихов сказывается само собою; у нас один этот псалом составляет целую кафизму. Прочитавший его со вниманием не может не заметить и другой еще особенности — именно той, что всякий из 176 стихов говорит что-нибудь о законе Божием, означая его только разными именами. То и другое может быть еще не так важно, но тому нельзя уже не дивиться, что,— как находят лица, много потрудившиеся в изуче­нии Писания,— в таком количестве стихов все — об одном и том же предмете, нет изречений слабых и нет совершенно тождественных повто­рений. Есть похожие один на другой стихи, но из них всегда у одного, сравнительно с другим, указывается особая какая-либо черта закона или какой-либо оттенок той же черты. Равным обра­зом, очень простые на вид изречения, когда по­ближе станешь всматриваться в них, открывают взору ума вход в глубину Божественного законо­положения.

Есть и еще одна характеристическая осо­бенность  этого псалма;   в  переводах  греческом и славянском, как и во всяком другом, ее не видно, а в подлиннике еврейском она прямо бро­сается в глаза. Это то, что псалом расположен по алфавитному акростиху, и притом не так, чтобы каждый стих начинался новою буквою, следую­щею за начальною буквою предыдущего стиха, например, чтобы первый стих начинался с «а», вто­рой с «б», третий с «г»; но каждою буквою начинают­ся восемь стихов подряд, потом другие восемь стихов начинаются следующею буквою. Таким образом, восемь стихов первых начинаются с «а», восемь следующих с «б», и так далее. Всего в ев­рейской азбуке 22 буквы. Положив на каждую по восьми стихов, выйдет 176 стихов. Столько их и есть в псалме.

Эта последняя особенность более всего наво­дит на решение вопроса о происхождении и на­значении этого псалма. Один толковник приво­дит мнение еврейских ученых, что святой пророк Давид составил псалом этот для обучения сына своего Соломона, которого готовил в преемники себе, закону Божию и молитве. Зигабен делает выписку из Оригена, в которой сей последний свидетельствует, что евреи имели обычай застав­лять детей своих, вместе с алфавитом, заучивать и этот псалом. Соединив то и другое, мы полага­ем, что святой пророк Давид под конец своих дней, после стольких опытов в жизни, из которых ни один не проходил у него без того, чтоб он не поставлял себя в прямое отношение к Богу и закону Его, разумно прошедши все нравственно-религиозные состояния и уразумев все их при свете лица Божия, возымел благую мысль пере­дать Соломону всю свою духовную опытность, так, однако ж, что при этом имел во внимании и детей всех отцов, не своего только времени, но и всех последующих родов. Блаженный Феодорит пишет об этом псалме следующее: «Божествен­ный Давид много различных перемен имел в жизни: и бегством спасался от врагов, и в бегство обращал врагов, впадал в горести и потом вел жизнь радостную, проходил путь божественный и претыкался в шествии, и снова следовал Боже­ственным законам. Все это собрал он воедино в настоящем псалме, и все молитвы, какие при каждом обстоятельстве приносимы были им Богу, приводя в один стройный состав, предложил людям единое полезное учение, и в сказанном им показывает, как можно преуспевать в деятельной добродетели».

Спешим при этом устранить могущее возро­диться помышление: псалом этот — для детского чтения и изучения; так к чему же нам, взрослым, и особенно многоученым, и заниматься им? — Но псалом этот изучался в детстве, а руководство давал на целую жизнь, и составлял не толь­ко руководство, однажды навсегда закончен­ное изучением, но и предмет для постоянного размышления, и средство для всегдашнего углуб­ления в тайны законоположения Божия. Изрече­ния псалма просты по форме, но не просты по содержанию. Начните разбирать повнимательнее, и вы всегда найдете нечто новое, назидательное, влекущее волю вслед стезей Божиих. Блажен­ный Августин свидетельствует, что он долго не мог взяться за толкование сего псалма, будучи поражаем его глубиною. «Сколько раз, говорит он, просили меня дать толкование его; и я брался было, но всегда отступал, видя, что это превышает мои силы; ибо, чем псалом этот кажется проще, тем оказывается на деле глубже; так что я и сказать не могу, сколько он глубок. В других псалмах есть темноты; этот же так ясен, что только читай или слушай: толковать нечего. А между тем я не могу сказать, смогу ли что сде­лать и теперь, приступая к беседам о нем».

После этого сомнения быть не может, что если и мужи ученые будут брать себе по стишку из этого псалма и поучаться в нем размышлени­ем в продолжение дня, то это будет очень похо­же на прорывание земли в том месте, где скрыто сокровище. Ройся только — найдешь. В каком бы кто возрасте духовном ни находился, всякий узрит должное и полезное себе. Блаженный Феодорит заключает мнение свое об этом псалме так: «Псалма сего достаточно к тому, чтобы желающих совершенной добродетели усовершить в ней, живущих в рассеянии возбудить к тщанию, упадающих в духе воодушевить, нерадивых ис­править, одним словом, против различных чело­веческих немощей дать всякого рода врачевство». Святой Афанасий Великий, минуя все внешние соприкосновенности этого псалма, смот­рит на него оком глубокого пустынника и гово­рит: «В псалме сем святой пророк описывает житие святых, подвиги их, скорби, труды, также восстания демонов, тысячи внушаемых помыслов, сети и прочие средства к уловлению, а вместе и то, чем святые одерживают победу: закон, словеса Божий, терпение, помощь свыше и, наконец, что последует за трудами — награды, венцы, возда-ния». Святой Амвросий пишет, что «и другие псалмы содержат нравственные уроки, но те суть, как звезды, рассеянные по небу, а этот, как солнце, изливающее в полдень обильный свет». Такое богатство псалма сего и расположило нас посвятить размышлению о нем достойное время и, что Бог пошлет, предложить то внима­нию богобоязненных и ревнующих о спасении своем христиан, в той уверенности, что это хоть какую-нибудь принесет им пользу. Святая Цер­ковь видимо желает, чтобы мы потверже знали и поглубже понимали этот псалом, положив чтение его на каждой повседневной полунощнице, когда освеженная сном мысль бывает способнее и жи­вее воспринимать, и глубже проникать.

Предлагая, однако ж, наши размышления, дол­гом считаем заявить, что тут мало что будет своего. Все будет заимствуемо у святых отцов и учителей Церкви, потрудившихся в толковании сего псалма. Святой Амвросий посвятил ему целую книгу; блаженный Августин в церкви все­народно предлагал о нем беседы; святой Афана­сий Великий, блаженный Феодорит, святой Иларий вели толкование его наряду с толкованием всех псалмов. Кроме них, советниками нашими будут: Зигабен Евфимий и Анфим, блаженней­ший патриарх Иерусалимский.

В изложении удержим разделение на восьми­стишия, подражая святому Амвросию и блажен­нейшему Анфиму, хотя этого нет ни в славян­ском, ни в греческом тексте, тем более что это не одно внешнее разграничение, облегчающее чтение и поддерживающее внимание и охоту, без влия­ния на внутреннее содержание. Думалось, что стихи каждого восьмистишия не представляют единства; но более внимательное исследование показало, что каждым восьмистишием заправляет одна мысль, на которую нанизываются стихи, как бисер на одну нитку. Само толкование и раз­мышление покажет, насколько это верно.

Какая же общая форма изречений в этом псал­ме? — Это не притчи, а молитвенные обращения к Богу. Каждый стих есть молитва, но все об одном — об исполнении закона Господня. Душа, сознавшая, что спасение только в Боге чрез исполнение святой Его воли, беседует с Богом, моля Его просвещать, вразумлять, укреплять, из­бавлять от искушений внутренних и неприятно­стей внешних, восстановлять от падений, избав­лять от врагов — словом, даровать ей, по милости Своей, быть благоугодною Ему. Повсюду идет речь теплая, обращенная к Богу прямо от сердца. Еще одно замечание. Воля Божия, для нас обязательная, в продолжение псалма выражается не одним словом. Кроме обычного выражения — закон, заповеди, встречаются названия — свидения, оправдания, словеса, судьбы, судьбы правды, путь, путь истины, путь заповедей, путь оправда­ний, стези заповедей, советы и проч. Каждое из этих названий означает все ту же волю Божию о том, как нам жить, или тот же закон, только в разных его отношениях. Если какое-либо из этих наименований будет давать какой-либо оттенок мысли, содержащейся в изречении, то это будет указано в своем месте.

Стихи   1 —  8

Стих первый

«Блажени непорочный в пути, ходя­щий в законе Господни».

«Путем, пишет Феодорит, здесь пророк именует жизнь, которую все мы проходим от рождения до гроба».

Непорочны в пути те, которые живут непорочно, уклоняясь от всякого греха. «Кто никогда ни в чем не грешил, говорит святой Афа­насий Великий, тот непорочен». Ходят в законе Господни те, которые, по выражению Феодорита, «жительству­ют сообразно с законами Божиими», исполняют всякую заповедь, какая ни встретится по течению жизни, не опуская ничего из сознанного обяза­тельным и ни от чего не отказываясь; иначе — которые делают всякое добро.

Таким образом, эти два пункта заповедуют то же, что в других местах пророк выражает сло­вами: «уклонися от зла и сотвори благо», отвечая на вопрос: «кто есть человек, хотяй живот, любяй дни видети благи?» (Пс.33,13,15) или кто в первом псалме сначала: «не иде на совет нечестивых», а потом: «в законе Господ­ни воля его».

Так вот кто блажен! Каким же блаженством? Внутренним или внешним, здешним или буду­щим? Если угодно Господу и не пагубно для человека, то дается и внешнее счастие; но внут­реннее блаженство неотъемлемо от чистой и богоугодной жизни, которая, при всех внешних лишениях и недостатках, всякому приносит мир и радость, истекающие из спокойной совести и непостыдного воззрения в лице Господу, напол­няет душу крепкою надеждою и возгревает в ней чувства, какие свойственно иметь детям к отцу. Такой человек всегда упокоевается в лоне промыслительной и благопопечительной любви Божией. Это — здесь; потому-то святой пророк и говорит: не «будут» блаженны, а «суть».

Что же будет — «не у лейся» (1Ин.3,2). Будет то, что и на мысль человеку не может прийти,— так оно полно,  высоко,  многоценно!   Но  путь тот же: непорочная жизнь по заповедям Господ­ним. Там — отечество; здесь — чужая сторона; жизнь — шествие на родину. Между тем, все живут; следовательно, все идут к концу, но не все шествуют на родину, не туда метят, не туда приводит их путь. О, когда бы «тако тещи, чтобы постигнутъ!» (1Кор.9,24). За чем же стало? Обещается бла­женство неизреченное; блаженства же кто не желает, кто не ищет, кто для него не жертвует всем? И мы грешные, грехолюбивые, ради чего любим грех? — Ради того, что чаем обрести в нем блаженство; и хоть он обманывает нас и, вместо блаженства, томит и мучит, а мы все в нем валяемся: авось дождемся блаженства! Да, дож­демся, как от репейника смоквы.

Блаженства все желают и ищут; оно есть дви­гатель всех деяний и предприятий человеческих, и больших, и малых. Но не все понимают, в чем оно и как к нему дойти, и даже понявши, не все так располагаются действовать, как нужно, чтобы достигнуть блаженства. В этом скрывается что-то непонятное. Человек осязательно терпит тут обман и даже некоторое насилие, и идет куда зря.

Блаженный Августин ведет об этом простран­ную речь. «Псалом сей с самого начала призы­вает нас к блаженству, предмету желаний всяко­го человека. Есть ли кто, был ли когда-нибудь, или будет ли такой, который не желал бы быть блаженным? Какая же нужда призывать к тому, к чему душа человеческая сама собою стремит­ся? Ведь когда кто призывает к чему, то склоня­ет волю того, к кому обращает речь, устремиться к предлагаемому им. Что же это с нами делают, убеждая возжелать того, чего не желать не можем? Не лишняя ли это речь? — Нет, не лиш­няя; блаженства все желают, но как его достиг­нуть — не все знают. Словами «блажени непорочнии» говорится как бы так: знаю, чего ты желаешь — ты ищешь блаженства, так, если хочешь быть блаженным, будь непорочен. Но в том-то и дело, что блаженства все желают, а того, без чего достигнуть нельзя желаемого всеми, желают очень немногие. Вот он и выставляет наперед всеми желаемое блаженство, и тут же предлагает непорочность чрез хождение в законе Божием, дабы чрез то, чего все сами желают, расположить и к тому, чего не все желают. Быть блаженным есть столь великое благо, что его желают и доб­рые, и недобрые; и то не дивно, что добрые ради его добры; но то достойно всякого удивления, что и недобрые недобры из желания быть блаженны­ми. И преданный чувственным удовольствиям, и ищущий богатства и почестей, и опутавшийся всякими пороками — все ищут блаженства. Вот этих-то блуждающих и ожидающих себе блажен­ства от  пагубы  и вызывает  на должный  путь Божественный сей глас, если только его услышат: «блажени непорочнии в пути, ходящии в законе Господни». Он гласит как бы так: куда идете вы? Вы гибнете, сами того не зная. Куда вы достигнуть желаете, туда идут не тою дорогою, какою вы идете. Конечно, вы желаете блаженства; но та дорога, какою вы идете, ведет в пагубу. Пере­станьте же искать такого великого блага на та­ком злом пути. Вот куда идите, вот какою дорогою шествуйте! Оставьте пагубу путей раз­вращенных, вы, которые не можете оставить же­лания блаженства. Напрасно вы мучитесь, стре­мясь туда, где вы только пятнаете себя. Не те блаженны, которые пятнают себя грехом и ходят в развращении века; но те, которые «непорочны в пу­ти и ходят в законе Господни».

И то правда, что путь этот притруден и многоопасен. Путь заповедей сам в себе чист; но идущие по нему идут непрестанно под дождем грязных брызг, которые если попадут, то не остаются на одной поверхности, а въедаются внутрь. Их приходится не стирать только и смывать, но вырезывать и выжигать. Святой Макарий изображает этот путь пролегающим среди терний и трясин, где скрываются гады ядовитые и звери, а по местам воткнуты копья и мечи. Сколько тут требуется внимания, напряжения, труда, борьбы! Посему-то слово «непорочни» в под­линнике есть то же, каким обозначают агнцев, назначенных для пасхальной жертвы. Это, между прочим, указывает на то, что вступившие на путь заповедей для того, чтобы быть непорочными, должны обречь себя, как на заклание. Только тот, кто в самом начале положил считать себя уже как бы умершим, возможет устоять против всех соблазнов и трудностей: потому что кто считает себя мертвым, тому что еще может встретиться невыносимое? Все такое меньше смерти. Вот это-то и значит, что Господь сказал: «иже хощет по Мне ищи, да отвернется себе» (Мф.16,24).

Если б можно было так, что когда сделал должное, а когда и нет, то было бы сподручнее. Но так нельзя; из такого действования ничего не выйдет. Это то же, что строить да разорять; уж идти, так идти. Греческое слово ходящие, дает мысль, что идущие идут не оста­навливаясь, не обращая ни на что внимания, не пугаясь преград, — идут, как течет какая-либо ве­личавая река, пока войдет в море. «Пророк, го­ворит блаженный Феодорит, ублажает тех, кото­рые неуклонно шествуют путем царским и, сле­дуя внушениям закона, не совращаются ни на правую, ни на левую сторону», а святой Амвросий продолжает: «Непорочно ходящий в законе Гос­подни не перестает никогда ходить этим путем, чтоб не перестать быть непорочным, не уклоня­ется ни на десное, ни на шуее (ни направо, ни налево), не озирается туда и сюда, не стоит неподвижно, словно ожидая чего, но шествует, «задняя забывая, в предняя же прости­рался», держа путь к известной цели, «к почести вышняго звания» (Флп.3.13,14). Вот чего надобно добиваться! А то многие начинают течь, но конца не дости­гают. «Не вступить только надо на путь, говорит святой Иларий, но и продолжать шествовать им до самой цели. Пока кто идет по пути, тот еще не достиг того, к чему стремится. Потому-то бла­женный Павел и говорит: «не яко достигохъ… гоню же…» (Флп.3,12). Вот и он стремился, и стремился так, что задняя забывал. Тот только и достигает блажен­ства, кто так устремляется надеждою в будущее».

Стих второй

«Блажени испытающии свидения Его, всем сердцем взыщут Его».

«Свидения» — свидетельства. Так называет свя­той пророк закон, потому что закон свидетель­ствует о воле Божией, о том, как говорит блажен­ный Феодорит, «чего хочет от нас Бог, как же­лает быть благоугождаем от нас и что воздает тем, которые следуют Его повелениям, и тем, которые не следуют». Свидениями, впрочем, называется здесь вообще слово Божие. Свидетель обыкно­венно говорит слово о том, чего другие не знают, с удостоверением, что говорит правду. Мир духовный и все тайны, касающиеся Божеского естества, мироздания, мироправления, искупления и возустроения всяческих (сотворения вселенной), для нас неведомы. Бог Сам дал о них свидетельство. В этом смысле свидения обнимают все словеса Божий, все Бо­жественное откровение. То и другое, — закон ли только разуметь, или все слово Божие, — называться свидетельством может и потому еще, что истина того засвидетельствована удостоверительно для всех, так что сомневаться в том не только неразумно, но и богоборно. Сам Бог торжествен­но изрекал закон; Духом Божиим движимые пророки истолковывали его, предживописуя и имеющее быть искупление всех; Сын Божий — Бог, воплотившись, возвестил явно об Отце и изъяснил волю Его и Свою, вступив с человече­ством в Новый Завет; Духом Божиим исполнен­ные апостолы возвестили эти тайны всему миру и во всем мире воздвигли единую Святую Церковь, хранительницу истины.

Таким образом, слово Божие — от Бога; сле­довательно, оно непреложно истинно, ибо Бог есть истина. Бог Самим Собою свидетельствует, что слово Его истинно. Но и дав слово Свое в руководство людям, Он не переставал, во все продолжение его существования на земле, свиде­тельствовать, что оно истинно непреложно, защи­щая и покровительствуя тем, которые испове­дуют истину его, и поражая наказаниями тех, которые против совести восстают на него. Осо­бенно же свидетельствует Он это тем, что людям, верным слову, дает испытать и ощутить сердцем все то, что обетовано верным слову в слове Божием.

Испытывать свидения Божий, закон или вооб­ще слово Божие можно или только умом, или не умом только, но и делом: первое предшествует вступлению на путь воли Божией, изложенной в слове, а другое последует за ним.

Предшествующее делу испытание слова Бо-жия — умовое исследование его и изучение, одно делается в видах только знания, а другое — в видах последования ему.

Можно изучать слово Божие и без следова­ния ему, если не по упорному противлению Божию званию, то по отлагательству дела, говоря в себе: теперь изучим слово, а по времени станем жить по нему. Такое голое знание слова Божия не может быть полно и удовлетворительно, пото­му что наибольшая часть истин его понимается уже после вступления на путь последования ему. По происхождению своему оно наиболее ограни­чивается теоретически — умовою стороною от­крываемого, даже и в тех предметах, которые ка­саются деятельности. И всегда путает, потому что построевать умом теории об открываемом в сло­ве Божием, без соответственной жизни, есть то же, что во внешних науках строить умозрительные системы без опыта. Пространно об этом голом знании и о путаниях его пишет святой Исаак Сирианин в своем послании к преподобному Симеону Чудотворцу: Остающиеся при одном этом знании, конечно, не могут быть названы блаженными. Напротив, такое знание скорее по­служит к осуждению их. «Раб, ведевый волю господи­на своего, и не уготовав, ни сотворив по воли его, биен будет много» (Лк.12.47). При всем том, и такое знание может быть спасительно, если слово Божие испытывается не злонамеренно, не с упорством, а с некоторым, хотя малым, сочувствием. Собираются исти­ны Божий в то же сознание, где присутствует и мрак грехолюбия, и суетность. Свет Божий не может не обличать этой тьмы, а совесть, внимая сему, не может не воздвигать голоса своего, вра­зумительного и понудительного. Придет момент, когда изучающий слово Божие умом и желанием обратится к указаниям его, и положит намерение следовать ему неуклонно. В таком случае все прежде собранные сведения из слова Божия послужат ему готовым материалом к образова­нию внутреннего человека, как для возбудивше­гося в семени ростка служат первою пищею окружающие его элементы в самом же семени.

Испытание слова Божия, в видах последования ему, одно бывает с тем, чтобы начать сле­довать ему, а другое — чтобы, начавши, лучше следовать ему. Слышит кто, что все, что он думает и что делает, ложно и худо и что истина содержится только в слове Божием, — берет сло­во Божие, читает, внимает, образумливается и решается следовать его указаниям и требовани­ям. Вслед за святым мучеником Иустином, сколь­ко было таких в Церкви Божией, которые, начав добре, потом совершенно очистились, стали сосу­дами благодати и прославляются ныне Церковию! И ныне они есть. Даже между христианами есть много совсем не читавших слова Божия и не знающих, что требуется от них святою верою и крещением; но когда, каким-нибудь образом, наведены они бывают на чтение его, просвещают­ся умом и сердцем и становятся непостыдными делателями в доме Божием. Но и тем, которые уже начали идти путем заповедей Божиих, нельзя оставаться без испытания слова Божия, потому что не вступить только должно на путь Божий, а следовать им до конца, и притом прямо, не уклоняясь ни туда, ни сюда. Вразумления же относительно сего негде взять, кроме слова Бо­жия. Потому-то, начавши следовать слову Божию, они никогда не выпускают его из рук, изу­чая его и питаясь им, и имея законом на всякое дело свое, предпринимаемое и делаемое ими, иметь свидетельство из слова Божия. Не умею­щие читать изощряют слух свой в храме Божием и, как птица по зернышку, собирают слова Божий, и, богатясь ведением его, день ото дня становятся премудрыми в слове, способными нередко на­учать духовной жизни и многоученых.

Кто же блаженны из всех их? — Блаженство испытующих свидения Божий начинается с мо­мента решимости следовать им делом. Хотя они не успели еще стать непорочными в пути и чис­тыми сердцем, как требуется первым стихом для блаженства, но они уже начали движение к бла­женству, начав искать Господа,— блаженны еще пока надеждою, которая несомненно вскоре при­ведет их и к действительному вкушению блажен­ства. «Таковые, говорит блаженный Августин, надеждою блаженны, подобно тому, как «блажени изгнани правды ради»,— не тем, что есть, ибо испы­тывают зло, а тем, что прибудет им: «яко тех есть царство небесное» (Мф.5.10). Если они надеждою блаженны, то надеждою можно быть и непорочным. Ибо в жизни сей, хотя бы со всем усердием старались мы ходить в законе Господни, но «аще речем, яко греха не имамы, себе прельщаем, и истины несть в нас» (1Ин.1,8).

Воистину же блаженны из испытующих свидения Божия те, которые самым делом испытывают все, что указано в слове Божием. И начав­шие следовать слову Божию не вдруг вводятся в опыты духовные. Вначале они неспособны к то­му: слишком много еще шума и смятения в душе и сердце их.  По времени же,  когда уляжется волнение, начинается и опытность духовная, с маленьких случаев и до больших. Чем дальше, тем больше; наконец, они приобретают и «чувства, обученные в разсуждении добра и зла» (Евр.5,14). Вот примеры: каемся, и получаем разрешение; но тут же дается и удостоверительное чувство помилования, хотя в силе оно приходит после трудов покаянных. Кто это ощутит, тот на деле испытывает, что есть отпущение грехов. Кто не знает, сколько благ Господь! Но иной вкушает и чрез вкушение уже ведает, яко благ Господь. Все мы молимся; но есть молитва, которая сама молится и увлекает вслед за собою всего внутреннего человека. Кто это испытывает, тот только и знает, что есть молитва. Сколько бывает внутренних изменений в человеке: то он в радости, то в печали, то в страхе, то в чувстве безопасности и надежды; но все такие чувства бывают и с правой, и с левой стороны. Есть радость о Господе и печаль по Богу; и есть радость и печаль поддельные. Есть страх Божий и надежда спасительная, и есть страхование пустое и надежда обманчивая. Все подобные проявления жизни в духе испытываются делом, изучаются опытно и, изученные, всту­пают в руководительные начала жизни. Чем же блаженны такие люди? — Тем самым, что испыты­вают; к ним-то тогда приложимо слово: «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк.17,21).

Но есть еще высшее испытание свидений Божиих; испытание делом принадлежит деятельной жизни; есть жизнь созерцательная, в которой и испытание созерцательное. Неуклонное испол­нение заповедей приводит к очищению сердца; сердце же чистое открывает уму окно в духов­ный мир, и он созерцает там предметы, как глаз смотрит на видимое во вне. Во всех писаниях отеческих упоминается, что деятельная жизнь по заповедям приводит к созерцанию и что ум, до­стигнув этой степени, созерцает тайны Божий. В чем это состоит и как оно бывает — ведают те, которые сподобляются сего. Примем это верою, так как это вообще свидетельствуется всеми, а что можно и в настоящем стихе разуметь это, положимся на многознающих мужей. Зигабен приводит следующие слова Евсевия на это мес­то: «Святой пророк идет вперед по порядку. Первые блаженные — непорочные в пути, никог­да и никак не соступающие с пути закона; это деятельные мужи. Вторые, востекши на высшую степень, бывают блаженны, так как не нрав только исправляют, но и созерцают глубины сви­дений Божиих; это — созерцательные».

С испытанием свидений пророк поставляет в непосредственной связи всесердечное взыскание Господа: всем сердцем взыщут Ею. Взыскание Господа начинается с того времени, когда начинает­ся чтение слова Божия,  в видах последования ему. Когда же кто решается следовать требова­ниям и указаниям его, тогда, вместе с тем, всту­пает он на стезю деятельного взыскания Его; и потом — какие степени проходит испытание сви­дений, вместе с ним проходит свои степени и взыскание Господа. Они друг друга возбуждают, поддерживают и оживляют. Но цель — взыска­ние Господа не в том только, чтоб искать и ис­кать; но, искавши, найти и, нашедши, пребыть с Ним и в Нем, обладая Им и будучи обладаемым от Него. Как только решается человек следовать заповедям, ища Господа, Господь принимает его. Но опять-таки искание Господа еще бывает сме­шано со многими другими исканиями, которые его перебивают. Когда же кто вступает в состо­яние опытности духовной — взыскание Господа выступает вперед и занимает преобладающее место: все другие искания ему подчиняются и им направляются; затем оно занимает все сердце и становится исключительным. Это уже в после­дних степенях деятельной жизни и в жизни созерцательной, отличительная черта которой —душа и Бог, и больше никого и ничего.

Приведем три свидетельства наших толковни­ков относительно этого взыскания. Всякий сам увидит, к какому состоянию какое из них относится.

Блаженный Анфим Иерусалимский говорит: «В этом стихе святой Давид показывает способ, как люди делаются ходящими в законе Господ­ни. Когда, говорит он, станут испытывать свидения Его; когда то есть трезвенным и чистым помыслом станут исследовать словеса Его, исти­на коих засвидетельствована и исповедана, — тогда и Господа взыщут не только знанием и по­ниманием словес Его, но и сердцем, любя Его и всегда творя угодное Ему».

Евфимий Зигабен пишет: «Кто читает закон и словеса Божий с углубленным вниманием и постигает духовное сокровище, сокрытое внутри, тот, в силу такого углубления, начинает от всего сердца искать Бога, узрев умно красоту Его и вкусив сладчайшего света Его. Тогда отрешается он от всего вещественного и услаждается Им единым».

Блаженный Феодорит уверяет: «Всесердечное взыскание возможно не всякому, а только достигшему самого верха добродетели; такой человек не делит уже ума своего на помышления о Боге и о чем-либо житейском, но всего себя посвящает Богу».

Стих третий

«Не делающии бо беззакония, в путех Его ходиша».

По еврейскому тексту стих этот читается так: «Такие не делают уже беззакония, в путях Его ходят». Не другая речь и в нашем тексте. Вместо «делающии» поставим «делая», на что дает нам право греческое слово, и получим: «не делая без­закония, они в путях Его стали ходить»,— стали ходить так решительно, что установились в этом хождении навсегда. Кто ж это такие? — Те, ко­торые дошли до показанных перед сим степеней, вступили в состояние созерцания и пребывают с Господом, взыскав Его всем сердцем и обретши -< Его. Что им приписывается? — То, что они, хра­нимые всеобъемлющею благодатию пребывающе­го в них Господа, никак не позволяют себе сде­лать что-либо неугодное Господу, оскорбить Его каким-либо беззаконием, но всегда неуклонно, и мыслию, и чувством, и делом, ходят в единых путях Божиих, не общих только, указуемых об­щими предписаниями, но и частных, определяю­щих всякую в жизни случайность.

Тут указывается высшее духовно-нравствен­ное состояние, в котором находились святые апостолы и после них многие равноапостольные мужи. К ним-то относятся слова апостола Иоан­на: «всяк рожденный от Бога, греха не творит, яко семя Его в нем пребывает, и не может согрешати, яко от Бога рожден есть» (1Ин.3,9). Возрождение зачинается в крещении, но в совершенстве является на после­дних степенях духовного преспеяния, когда внут­ри человека все бывает пожерто Господом (принесено в жертву Господу), и он является вполне обновленным, по образу Создавшего его,— является то есть в духе сыном Богу по явному в нем богоподобию. Святой апостол Павел определяет характер таких людей неподательною любовию: «кто ны», говорит он, «разлучит от любве Божия?» — Ничто, ни на земле, ни на небе, ни в настоящем, ни в будущем; потому что лю­бовь никогда не отпадает. Такие люди во всех путях своих «водятся уже Духом Божиим» (Рим.8.14,35) как это явственно оправдалось на святом апостоле Пав­ле, который о всех своих начинаниях и делах го­ворит: «не доволни есмы от себе помыслити что, яко от себе, но доволство наше от Бога» (2Кор.3,5); потому что Он есть «действуяй в нас, и еже хотети и еже деяти о благоволении» (Флп.2,13). Такие лица суть орудия Божествен­ного промышления о нас.

Таким образом, здесь слово «пути» означает не одни заповеди, но вообще пути промышления Божия, которыми определяется для всякого все наилучшее и спасительнейшее. Вся беда наша в том, что мы не попадаем на след промыслительных определений, а не попадаем оттого, что младенчествуем духом. Те же, которые взошли в эту меру, не только свое все видят, но и чужое. Умеют они определить самым точным образом, что кому, по намерениям Божиим, следует де­лать. Припоминаю, что к отцу Серафиму Саров­скому многие приходили с вопросами о путях жизни, и очень многим он определенно сказывал, какого пути держаться, чтобы не погубить души своей. Одной страннице сказал он: «Ступай, сиди дома и работай, и тем кормись сама да еще ми­лостыню подавай». Другому страннику, хотев­шему поступить в монастырь, он велел стран­ствовать, потому что жить в обители ему не спасительно. Для других он сказывал другое. И много бывало и есть таких зрителей путей Божиих. К такому совершенству и все мы предназна­чены и если лишаемся такого дара, то единствен­но по нерадению и беспечности, а более по грехолюбию; оттого много толчемся в жизни без толку, делаем и переделываем, идем и возвраща­емся, и разнообразно перекрещиваем пути жизни. Будем, по крайней мере, желать и молить Бога, чтоб Он не лишал нас таких мужей, которые могли бы видеть все пути Его, и как сами ходят в них, так и другим указывали бы их. Путь же к этому единственно тот, которым шел старец Серафим и подобные ему.

Святой Макарий спрашивает: «Могли ли апо­столы согрешать?» — и отвечает: «Не могли, но были, однако ж, свободны делать что хотели». Благодать не вязала их, но они сами не соглашались грешить. Вот его слова: «Согрешать они не могли, потому что, пребывая во свете и при такой благодати, не превозносились. Впрочем, утверж­даем, что благодать попускает и совершенным духовным мужам иметь свои изволения и воз­можность делать что хотят и преклоняться на что угодно. И самая природа человеческая, буду­чи немощна, имеет возможность уклоняться от сопребывающего с нею добра» (Духовные беседы, 27,11).

Блаженный Августин решает вопрос: «Каким образом святые, не делая беззакония, в делах Божиих ходят, между тем как истинно то, что «аще речам, яко греха не имамы, себе прельщаем и истины несть в нас?» (1Ин.1,8). Это недоумение, говорит он, решено апостолом Павлом, который говорит о грехах святых в своем лице: «не аз сие творю, ко живый во мне грех» (Рим.7,20). Если живет в нем грех, то как сказать, что он без греха? И, однако ж, он ходит в путях Божиих и не делает беззакония, ибо хотя и есть оно в нем, но не он его творит, а живущий в нем грех. Это решение, однако ж, таково, что рождает другое, более трудное, недоумение: как делает человек то, чего сам не делает? Потому что он сказал и то, и другое: и «не еже хощу, сие творю, и не аз сие творю» (Рим.7,20). Когда грех, живущий в нас, действует в нас, тогда не мы это делаем, как скоро наша воля не соглашается с ним и удер­живает члены тела от повиновения ему; ибо что грех делает в нас без нас, кроме одних приражений и приманок к непозволительному? Если не последует согласия на то воли, то некая страсть (affectus) хотя и бывает в движении, но ей не уступается никакое действие (effectus). Это пред­писал тот же апостол, когда сказал: «да не царству­ет грех в мертвеннем вашем тем, во еже послушати его в похотех его; ниже представляйте уды ваша ору­жия неправды греху» (Рим.6,12-13). Итак, грех действует в нас через греховные похоти, которых, если послуша­ем, то и будем действовать греховно. Если же, последуя апостолу, не послушаем их, то не мы уже будем это делать, но живущий в нас грех. Если бы мы не имели никаких таких непозволи­тельных движений, то ни мы, ни живущий в нас грех не делал бы ничего худого. Это движение непозволительной похоти, не слушаясь которой, мы не делаем ее, потому почитается нашим делом, что оно есть немощь не чужой, а собственной нашей природы; такой немощи совершенно изба­вимся мы только тогда, когда не душою только одною, но и телом станем бессмертны. Таким образом, мы и в путях Божиих ходим, не слуша­ясь похотей греховных, и не бываем без греха, потому что носим в себе похоти греховные. Еще вопрос: словами молитвы Господней: «остави нам долги наша» что мы просим отпустить,— дела ли, которые делаем, повинуясь похотям греховным, или самые эти похоти, которые не мы тво­рим, но живущий в нас грех? Я полагаю, что вина той немощи или болезни, из которой возни­кают греховные похоти, что апостол называет  грехом (Рим.7,7-15), вся прощена нам в таинстве крещения, со всем, что наделали мы до того, повинуясь ей словом, делом и помышлением; и после сего эта немощь нисколько не вредила бы нам, хоть и была бы в нас, если бы мы никогда ни в чем не слушались похотей ее, ни словом, ни делом, ни тайным согласием, пока, наконец, уврачевалась бы и она сама, и исполнилось в нас: «да приидет Царствие Твое». Но поелику «искушение есть житие человеку на земли» (Иов.7,1), то хотя мы и далеки от явных прегрешений, но случается, что увлекаемся вслед движений греховных словом, делом или по­мышлением. Бодрствуем мы против больших грехов, но прорываются, по какому-либо невниманию и неосторожности нашей, маленькие грехи, которые, однако ж, если собрать все, то они не могут не тяготить нас. Вот по при­чине их-то и те, которые всегда ходят в путях Божиих, молятся искренно: «остави нам долги наша».

Стих четвертый

«Ты заповедал ecи заповеди Твоя сохранити зело».

В трех предшествующих стихах святой про­рок указал общий очерк нравственно-религиоз­ной жизни, с чего она начинается, через что проходит и чего достигает. С четвертого стиха начинаются его богомысленные и молитвенные обращения к Богу по всем сторонам и всем частностям этой жизни.

На первом месте поставлено первое и глав­нейшее, именно, обязательство к «зелъной» (сильной) ревнос­ти о хранении заповедей, «зелъно» заповедуемых. Эта ревность есть неистощимый источник доб­рых дел и всей богоугодной жизни, есть купина, горящая в сердце и не сгорающая. Заградите источник — прекратится течение освежающей и оживляющей воды; подавите ревность — преста­нет всякое доброделание и всякая мысль о богоугождении. Погасите огонь — не станет ни света, ни тепла; погасите ревность — душа не будет лежать ни к чему доброму, совсем охладеет к жизни по Богу. По такой существенной важно­сти ревнования о хранении заповедей, прежде всего о ней и упоминает святой Давид. Но, чтобы поддержать ее, тут же напоминает он, что такая «зелъная» ревность потому обязательна, что сами заповеди «зело» (сильно, точно) заповеданы, «зельное» заповедание заповедей естественно вызывает и «зельное» хране­ние их. Слово «зело» блаженный Августин относит и к «заповедал», и к слову «сохранити», хотя очевидно более и прямее идет оно к последнему.

Таким образом, Бог «зело заповедал заповеди», то есть заповедал нам их не как нечто только более полезное и более гожее, а как дело существенно необходимое, без которого для нас неизбежна погибель. Вот вам тесный путь заповедей: идите им, и придете в живот. Но есть и широкий путь беззакония; если им пойдете, то он ввергнет вас в вечную погибель. «Зело заповеданы» заповеди и в том смысле, что Господь нигде и никогда не показал равнодушия к исполнению их; не мимо­ходом, так сказать, проговорил их, держа Себя потом так, что Ему как будто дела нет, исполня­ют ли их или нет; а, дав заповеди, ревнует о том, чтоб они были исполняемы. Для того и громы и молнии при законодательстве; для того угрозы и действительные страшные казни неисполните­лям и благословения исполняющим их. Потому-то святые Божий и исповедали, что Он есть «Бог ревнитель». К заповедям Своим вот в какое отношение ставит Он Сам Себя: «аще хощете и послуша­ете Мене, благая земли снесте; аще ли не хощете и не послушаете, мечь вы пояст» (Ис.1,19-20). Помяни изгнание из рая, потоп, Содом и Гоморру, пагубу египтян, истребление хананеев, плен вавилонский, разоре­ние Иерусалима и храма с рассеянием народа еврейского и многие подобные суды Божий на грешников, и ты не можешь не сказать, что Бог заповеди Свои заповедал «зело».

Если не станешь холодно относиться к таким событиям, то не можешь и сам не сделаться «зелъным»   ревнителем   хранения   заповедей.     «Зело» заповедавший заповеди Господь требует, чтоб и мы «зело» хранили их.

«Такое «зелъное» хранение, говорит патриарх Анфим, требует, чтобы мы со всяким тщанием и постоянным усердием, без ропота и рассеяния, хранили заповеди; не кое-как, прибавляет Феодо-рит, а во всей точности, — требует, чтобы мы не с рассеянною мыслию и беззаботным сердцем дей­ствовали в кругу заповедей, но всеусердно, со всем вниманием, тщанием и попечительностию исполняли повеления Божия, с благоговением к Тому, Кто дал их; только при этом наши дела послужат к нашему преуспеванию в вере. Если же мы будем делать их с нерадивым сердцем и умом, занятым другими помышлениями, то только внешне, членами тела будем исполнять долг, что, по причине сердечной небрежности, не имеет до­стоинства богоугодного действования», как заме­чает святой Иларий.

Таким образом, указание на «зелъное» хранение заповедей предостерегает нас не от явного нару­шения их, а от неисправного, неполного, неугод­ного Богу исполнения их и, следовательно, грани­чащего с их нарушением.

Больше всего погрешаем мы в этом отноше­нии бессердечностью. Дела исправны, но в них не бывает сердца, да и душа-то не всегда. Пото­му-то мы встречаем у святых учителей наших беспрестанное напоминание: смотри, чтобы где тело, там было и сердце с умом. Кладешь по­клон — и в сердце благоговейно падай перед Всевидящим и Вездесущим; подаешь милосты­ню — делай это с сердцем, обращенным к Тому, Кто готов невидимо принять ее, если так посту­пишь; прощаешь обиду — прощай, разумея ее как епитимию, посланную от Бога для исходатайствования тебе самому прощения. Так и во всем, во всех делах должно быть присуще истинное благонастроение внутреннее, от которого получа­ет всю свою цену и внешняя деятельность.

Великое наше насчастие, что мы все обращаем в форму и не только тогда, когда начинаем с формы, увлекаясь одним подражанием, но и тог­да, когда начинаем действовать с настоящим строем сердца. После нескольких приемов дела­ния одного и того же с участием сердца сердце начинает равнодушничать, мысль блуждать и дело делается только по форме. Этим недугом могут страдать все благочестивые навыки, даже те, которые сопряжены с своего рода трудами и тяготою в исполнении. Как же быть? — Никако­го против этого нет средства, кроме наложения на себя такого правила, чтобы всегда начинать только, не думая, что делаемое когда-либо было делано. Всякий раз, приступая к нему, приступай как в первый раз. Когда святой Павел говорил, что он простирается вперед, забывая все заднее, то хоть и не сказал он, что потому и стремится вперед, что заднее забывает, а в существе дела это так. Положивший себе такой закон приобре­тает навык все делать усердно, с сердцем и вниманием, и избегает того приговора, который изрекается в Апокалипсисе: «ни тепл ecи, ни студен, изблевати тя от уст Моих имам» (Апок.3,16).

То несомненно, что постоянное, горячее ревнование о хранении заповедей есть дело благодати Божией, она возбуждает его, она и хранит; но это не значит, что нам самим можно и руки опустить. Напротив, наш долг постоянно разжигать самих себя собранием разнообразных побуждений к хранению заповедей и обложением ими сердца своего. Это будет то же, что подкладывать дрова в горящую печь. Когда будет такое усилие с нашей стороны, то и благодать будет воздейство­вать, преврашая наше малое в большое; а когда не будет, то и благодать отойдет. Часто спраши­вают: от чего охлаждение? — Да всегда почти от того, что сознательно, по рассеянности, допущена небрежность в том деле к которому оказалось охлаждение. Это есть внутреннее наказание от вразумляющей нас благодати.

Стих пятый

«Дабы исправилися путие мои, сохранити оправда­ния Твоя».

«Исправилися» — стали прямыми, приняли пра­вое направление. «Путие» — все шаги мои, все на­чинания и предприятия, все, что ни замышляю делать, и внутренний строй, и внешние деяния. «Сохранити» — так то есть, чтобы я, восприяв эти оправдания в совесть, осуществлял их потом всею своею деятельностью, чтоб они составляли душу всех моих дел. «Оправдания Твоя», то есть то, что Бог почитает правым, «елика истинна, елика честна… елика доброхвална, аще кая добродетель и коя похвала» (Флп.4,8), или еще: «что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная» (Рим.12,2).

Таким образом, пророк выражает желание быть во всем исправным пред лицем Бога и всег­да благоугождающим Ему посредством хожде­ния во святой Его воле.

Но сила стиха сего не в этой исправности и богоугодности, а в воззвании: «дабы», которое, по святому Афанасию, употреблено вместо: «о, если бы; о, если бы исправились пути мои!» Не говорит: о, если бы «исправил» я пути свои, но исправились, какими — Господь весть судьбами. Этим выра­жается то, что хотя желание-то и есть, да сил нет. «О, если бы!» — это то же, что «помоги Господи, дай силу, ниспосли благодать Свою». Блаженный Августин говорит по этому поводу: «Иные дума­ют, что в стремлении нашем к святости вся помощь свыше ограничивается лишь сообщением нам ведения о заповедях, так что, познав их, мы без особой уже благодати, одними своими силами, можем исполнять их. Для вразумления таких святой пророк выражает здесь желание высшей благодатной помощи к хранению заповедей Божиих уже после того, как им приняты были заповеди Божий, о чем сказано в предыдущем стихе. Он как бы так говорит: «Я уже получил заповеди, которые Ты заповедал хранить «зело»; я знаю их; но «заповедь» Твоя «свята и праведна и блага»; я же продан под грех, который и «благим мне содевает смерть» (Рим.7,12-13), если не поможет благодать Твоя. Помоги же!»

Сказав впереди, что Бог обязывает нас к «зелъному» хранению заповедей, «зело» Им заповедан­ных, святой пророк не прибавил никакого заклю­чения, вроде, например, такого: «итак, будем рев­новать»; это он сам для себя изрек, молча, в сердце своем, давая пример сделать то же и всякому, самому же. Дело очевидное: Бог пове­левает — тварь должна повиноваться без рас­суждений. Но, понуждаясь на это, он встречается с шаткостию намерений человеческих, с немоща­ми и бессилием человеческой воли, опытно им дознанных, и вопиет о помощи свыше — благо­датной.

И это есть второй производитель деятельной богоугодной жизни, рядом со своею усиленною ревностию о том. Дело жизни богоугодной спеется обоими ими нераздельно. Ни благодать без наших свободных усилий не станет помогать, ни наши усилия ничего прочного произвести не мо­гут без благодати. Дело совершается при сочета­нии свободы и благодати. Не спрашивай, что больше, что меньше, что начинает, что последует, потому что этого не постигнуть нам; но просто содержи, что то и другое равно необходимо, когда одно без другого ничего в нас не может сделать.

Спеши поскорее выполнить, что от тебя зави­сит, подобно святому пророку Давиду, который сказал сначала о ревности, а потом воззвал и к благодати. Божие всегда готово, лишь бы мы бы­ли готовы. Потому-то и не усиливает он своего моления, а только взывает: «о, когда бы исправились пути мои!».

Припоминаются при этом сравнения, которые так пригодно подбирает святой Макарий для выяснения той истины, что ревновать — ревнуй, но помни, что без помощи свыше ни в чем не успеешь — ни в общем ходе жизни, ни в частных делах. Ищущий, но бессильный — это у него то больной богач, окруженный своими близкими, которому ни они со всем своим доброжелатель­ством, ни он сам со всеми средствами помочь не могут и вынуждены послать и сыскать врача, знающего дело; то дитя, которое есть ли хочет или  другого  чего желает,   будучи  не  в силах сдвинуться с места, кричит только, чтобы мать услышала; то имеющий нужду переплыть чрез реку, который ищет пригодного к тому судна. Всем этим убеждает он, чтобы мы не надея­лись на себя, а искали Божией помощи и благо­дати. Казалось бы, нечего и убеждать, и, одна­ко ж, на деле бывает так, что пока человек живет в нерадении, дотоле он чувствует себя сильным и держится той мысли, что ему стоит только начать, и все в себе он сам переправит. Даже начав дело исправления себя, все еще полагается на свои труды, все еще много приписывает своим усили­ям и многого ожидает от них. Уже довольно спустя, когда, добросовестно трудясь, увидит, что все как-то не спеется, он начинает переходить на надежду и предание себя Божию изволению и попечению, и опять-таки не вдруг, а понемногу, ибо все думается ему: на что же мне и силы? Наконец, уже выбившись из сил и не находя же­лаемого и ожидаемого, бросает он свои оружия и остается с одним воплем: «имиже веси судьбами, спаси мя!» — доходит то есть до того, в чем стоял святой пророк Давид, когда взывал: «о, когда бы исправились пути мои!»

Стих шестой

«Тогда не постыжуся, внегда призрети ми на вся заповеди Твоя».

«Не постыжуся» — не посрамлюсь, не буду при­стыжен тем, что начал и отстал, не доведя дела до конца. Что же начато? — Начато ревностное хождение во всех заповедях. Постыжается кто если или совсем перестает идти сим путем, или не все то делает, что должно. Перед кем стыд? — Пред совестью, пред Богом, пред ангелами, пред святыми на небесах и пред собором земных благоговейников, потому что живой союз со все­ми ими неотлучен от сознания ревнителя доброй жизни; он чувствует себя ходящим под взором их. Потому, сколько правое хождение веселит и ободряет, столько уклонение от пути истинного постыжает при мысли о том. Внутренний стыд — от уступок страстным внушениям и влечениям; внешний — от поползновения на дела неподоб­ные, высший — от того и другого. И не убежать от этого стыда, ибо тут совесть’, от которой ни заповеди ведомой скрыть нельзя, ни дела сделан­ного припрятать. Не то, чтобы вследствие сего и делать все лишь с тем, дабы не ударить себя в грязь лицом; но ведь и положение ударившего себя в грязь лицом довольно срамно и не может не остерегать. Человек — творение высшего дос­тоинства; этого он не может скрыть от себя, но это должно вести его не к тому, чтобы величаться, а к тому, чтобы держать себя по достоинству, что можно и без величания. Святой пророк говорит только, что пребуду на непостыдном пути, если буду призирать на все заповеди Твои, Господи.

Блаженный Феодорит пишет: «Плод законопреступления есть стыд. Так сказал и божествен­ный апостол: «кий убо тогда имеете плод, с нихже ныне стыдитеся?» (Рим.6,21). А исполняющие все Божий за­поведи имеют дерзновение в совести». Святой Амвросий выводит на среду прародителей и го­ворит: «Молись, чтоб исполнить тебе все запове­ди и не быть посрамлену. Уж был ты покрыт стыдом во Адаме и Еве; уже чувствовал себя обнаженным и спешил прикрыться листвием; уже подавлял тебя срам наготы, и ты покушался укрыться от лица Божия. Стало быть, знаешь, как тяжел стыд преступления заповеди: поза­боться же ходить во всех заповедях Божиих».

Но сила стиха сего в слове — «призрети». Сна­чала святой пророк указал возжелавшему по­жить богоугодно весь путь жизни, изобразив его начало, продолжение и конец; потом снарядил его в путь, возбудив ревность и облекши благо­датною силою; теперь дает ему напутственные наставления, то есть, что надо иметь, дабы пройти успешно начатый путь. На первом месте постав­ляет он строгое внимание; ибо «призрети» значит устремлять на что-либо взор, приковать его к то­му. Собранное внимание — условие успеха и во всяком деле. Кто руками делает, а мыслями блуждает, тот и не скоро делает и часто ошиба­ется; тем больше неизбежны остановки, пропуски и ошибки в нравственной деятельности, при рассеянности внимания. Вниманию много дела. Надо внимать и тому, что происходит внутри, и тому, как текут дела во вне, и тому, что миновало, и тому, что ожидается. В настоящем стихе святой пророк указывает на внимание к заповедям, внушая, что надобно вперить взор в заповеди,— и не постыдишься. Итак, прежде всего надо так настроиться, чтобы внимание исключительно было занято заповедями. Есть много дел, и человек неизбежно многоделен, но не все дела одного ранга: есть дела и приделки. Приделки делаются мимоходом, а дела со всем тщанием. Пророк требует, чтобы заповеди были главным делом, а все прочее — приделком. У кого что есть глав­ное, тот тем постоянно и занят,— ест ли, пьет ли, ходит или сидит, даже во сне то видит. Так и заповедями должно оковать все свое внимание, а прочее все иметь как мимоходное.

При этом само собою разумеется, что, вперив внимание в заповеди, надо не просто смотреть на них, а смотреться в них, как в зеркало. «В за­поведи Божий, говорит блаженный Августин,— читаешь ли ты их, или в памяти воспроизво­дишь,— надобно смотреться, как в зеркало, по апостолу Иакову, который при этом заповедует быть не слышателями только закона, но паче творцами» (Иак.1,22-23). Смотреться в заповеди, как в зеркало, надо для того, чтоб, увидев, каким должно быть, соответственно тому и настроивать себя. При посредстве заповедей надо вообразить норму богоугодной жизни и осуществлять ее, надо нари­совать идеал совершенства и копировать его в себе. Апостол Павел говорит: «теку не на безвестное» (1Кор.9,26). Он ясно видел, что выйдет из его трудов, чего достигнет, и тем воодушевлялся. Это и вся­кому надо иметь; и всякий, верно текущий, дей­ствительно имеет это. Святой Марк Подвижник говорит, что первый наш враг есть неведение, а второй — забвение. Забываем, кто мы и каковы должны быть, и предаемся беспечности. Слышатель забывчивый, который, усмотрев лицо свое в зеркале, тотчас забывает, каков он, не сделает никакого успеха в хождении по совершенному закону свободы (Иак.1,23-25).

Кто, таким образом, призирает на все запове­ди, тот никогда не возмечтает о себе и никогда не скажет: «довольно», а кто, вместо их, начнет всматриваться в то, что около его, тому трудно удержаться от самомнения. Впадший же в эту язву самодовольничает, останавливается, осужда­ет. За это отступает от него благодать; срывают­ся, как псы с цепей, страстные позывы; беспомощ­ный, если тут же не возвратится к покаянию и воздыханиям, предается в руки падения — и падает.   Вот и постыжение.   Кто призирает на заповеди показанным образом, тот до этого не дойдет,— не постыдится.

Стих седьмой

«Исповемся Тебе в правости сердца, внегда научити ми ся судьбам, правды Твоея».

Тут выражается второе требование для ус­пешного течения путем Божиим: научение или навык узнавать судьбы правды Божией и соответ­ственно тому действовать. Правда Божия — это заповеди: судьбы правды Божией — это Божий присуждения и определения, что, когда и как должно быть делаемо, дабы служить делу богоугождения и спасения, а не разорять его. Это определяется известным у святых отцов «рассуждением». Оно-то и есть второе требование для успеха в деле Божием.

Это рассуждение, или уменье определить, как в каком случае поступить наилучшим образом, приобретается не вдруг, а постепенно. Вначале приступающий к делу Божию обыкновенно сам не рассуждает, а все спрашивает у умеющих рас­судить, как это бывает и во всяких житейских делах и начинаниях. Но потом, при строгом вни­мании, о котором предложено в предыдущем стихе, и при опытах руководства, дела за делами, благоплодно совершенные, дают душе навык и самой определять кое-что. Навык этот растет вместе с преспеянием жизни и наконец устанавливается; приобретается внутренняя правота, которая прямо и верно определяет, что и как делать; дух правый обновляется во утробе, то есть в сердце очищенном.

Это рассуждение имеет два отправления: од­ним различаются помыслы, другим угадываются указания промышления Божия, то есть чего хо­чет от нас Бог тем или другим случаем и об­стоятельством, ибо все от Него, и все строится ко благу нашему, во спасение нам.

Кто хочет точнее узнать, что такое различение помыслов, тот пусть читает книгу ответов Варсонофия и Иоанна — прозорливых затворников. Относительно всякого дела помыслы могут дво­иться и троиться — по какому же поступить? Если бы выступал страстный помысл так, как он есть в сравнении с нестрастным, тогда опреде­лять было бы легко; но обыкновенно у того, кто стал внимать себе, страстные помыслы не явля­ются в своем виде, а всегда под благовидным прикрытием. Потому-то всегда есть опасность действовать будто по добру, а между тем это бу­дет по страсти. В помянутой книге всевозмож­ные случаи обсуждены богопросвещенным умом прозорливых старцев; там представлена подроб­ная наука, как угадывать судьбы правды Божией в этом отношении.

Второй предмет рассуждения — узрение промыслительных указаний во всем, касающемся нас, от мала до велика,  от влиятельных  на нашу участь событий в жизни до мелочных встреч,— основывается на той, несомненно истинной уве­ренности, что все, с нами бывающее, бывает по Божию изволению. Поставляя нас в те или другие обстоятельства, Господь ожидает, чтобы мы поступали достойно попечению Его о нас. Он везде есть, следовательно и с нами; а будучи с нами, смотрит, сумеем ли мы поступить так, как Он того желает. Состоя таким образом под испытательным и назирающим оком Божиим, мы не можем действовать как попало, а должны обсуждать, чего именно хочет от нас Бог в том или другом случае, и соответственно тому посту­пать. Строгое внимание к своим собственным случайностям и действование всегда в духе само­отверженной преданности в волю Божию дают, наконец, навык верно определять намерения Бо­жий о нас. Мирская мудрость называет подобное сему действование благоразумием, но рассужде­ние духовное нередко идет наперекор всем со­ображениям благоразумия человеческого; от того-то оно является иногда буйством (простотой, невежеством), будучи, в существе дела, мудрее всякой мудрости.

Так приобретается, наконец, как уже сказано, дух правый, или правость сердца. Тогда испове­дание Богу совершается уже в этой правости, так как она стала неотъемлемым достоянием. Испо­ведание Богу имеет много источников. Здесь не о них речь, а о качестве исповедания. Когда приобрету, говорит, навык узнавать судьбы прав­ды Твоей, или приобрету правость сердца, тогда и исповедание мое будет в правости сердца,— искренно, с детскою простотою и чистотою; или, как пишет блаженный Феодорит, «тогда в cocтoянии буду принести Тебе чистую песнь, когда познаю все суды Твои и буду жить согласно с ними». Почему так? — Потому, что и по внут­ренним движениям, и по внешним случайностям, при означенном рассуждении, он осязательно удо­стоверяется, что окружен всегда самым внима­тельным и благоутробным Божиим попечением, и вследствие того всецело предает себя в руки Божий, упокоеваясь в них, как покоится дитя на лоне матери. Так как все Божие идет во благо нам и так как это ощущается сердцем, то отсюда и непрестанное благодарение и славословие. Здесь — «исповемся Тебе» значит, как говорит Фео­дорит, — буду благодарить, или, как изъясняет Августин, буду славословить Тебя и за такое по­печение, и за самый навык — узревать судьбы правды Твоей.

Это исповедание может указывать и на то делание внимающих себе, которым они, сознавая, что состоят под всеблаговолительным попечени­ем Божиим, представляют Богу душу свою как она есть, со всеми немощами и недостоинствами, и молятся исправить их, если то угодно и как угодно всесвятой Его воле. Блаженный Анфим Иерусалимский разумеет здесь под исповеданием исповедь всех своих преткновений, от которых никто никогда не свободен, чтобы оказаться чис­тым и неукоризненным в день Страшного суда Божия, не в большом только, но и в малом. С этим граничит тот непрестанный вопль ищу­щих спасения, который выражают они словами: «имиже веси судьбами, спаси нас, недостойных!»

Стих восьмой

«Оправдания Твоя сохраню: не остави мене до зела».

Здесь выражается третье требование для ус­пеха в деле богоугодной жизни: мужество, с каким надлежит приступать к таковой жизни. Этими словами святой пророк выражает то же, что святой Павел: «вся могу о укрепляющем мя» (Флп.4,13).

Без мужества нельзя и начать такой жизни, так как она исполнена трудностей и окружена врагами спасения. Начинающий хоть и начинает только, но не безызвестен о том, что имеет встретить: не ласки встретит он, а рыкание львов, бросающихся поглотить его. У кого нет вооду­шевляющего мужества вступить в борьбу со все­ми этими противностями, тот с первых же шагов возвратится назад. У какого борца при одном взгляде на противников руки дрожат и подламы­ваются ноги, тот уже пал прежде начала борьбы. Так и в духовной жизни.

Где же взять такое мужество? — В уповании на Господа. Путь, на который вступают ищущие угодить Богу и спастись, есть путь Божий. Бог благоволит к нему, покровительствует всем иду­щим по нему и блюдет их. Все на этом пути уготовал Он в пособие им и ожидает только вступления на него, чтобы снабдить их всем нужным. В чувстве этой, всегда готовой свыше, помощи и говорит решающийся работать Гос­поду: «оправдания Твоя сохраню», только Ты не оставь меня «до зела». Это же внушает пророк и всем: «мужайтеся», говорит он, «и да крепится сердце ваше, ecи уповающий на Господа» (Пс.30,25).

Не оставь до «зела», то есть, «совсем». Бывают Божий оставления, испытательные и наставитель­ные, когда Господь отдаляет несколько благодать, или сокращает и скрывает действия ее, для ис­пытания и обучения произвола воли. Когда бла­годать приосеняет, тогда все спеется, и в помыс­лах, и в чувствах, и в делах. Человеческая не­мощь, нередко присвоивая это состояние себе, впадает в самомнение и самодовольство, и тем отступает от истины и кривит дело жизни. Чтоб этого не было или чтобы прекратить его, когда оно уже зачалось, благодать, попечительная о спасении ищущих Господа, желающая, чтобы всё они стояли в разуме истины и в правоте наст­роения,  отстраняется по временам и оставляет человека одного с своими естественными силами. Вслед за этим тотчас начинаются нестроения внутри и беспорядочность во вне. Внимающий себе не может не заметить оскудения, как разде­тый на холоде не чувствовать, что ему стало холодно, не может не разуметь и того, от чего это. Потому, если допущено самомнение, тотчас кается внутри пред Господом, а если не допуще­но, то исповедует свое бессилие. В том и другом случае приступает к молитве, и не отступает, пока не возвратится благодать и не восстановит его благонастроения; или, если это не удается, упокоивается в предании себя Господу, осудив себя, как недостойного, на такое состояние и вооду­шевляясь терпением нести его хотя и с болью сердца, но покорно, пока Господу угодно будет воззреть на него милостивым оком Своим и сно­ва просветить тьму его.

Совсем другого рода отступление наказательное. Там благодать хоть и прекращает свое дей­ствие, но сама тут и готова с помощию; а здесь она совсем отступает от человека и предает его падению его. Это бывает всякий раз, когда совер­шается смертный грех, и человек нераскаянно пребывает в нем, несмотря на вразумления; но если покается, то и он бывает принят снова в милость, смотря по покаянию. Петр пал и, пока­явшись, снова принят был в благодать; Иуда пал, но поелику не покаялся, то был совсем оставлен и погиб. Так благодать оставила и народ иудей­ский за противление Богу и богоубийство.

Вот для того-то, чтобы быть избавлену от такого страшного оставления, святой пророк и обещается, при всех других случаях оставления, пребыть терпеливым и постоянным хранителем заповедей Божиих. «Сохраню», — только не отступи от меня, не оставь меня совсем. Но так как ради грехов отступает благодать, то тут сокрыта и другая молитва: не дай мне пасть таким падени­ем, за которое праведно Ты оставляешь грешни­ков. А это то же самое, что — «оправдания Твоя сохраню», если Ты поможешь мне всегда хранить их. Не другой смысл может иметь и воодушев­ленное мужество вступающего на путь богоугождения. Не самонадеянность одушевляет его, а крепкое упование на Бога, при уверенности, что решается идти или идет уже верным путем, зная, что это оправдания Господни, которые правы, что это закон Господень, который непорочен, что это свидетельство Господне, которое верно (Пс.18,8-9). При та­кой уверенности он не может не чувствовать, что идет по твердой почве, что путь егочрсвещается свыше и ограждается сюду и сюду (с обеих сторон) безопаснос­тью.  Вот и мужество!  Вот и крепость сердца!

Пересмотрев, таким образом, все первое вось­мистишие, мы находим, что в нем один предмет — указание  основных   начал  богоугодной  жизни. Первые три стиха определяют степени, по которым восходит эта жизнь до последних своих высших совершенств; следующие два (4 — 5) обо­значают производительные силы этой жизни, как-то: «зельную» ревность и Божественную благодать; последние три (6 — 8) выясняют требования или условия к преспеянию в этой жизни: внимание, рассуждение и мужество в Господе. Тут вся нау­ка жизни истинно нравственной и духовной. Свя­той Амвросий, приступая к толкованию сего вось­мистишия, справедливо говорит: «первая литера «алеф», что значит наука» (По другим, алеф значит вождь. И это не против содержания сих стихов, ибо выраженные в них положения точно суть вожди в деле богоугодной жизни. — Авт.). Таким образом, внимательный читатель должен наперед содержать в мысли, что эти стихи совмещают в себе полную науку о нравственных началах.

Стихи   9  — 16

Изъяснение стихов первого восьмистишия шло без всякой натяжки, как это видит всякий. Это заставляет думать, что представляемое ими единство содержания не случайно, а преднамерен­но, то есть стихи эти писались и подбирае­мы были так, чтобы выражать одно — главные основы святой жизни. Хоть заключение от этого одного восьмистишия к прочим 21 и не слишком состоятельно, но мы не можем удержаться от предположения, что, может быть, и в них, при всей видимой разрозненности содержания сти­хов, всегда проводится одна мысль и что она намекается значением буквы, которою они на­чинаются. Делаем опыт над вторым восьми­стишием.

 Вторая буква «бет» значит «дом». Предполагаем, что в стихах его указывается, какой дом должны мы приготовить для заповедей, где и как упокоить их в себе. Руководясь этою мыс­лью, можем признать, что первым стихом указы­вается как дом для вмещения заповедей вся при­рода человеческая, и наипаче во время юности, когда она еще не успела испортиться; а последу­ющими стихами — по частям разные способнос­ти души: воля — стих 10, сердце — 11, ум — 12, слово — 13, чувство, вкус — 14, рассудок — 15, память — 16. При самом разъяснении очевиднее будет, как все это есть. А что душевные способ­ности могут иметь точно такое отправление в духовной жизни, указание на то находим в прит­чах, где говорится ученику премудрости: «ты же напиши я (заповеди) себе трижды, на совет, и смысл, и разум» (то есть на этих трех силах и дейст­виях души, и вообще), «на широте сердца твоего» (Притч.22,21). Написание это   означает напечатление,  приятие внутрь, как в дом.

Стих девятый

«В чесом исправит юнейший путь свой? Внегда сохранити словеса Твоя».

Еще не успел жить, а уж ему нужно исправ­ление. Это, впрочем, не то значит, чтобы пророк предполагал тут юношескую испорченность, а то, что юность — такой возраст, который на все го­тов, быстродвижен и неудержим в своих поры­вах. Он советует поскорее захватить эти порывы и дать им доброе направление. Чем же? — За­поведями Божиими. Заповеди да будут юному тем, чем бывает узда для рьяных коней.

По слову Божию, «от юности прилежит человеку помышление на злое» (Быт.6,5), если не руководить; а если поруководить, то против помышлений злых все­гда будут восставать добрые, и если дать юному хоть малый навык в добре, то добрые будут преодолевать злые. Премудрый говорит: «безумие висит на сердце юного» (Притч.22,16). Как гиря, тянет его к не­доброму возбужденность желаний при легкости понятий о жизни и последствиях тех или дру­гих дел. Можно отрезать эту гирю и привесить другую, которая будет тянуть его на противо­положную сторону, и тоже с неменьшею си­лою.

Неправо иногда говорят: «э, молодость! прой­дет!» Но опыты противного в нас и перед нами. Пора бы нам образумиться! Говорят, что скудель­ные сосуды навсегда сохраняют запах первого, пропитавшего их вещества. Таков и человек в нравственном отношении. Направление и навык первых лет или остаются, или отзываются во всю жизнь. Не то чтобы получивший доброе направ­ление не мог уже уклониться или худо направ­ленный исправиться: благодать сильна и этого последнего переломить, а грех, при нерадении, может попортить и первого; но хорошо настроен­ный юноша, когда случайно совращается, много-много и внутри себя, и в ранних навыках своих имеет воззваний и воплей, вразумляющих и осте­пеняющих его. И сколько надобно условий, чтоб он остался в зле навсегда! Такие скоро образум­ливаются и, когда образумятся, скоро успевают исправить и воссоздать разоренное. Худо на­строенные, особенно когда при страстных влече­ниях попортятся и понятия, не могут иначе возвратиться на путь добра, как особыми дей­ствиями Божией благодати, и притом всегда с бо­лезненными переворотами и переломами. Но так как на такие воздействия нет закона, ибо они от свободы Божией, и так как полное влияние их на человека подлежит разносторонним условиям, то и видим, что из худо настроенных вначале редко-редко кто возвращается к добру. Если же кто благодатию Божиею и обращается, то и начало этого обращения болезненно, и все последующее течение жизни исполнено борений. Правда, бла­годать все может. Мы имеем светлые примеры Моисея Мурина, Давида разбойника, Марии Еги­петской и других. Но лучше не искушать благо­дати Божией, потому что неисследованы пути ее.

Премудрый Сирах учит так: «чадо, от юности твоея избери наказание, и даже до старости обрящеши премудрость» (Сир.6,18). Воспринятые добрые начала, если строго держаться их, с течением жизни все боль­ше и больше будут крепнуть, расширяться в приложениях и займут, наконец, все исходища (источники) жиз­ни и обымут все ее движения и проявления. В старости такой муж совершен, силен словом и делом. Какое богатое наследство!.. «А яже в юно­сти не собрал ecи, како можеши обрести в старости?» (Сир.25,5) Так то благо есть, если человек «от юности возь­мет на себя ярем заповедей» Плач.3,27). Будем же молиться Подателю всякого добра, «да даст незлобивым ко­варство, отрочати же юну чувство и смысл» (Притч.1,4).

Вот мнения о сем святых отцов и учителей Церкви. Блаженный Феодорит говорит: «Юность непостоянна и удобопреклонна к пороку, потому что обуревается разными волнениями страстей; потому имеет нужду в путеводителе, который бы направлял ее к пристани. А это свойственно сло­весам Божиим, потому что они, отвращая от пу­тей противных, достаточны к тому, чтобы напра­вить на путь Божественный. Что для молодого коня узда и ездок, то для юноши — Божествен­ное слово*.

Святой Амвросий пишет: «Не только взять должны мы ярем слова, но взять еще в юности. Если возьмем поздно, то нам придется более нести очистительные труды покаяния за прошед­шее, чем услаждаться благодатию в настоящем. Предотвратим же это, проводя лета юности в благообразной исправности, чтобы каждый из нас в старости с доброю совестию мог при случае говорить: «Бог, Иже питает мя измлада даже до сего дне» (Быт.48,15), а не оплакивать с болезнию сердца прошедшие падения, вопия: «грехов юности моей и неведения моего не помяни» (Пс.24,7). Этот последний врачует свои болезни, а тот исповедует силу здравия. Тому, кто берет ярем доброй жизни по прошествии лет юности, добро совершенное дается не вдруг, пото­му что его поджигают страсти, волнуют грехов­ные навыки и пути заблудные не допускают его быть постоянным. Долго надо бороться такому человеку, чтобы подавить и искоренить зло, все­янное в юности и устаревшее». Святой Иларий учит: «Трудно отставать от навыков, отрывать­ся от того, с чем сроднишься, и разрывать узы содружества. Лучше являться пред Богом чисты­ми не в силу отпущения грехов, а по самому неведению зла (неиспытанию страстей); зная это, пророк Иеремия, для восприятия ига заповедей, не ждет лет охладевшей старости, когда страсти замирают уже сами собою от пресыщения. Дол­голетнего воина желает он, желает, дабы раб Христов и вспомнить не мог, чтобы когда-нибудь побежден был грехом. В том, кто уже в старости берется за добрую жизнь, есть, конечно, дар сни­сходительного всепрощения падений, но нет уте­шений, которое доставляет добрая совесть воспо­минанием о подъятых подвигах».

Столько-то необходимо юнейшему исправить рано путь свой! Успеть в этом он может, по ука­занию пророка, сохранением заповедей, или оп­равданий Божиих. Сохранить не то значит, говорит блаженный Августин, чтобы заучить и содержать в памяти, а то, чтобы исполнять их делом. Пусть каждый член тела и души возьмет свою заповедь и проникнется ею так, чтобы после он и двигаться не мог иначе, как по такой именно заповеди. Каждый член тогда сделается храни­лищем и домом своей заповеди, а все естество человеческое ~ домом всех заповедей. Так юно­ша сделает естественно исправным путь свой и вместе с тем даст ему доброе направление и на все последующее время жизни своей, только еще начинающейся.

Стих десятый

«Всем сердцем моим взысках Тебе: не отрини мене от заповедей Твоих».

Сердце, ищущее Господа, есть, в частности, первый в существе нашем дом для заповедей. О сердце говорится и в следующем стихе, но не в том же значении. Надо знать, что в древности сердцем означали всю внутреннюю жизнь, и по­тому, чтобы отличить, какая именно сторона этой жизни в каком месте разумеется под ним, надо обращать внимание на то, что ему придается. В настоящем месте придается ему искание, стрем­ление , деятельность. Деятельная сила в душе есть воля — способность деяний, начинаний, пред­приятий. Посмотрите на себя с минуты пробуж­дения до засыпания, и вы увидите, что как ум постоянно занят помышлениями, так и воля дея­ниями и начинаниями; минуты не проходит без дела: то одно, то другое. Но можно действовать как попало, без разбору, и можно действовать разумно, сообразно определенным целям; можно действовать по самоугождению и человекоугодию, и можно действовать по требованию долга, заповедей, воли Божией. Пророк делания свои ведет по заповедям, как это видно из прибавляемого прошения: «не отрини мене от заповедей». Целию же следования во всем заповедям он поставляет ис­кание Господа; он говорит: «Всеми начинаниями и деяниями воли моей, которые всегда стараюсь я вести по заповедям Твоим, ищу единого Тебя, Господи». Дела и начинания — внешняя дея­тельность; внутренняя сторона каждого дела и начинания есть заповедь, выражением которой они служат; душа же всех дел и начинаний — искание Господа.

Таким образом, первый дом заповедей — на­чинания воли. Припоминаю ответ святого Анто­ния на вопрос «как спастись?»; «Что ни дела­ешь, сказал он между прочим, имей на то сви­детельство Писания». Это все равно — что ни делаешь, делай по сознанию, что того требует заповедь Божия; и притом, что ни делаешь,— даже ешь ли ты или пьешь,— все твори во славу Божию, как заповедал апостол (1Кор.10,31). А как сделать, чтобы все у нас шло по заповедям, тому научат внимание и рассуждение, о которых говорилось в предыдущем восьмистишии. Сядь и рассуди, и при свете заповедей Божиих определи, как тебе следует действовать во всех обстоятельствах и случайностях именно твоей жизни, и потом уже не отступай от этих определений, и будешь все­гда ходить по заповедям и в воле Божией, будешь всем, и большим и малым, угождать Богу, приближаться к Нему, искать Его,— и обретешь наконец.

Поставив, таким образом, законом для себя каждый шаг свой, каждое дело и начинание вести по заповедям, пророк молится; «не отрини мене от заповедей Твоих». Что тут за мысль? Неужто Бог отревает кого-нибудь от заповедей? — Да, воз­можно и по отношению к заповедям Божиим держать себя так, как держат себя иные в отно­шении ко храму. В храм Божий зовут, а не гонят из него.  Между тем некоторые так поставили себя в отношении к нему, что Спаситель — во­площенная кротость — вынужден был взять ве­ревку и выгнать их из храма. Представим себе, что возделывание заповедей то же, что возделы­вание виноградника; приглашаются делатели и делают; но приходит хозяин и, заметив, что иной не столько делает, сколько портит, говорит ему: «Ты, брат, поди-ка отсюда; я не хочу, чтобы ты работал, потому что ты только портишь». И тем с большим ударением скажет он это, если рабо­чий не раз уже оказывался дурным работником. Так и в отношении к заповедям: есть делатели непостыдные, есть делатели и никуда негожие: то ленятся, то пропускают многое из должного, то делают не для Господа, а по самоугодию, или чаще по человекоугодию; то делают рассеянно, кое-как, то с ропотом и неудовольствием, то с гордостию и самодовольством. Все такие делате­ли только портят дело, а не делают, и поистине до­стойны отриновения. Как же бывают они отреваемы? — Конечно, не бичом, а отъятием благово­ления. Настоящие делатели заповедей получают внутренние утешения, чувствуют Божий покров над собою, испытывают Божие вспоможение; неисправные же делатели лишаются всего этого, а будучи лишены этого, уже не в силах исполнять заповедей, и потому совсем опускаются и пре­даются порокам. Таким образом, «не отрини мене от заповедей» есть то же, что — не лишай меня Твоего благоволения и Твоей благодатной по­мощи, ибо если лишишь, то это будет для меня то же самое, что отгнание от делания запо­ведей.

Почему же пророк выразил так свою мысль? — Выражение это взято от чувствований кающегося. Кающийся, особенно несколько раз падавший и нарушавший обеты свои Богу, при­ступая к Нему, не может не сознавать своей оплошности, и хотя верует в милосердие Божие к кающимся, но не может не приходить иногда к помыслам: «А что, если Бог не хочет больше ме­ня принимать, изверился во мне и никакого не обращает на меня внимания, как ни бейся?» Особенно естественны такие помышления, когда долго не видится никакого плода покаяния. «Бросил меня, думает не хочет воззреть на меня милостивым оком Своим!» А Бог делает это для того, чтобы сильнее разжечь покаянные чувства и из них выделать сильней­шую решимость быть уже всегда верным испол­нителем заповедей Его.

Можно всему стиху сделать такой перифраз: «Ты, Господи, требуешь, чтобы мы все дела свои и начинания вели по заповедям Твоим, и в этом образе действия не другое что имели в мысли, как снискание Тебя единого. Кто не будет так действовать, того Ты не принимаешь и никакой помощи тому не оказываешь. Вот я всем сердцем моим, всеми делами и начинаниями воли моей, которые все веду по заповедям Твоим, Тебя единого ищу: не лиши же меня Твоего благово­ления и Твоей благодатной помощи, иначе выбь­юсь из сил и брошу. Я имею то, что требуется от меня; не лиши меня и того, что Ты обетовал от Себя». Это похоже на то, что сказал Господь: «имущему дано будет и преизбудет; от неимущаго же, и еже мнится имея, взято будет от него» (Мф.25,29). Святые Амвросий и Иларий пространно выясняют имен­но эту мысль. Решимость быть всегда верным заповедям и в исполнении их искать единого Господа делает из души крепкий сосуд, достой­ный приятия Божией благодати, которая имею­щим такое настроение всегда и дается, и силою своею делает то, что они всегда, самым делом, являются верными заповедям, как вначале хотят быть верными Ему только в намерении. Настро­ение — это словно магнит, привлекающий боль­шее, или капитал, на который можно закупить все потребное с избытком.

Стих одиннадцатый

«В сердце моем скрых словеса Твоя, яко да не согрешу Тебе».

Сердце, покоющееся в себе, как сила любви, есть, в частности, второй дом в естестве нашем для заповедей. Можно исполнять заповеди офи­циально, можно исполнять их по расчету или по ригористическим урокам рассудка, без участия во всех таких случаях сердца. Пророк говорит здесь: «я не так действую; заповеди для меня не внешняя, определяющая власть: она во мне; я принял их в сердце и возлюбил их. Действуя по ним, я действую по сердцу и, действуя по сердцу, действую по ним».

Если возьмем при этом во внимание притчу Спасителя о семени слова, то настоящим местом будет выражаться не то семя, которое пало при пути или на каменистой почве, а то, которое па­ло на доброй земле и принесло плод во сто, шестьдесят и тридесять крат. «Скрытое в глуби­не сердца, говорит святой Афанасий Великий, оно не боится похищения от врага, или, прозябнув, пожжения зноем напастей и противностей». Глу­боко пустило оно корни, и исходящее из не­го произрастение богоугодной деятельности пол­но жизни и крепости. Какой член нежнее серд­ца? А между тем ничего нет надежнее того, что идет из сердца. Когда заповеди в сердце, то исполнение  их   идет  неопустительно  и  притом в самом благообразном и привлекательном виде.

Великое совершенство — иметь заповеди скрытыми в сердце! Надобно, однако ж, знать, что это совершается не так скоро, как скоро говорит­ся и даже как скоро образуется желание того. Сердце ближе и сочувственнее страстной сторо­не. Для того чтоб оно, отрешившись от нее, об­ратилось все к заповедям, надо его преобразо­вать: одно из него исторгнуть, а другое внедрить. Заповедь говорит: будь смиренномудр, кроток, правдолюбив, чист, миролюбив, терпелив и проч., а сердце то гордится и тщеславится, то гневается и ненавидит, то пристращается и похотствует, то вздорит и ропщет и проч. Пока оно таково, нель­зя сказать, что в нем скрыты заповеди, потому что, если б это было, то не только дел, но и чувств и помыслов, противных заповедям, не было бы внутри.

Как же преобразовать сердце? — При усерд­ном желании, трудом и терпением. Но надо за­метить, что труд — наш, а самое дело преобразо­вания — от благодати. С самого начала, как только решит кто содевать свое спасение бого­угодною жизнию,— совесть тотчас принимает к исполнению все до одной заповеди, и большие, и малые, и требует этого от всего человека и от всех его сил или членов, которых касается изве­стная заповедь. Обычный ход дел наших таков: мысль, сочувствие, желание, дело. Сочувствие стоит на переходе к желанию, а желание предше­ствует делу. Положим, приходит нуждающийся: совесть тотчас требует удовлетворить его, но сердце, не знающее еще сладости доброделания и не отставшее от любостяжания, не изъявляет должного к тому сочувствия и идет наперекор. По причине несочувствия не рождается и жела­ние, а без желания и руки опустились. Так в этом случае, так и во всех других. Сердце по природе сластолюбиво. Пока оно не вкусит от чего-либо сладости, до тех пор не может иметь к тому сочувствия. Не было у человека досто­должного делания по заповедям — сердце и не знает сладости в этом; потому-то и тогда, когда человек уже решился делать все по заповедям, сердце не изъявляет к тому сочувствия, и, таким образом, прекращает и самые дела по заповедям, и, следовательно, само себя лишает возможности вкусить сладость от делания заповедей. Как же быть? — На первых порах надобно действовать наперекор сердцу, по одному требованию совес­ти, силою воли разумной, подкрепляемой благодатию Божиею, нагибая себя, так сказать, на дела­ние заповедей, как гнут нагретую трость, когда это нужно. Святой Макарий Великий многократ­но повторяет уроки, что, кто хочет успеть в доброделании, тот должен нудить себя на всякое доброе дело, наперекор сердцу, уверяя, что дело, которое мы делаем вначале с самопринуждением, слюбится ему, и мы начнем его делать уже по сочувствию к нему сердца, потому что оно стало находить в том удовольствие.

Поступая так в отношении к одной, другой, третьей заповеди, исполнение которых будет встречаться по течению нашей жизни, человек приучает сердце находить в них сладость, посе­ляет в нем сочувствие к ним, или, что то же, самые заповеди вселяет в сердце и скрывает их в нем. Чем больше трудов и опытов исполнения заповедей, тем большее число их переходит в сердце, а наконец и все они находят там жили­ще себе. Такой человек может тогда исповедать: «В сердце моем скрыл я все заповеди».

«Так, значит, это все свои труды, а благодать-то где же?» — Труды точно свои, но плод произ­водит благодать. Благодать с минуты обращения и принятия таинств крещения или покаяния уже присуща человеку, но входит в существо его и проникает силы его не иначе, как вслед за на­пряжением усилий человека. Когда человек сде­лает все свое, тогда приходит благодать и совер­шает то, чего он сделать не в силах. Привить заповедь к сердцу так, чтобы она неисходно там была и заправляла самим сердцем, это уж дело благодати. Сам человек, сколько бы ни трудился, сделать этого не может. Таким образом, при всех трудах человека, преобразование сердца совершается благодатию, и только ею одною. Вот где существенное различие христианина от языч­ника.

Но и без трудов и подвигов в делании запо­ведей благодать не станет ничего прививать к сердцу, оставляя его таким, как оно было, со все­ми страстными вкусами и влечениями, хотя чело­век такой и крещен, и принимает другие таин­ства. Вот где разница христиан, проходящих тру­женические подвиги, и христиан, не считающих необходимым стеснять себя, хотя и ведущих себя честно! Закон духовной жизни таков: на что нет подвига, того и благодать не дает, хоть и с одним подвигом ни в чем не успеешь.

Когда, таким образом, к сердцу будут привиты все заповеди, так что они составят существенное его содержание, тогда и сердце, вместе с совестию, станет требовать исполнения их. Как вначале оно во всем поперечило совести, так теперь ста­нет вторить его требованиям и влечь к делам, предъявляемым известною заповедию. Вот поче­му пророк и сказал, что он скрыл в сердце своем слова Божий, чтоб не согрешать перед Ним. Сердце, говорит Зигабен, само уже не допускает до того. Пророк указывает, что принял самый надежный способ к тому, чтобы не оскорблять Бога нарушением Его заповедей, а чрез это и всем внушает: «Хотите не прогневлять Господа грехами — скройте заповеди Его в сердце». Но, конечно, здесь же подразумевается и тот урок, что если возжелаете достигнуть сего, то надобно употребить и те приемы, какие оправдала духов­ная опытность потрудившихся в том.

Стих двенадцатый

«Благословен  ecи  Господи, научи мя  оправданием Твоим».

Третий в естестве нашем, в частности, дом для заповедей есть богонаученный ум. Научи, дай по­нять,  сообщи  и  умение действовать,  дай уму моему знать заповеди и все относящееся к ним,— и видеть, как в каком случае должно мне дей­ствовать, чтоб ум мой был светом, освещающим пути жизни, и верным руководителем по ним; особенно благоволи, дабы в уме моем не было шатких колебаний, предположительных мнений, а все утверждалось на непоколебимых убеждениях.

«Научи оправданиям», или заповедям. Когда дей­ствуют, можно одни заповеди иметь во внимании; но когда хотят познать заповеди, тогда нельзя ограничивать своего взора одними заповедями, а непременно надо обозревать всю область истины, чтоб заповеди в уме не висели ни на чем, или не были насыпаны в него, как песок, бессвязно, но входили как необходимый элемент в состав исти­ны и сочетавались с  ним живым союзом так, чтобы нельзя было коснуться одного, не колебля вместе с тем и всего.

В христианстве пути жизни освещаются исти­нами о триипостасном Божестве, Творце и Промыслителе, о падении, о Божием благоволении восстановить падшего, о снисхождении единород­ного Сына Божия на землю воплощением, о совершении Им нашего спасения Своими страда­ниями, смертию, воскресением и вознесением, о ниспослании Божественного Духа на святых апо­столов, устроивших на земле Церковь Христову и учредивших в ней таинства для освящения благодатию всех верующих, и, наконец, о воскре­сении, суде и будущем всеблаженстве верных и неописанных мучениях неверных. Все эти исти­ны то же для духа, что воздух для тела. Как воздух, приемлемый легкими, проходит по всему телу в крови и все оживляет, так и эти истины, будучи приемлемы верующим умом, проходят по всему составу духовной жизни и все в ней оживляют собою. От них и зарождается эта жизнь, ими руководится и в них зрит конец свой.

Жизнь духовная начинается с сознания паде­ния и невозможности восстать самому. Это ведет к покаянию и прилепляет к Господу, как единому Спасителю. Отсюда обет и решимость быть вер­ным Ему и вести непримиримую борьбу со всем, что восстает внутри и что встречается во вне противного тому, чего требует от нас Спаситель. Отсюда упование, что, несмотря на немощь есте­ства нашего, Господь проведет верующего чрез все искушения и введет, наконец, в вечное Цар­ство Свое. Отсюда терпение и безжалостный к себе труд над собою в очищении себя и исправ­лении в себе неисправного, чтобы во всем пред­ставить из себя непостыдного делателя. Отсюда вера, что, спострадая таким образом Господу, приобщаются светлого живота Его и здесь, хотя еще в предначинании и предызображении. Все это вытекает из основных истин христианства и составляет основу богоугодной жизни. Тут сущ­ность христианских наших оправданий, и отсюда, наконец, развивается и вся система христианских заповедей.

Скажут: «Кто ж этого не знает и к чему мо­литва «научи»?» — Но есть знание голое, чисто умовое, которое никогда не восходит дальше предположительных воззрений, и есть знание живое, жизненное, в котором всякая истина так­же тверда, как уверенность в своем существо­вании. Это свойство сообщается ему живым убеждением, которого не колеблет и самая смерть. Молясь научи, пророк просит, чтоб Господь все истины, и теоретические, и практические, так срод­нил с существом его, чтобы как не может усом­ниться он ни на волос в своем существовании, так чтобы никогда не мог допустить в себе и тени сомнения в этих истинах. В этом и состоит проч­ность богоугодной жизни. Как нельзя идти по тонкой, колеблющейся доске, потому что закру жится голова и упадешь; так нельзя вести жизнь должную тому, у кого в голове непрестанно воз­никают предположения: «Да полно, не вот ли как надо? Не лучше ли вот этак? Да ведь и вот как можно!» А кто, совсем поколебавшись в не­которых истинах, думает по-своему устроить жизнь богоугодную, тот похож на человека, кото­рый, строя дом, кладет между здоровыми венца­ми и гнилые. Снаружи такой дом представляется и новым, и прочным, а на самом деле обречен уже падению; так точно и жизнь такая только с виду добра, но уже несет в себе свое осуждение. Таким образом, вот в чем сущность прошения! Пророк просит, чтобы в нем не было никаких колебаний, но чтоб он ходил среди этих истин, как тот человек, который, вышедши на улицу, чувствует, что земля под ним есть и что он стоит на ней твердо, есть и все окружающее его, есть и небо над ним,— и на мысль ему не может прийти, чтобы во всем этом чего-нибудь не было. Но как же пророк просит об этом после того, как уже скрыл в сердце словеса Господни и все начинания свои ведет по заповедям, ища единого Господа? Так действовать нельзя без ведения, о котором он просит только теперь — Но и в тех своих добрых навыках, в ведении всех дел и начинаний по заповедям и в любви к ним разве установился он вдруг? Приступая работать Гос­поду, он не имел ни того, ни другого; сознавая же необходимость того, конечно, молился: «Господи, дай мне все дела вести по заповедям! Господи, склони сердце мое возлюбить заповеди!» Гос­подь услышал молитву его и даровал ему проси­мое. Там он выражает то, что возымел уже в конце трудов, а здесь указывает на то, что бывает в начале искания сего блага,— ведение с убеж­дением. Он как бы внушает: «я сказал — взыс­ках, скрых…», но не подумал бы кто, что это вдруг так и сталось, — нет, предшествовали тому труд и молитва. Дело шло так, как я выражусь сейчас в отношении к приобретению ведения: «благословен еси Господи, научи мя оправданием Твоим».

Этим последним благом преобразуется ум, а двумя первыми — воля и сердце. Замечательна последовательность! Она взята с жизни.   Ум один никогда не знает вполне истины; она всегда у него в виде предположительных воззрений. Исключая  чрезвычайных   Божиих воздействий на душу, и богоугодная жизнь обыкновенно начинается при таком состоянии ума. Но потом, вместе с жизнию, эти воззрения начинают пере­ходить в живые убеждения: они зреют, множатся и расширяются по мере навыка воли вести дела и начинания свои по заповедям и по мере воз­рождения сочувствий сердца к заповедям.  Исполняются ли последние — полнота водворяется и в первых. Впрочем, строго судя, нельзя сказать, что впереди и что позади: они все вместе зреют, не отставая друг от друга. Строит же это внут­реннее здание Господь благодатию Своею, при всевозможных, без жаления себя, усилиях со сто­роны человека,— строит жилище, в которое, на­конец, Он приходит и вселяется с Отцом и Ду­хом Святым, как Сам обетовал: «к нему приидем и обитель у него сотворим» (Ин.14,33).

Стих тринадцатый

«Устнама моими возвестих вся судьбы уст Твоих».

Это четвертый в существе нашем дом для заповедей Божиих — слово, потому что оно есть дом мысли и чувства. Так как у пророка уже все внутри занято заповедями Божиими, уста же изрекают только то, что есть внутри, то, как ни заведет он речь, она сама собою вся идет у него только о заповедях Божиих. «Возвестих» — возве­щал, возвещаю и буду возвещать. Я таков, что то и дело возвещаю и не могу говорить ни о чем другом, как только о судьбах Твоих, и о предме­тах посторонних я рассуждаю не иначе, как в том же духе.

Пророк говорит тут, как о деле, уже устано­вившемся в нем, давая нам урок, какие речи вести при встрече друг с другом, во взаимном собеседовании. Если же в Ветхом Завете Божес­кое так сильно занимало богобоязненную душу, не тем ли более должно оно занимать христианина, когда Бог несравненно большее и осязательнейшее явил к нам приближение Свое в воплоще­нии Бога Слова и в ниспослании Святого Духа, силы Которого и действуются в нас по вере ве­рующих? Но так ли это на деле? Случись какое-либо чуть-чуть выдающееся событие в житей­ском или гражданском быту — у нас умолку нет, только и речей, что о нем, хоть бы оно совсем нас не касалось; а дивное дело спасения, Богом для нас устроенное и в каждом из нас долженству­ющее действовать, не занимает нас нисколько. Обойдите нарочно целый город — вы нигде и слова не услышите о том, и если сами заведете речь, то ее постараются замять и обратить на другой предмет. Таким образом, если судить о нас по тому верному началу, что от полноты сердца уста глаголют, то можно подумать, что в сердце у нас совершенная пустота и что дело Божие не принялось в нем и не оставило ника­кого следа. Что же такое после этого крещение наше? Что столько раз повторяемое говение, исповедь и причащение Святых Тайн? Что хож­дение в храмы Божий и все молитвословия? — Стыдно, вишь, не принято! — А вот же царь, занятый управлением народа, всегда окруженный высшим обществом, не стыдился говорить о де­лах Божиих, не стыдился возвещать судьбы уст Его. Если Бог не стыдился изрекать нам суды Свои для нашего блага, то как же нам стыдиться изрекать их? Какой-нибудь мало-мальски вид­ный человек скажет что-нибудь и не совсем важ­ное, мы поставляем себе в честь вклеить его слово в наш разговор, а то, что Бог изрек уста­ми Своими, будто бы унизит нас, если мы то повторим!.. Да уж не дошли ли мы до того, что и богобоязненным совестно говорить при нас о Божиих судах, чтобы не метать бисера пред…?

Между тем богаче, утешительнее и назида­тельнее предмета для бесед и быть не может, как судьбы уст Божиих, то есть все то, что Господу угодно было сказать нам, сделать для нас и учредить среди нас для нашего спасения. Дея­ния Христа Спасителя и святых апостолов, судь­бы Церкви, жития мужей славных в христианстве по учению и делам, пути Промысла Божия, мно­гообразные случаи в жизни каждого из нас, где виден перст Божий,— вот предметы для бесед христианина с христианином! И сколько отсюда истекало бы силы к благоустроению каждого лица в частности и потом целого общества!

Ни к чему так легко не относятся, как к слову, а между тем речи наши всегда оставляют след по себе, и в говорящем, и в слушающем. Это — се­мена целого ряда помышлений, из которых выра­стают намерения и, наконец, дела; это — рычаг, которым приводятся в движение все соотноше­ния лиц между собою.  Речи добрые созидают, благоустрояют, укрепляют в добром; речи злые расстраивают и расслабляют все доброе и подго­товляют на злое. И пусторечие, хотя и пусто, не остается без плода: оно делает пустою душу, а пустая душа к чему способна? Понятно после се­го предостережение апостола, как бы словом гни­лым не оскорбить Духа Святого, которым знаме­новались мы в день избавления.

Стих четырнадцатый

«На пути свидений Твоих насладихся, яко о всяком богатстве».

И еще дом, или, прямее, места и поприща, на которых осуществляются заповеди Божий, на ко­торых вы всегда встречаете ревнителей о бого-угождении и где находят они пребывание прият­ным для себя. Без утешений нет никого на земле: всякий ищет и находит их по своему вкусу. Один идет гулять в увеселительный сад, другой в театр, третий на вечер, четвертый в ученое собрание и тому подобное. Где же сла­достнее быть богобоязненному ревнителю хожде­ния в воле Божией? — На пути свидений Божи­их: то в храме Божием, то в больницах, странноприимницах, богадельнях, то на должности, то дома — в благочестивых занятиях, то на богомо­лье в местах святых. Как вошедший в дом, полный всяким добром и довольством, утешается тем, что встречает все, в чем привык находить для себя удовольствие, так и ревнитель о богоугождении находит удовольствие быть в указан­ных местах, находя в них удовлетворение обра­зовавшемуся в сердце его вкусу: там — утеха, там — рай его. «Ничто не пленяет меня в насто­ящей жизни, говорит он с пророком, ни злато, ни достоинства, ни почести, ни могущество! Вместо всего свидения Твои, Господи, для меня и веселие, и богатство».

Так, «многотруден, говорит блаженный Феодорит, путь добродетели, но весьма вожделенен для усердно идущих по нему. Потому-то и Вла­дыка наш Христос сказал: «возмите иго Мое на себе… Иго 6о Мое благо и бремя Мое легко есть» (Мф.11,29-30). Можно так думать, что в словах: «яко о всяком богатстве» берется в сравнение только удоволь­ствие от получения богатства с удовольствием пребывать на означенных путях свидений Божиих; и можно вместе с тем доразумевать, что пребывать на означенных поприщах и прибыль­но столько же, сколько прибыльно тому, к кому течет всякого рода богатство. Обыкновенно иные думают, что бывать в церкви есть напрасная тра­та времени, а между тем не может быть лучшего употребления времени, как пребывание в храме Божием, и кто бывает там со вниманием и усер­дием, тот приобретает в несколько часов столько, сколько вне его не дадут долгие и многие труды. Иные, когда видят иждивающего достояние свое на больных, нуждающихся и требующих помощи, думают, что это напрасная трата, а между тем ничто не может быть прибыльнее такого упот­ребления богатства, потому что, по слову Божию, поступающий так полагает свое достояние в руки Бога Самого, предпосылая его в вечные кровы и собирая там на будущее сокровища неветшающие. То же следует сказать о держащих строго посты, говеющих и ходящих на богомолье: «ис­тощаются, измождают себя», обыкновенно гово­рят о них, а между тем никто не тучнеет так в духе, как они.

«Насладихся…» вкусил сладости и доволен. Опыт всех времен говорит, что только те и бывают довольны, которые находят удовольствие быть на путях свидений Божиих; они всегда веселы, всегда в ровном расположении духа, без вспы­шек, без восхищений. Другие радости восхищают до того, что человек забывается и думает, будто в рай попал, но это лишь на минуту. Такие ра­дости скоро переходят в неопределенную тугу сердца, которая истребляет и память о них. Это общая участь всех радостей не духовных и не подчиненных духовным интересам. Нет в них того, чем бы мог удовлетвориться дух, а дух — главное в человеке, и, когда он не удовлетворен, человек доволен быть не может; все равно как если  бы  считающему  себя  голодным  не дали любимого блюда, хотя бы других и много было. Ухищряются размножать утехи, но этим только успевают заглушить, заморить на время духов­ный инстинкт. Проходит пора утешная, и дух снова берет свою силу, разбрасывает все утехи и начинает томить человека за то, что он не внима­ет ему, не хочет доставлять ему свойственной, удовлетворяющей его пищи. Вот вам и Сампсон новый! В забытьи он дал опутать себя, а потом, как опомнился, — одно движение, и все разлете­лось (Суд.15).

Стих пятнадцатый

«В заповедех Твоих поглумлюся, и уразумею пути Твоя».

В предыдущем стихе началось указание дома упокоения не для заповедей, а для тех, кои рев­нуют об исполнении их, и указывается, в каких местах и в каких занятиях находят они себе по­кой и удовлетворение. Пред этим сказано, что все наслаждение их — бывать на путях свидений Божиих; возвратясь же к себе в дом, чем бывают они заняты? — Садятся исследовать возникаю­щие вопросы о жизни, в ее отношениях к запове­дям и делам веры. Урок об этом пророк дает им словами: «в заповедех Твоих поглумлюся».

«Поглумлюся» — по-славянски, в иных случаях, это слово переводится так: приседеть, сидеть за делом со вниманием и терпеливо, усидчиво трудиться над разрешением чего-либо. Еврейское соответствующее тому слово означает: совопросничать, взвешивать предыдущее и пос­ледующее, причины и действия, средства и цели, и притом так, чтобы, отвлекшись от всего, одним этим и быть занятым. Таким образом, здесь ука­зывается на богомысленное размышление, кото­рому обыкновенно посвящают несколько уеди­ненного времени боголюбивые люди, в видах разъяснения всего соприкосновенного исполне­нию заповедей или делу богоугождения, которым они заняты, принимая в руководство при сем слово Божие, отеческие писания и советы мужей опытных.

Вопросов и недоумений смутительных кто мо­жет избежать? И кто может сказать, что он взве­сил всевозможные случайности и наперед знает, как когда поступить? Таким образом, частию для разрешения родившихся вопросов, частию для предупреждения их, а всего более для питания духа богомысленными созерцаниями, как только улучишь время, садись и углубляйся в истины Божий, читая при этом или слово Божие, или отеческие писания. Самое лучшее время для этого утро и вечер, а способ совершения сего де­лания молитвенный. Молитвою начни, в молит­венном настроении продолжи и молитвою кончи. Ангел хранитель найдет при этом возможность вложить в ум твой нужное именно тебе и соб­ственно в твоих обстоятельствах.

Иные определяют себе читать оттуда столько-то, оттуда столько-то и читают много. Мысли освежаться могут и при этом, но польза получа­ется не вся, а нередко читание обращается почти в бесплодный процесс. Лучший порядок следую­щий: возьми стишок, войди в него всем внимани­ем и разлагай его на возможные благопомышления. Это первое дело. В родившихся мыслях ищи сторон, которыми могут они повеять на сердце и привлечь его к себе. Это второе дело. Затем извлеки себе из них уроки и проведи их по твоей жизни, намечая себе, что там так-то надо поступить, а там — так-то. Этим способом сти­шок пройдет своим содержанием через всю ду­шу и, вышедши из нее, войдет в жизнь в свое время.

Вот единственно плодоносное богомысленное размышление, конечно, не спешное, но дающее больше всякого многочтения и многомыщления. «Да этак, скажут, много ли успеешь начитать и обсудить?» — Не много, да много. Иного стишка станет на два и на три приема, иной и неделю займет. Но зато, что так добывается, то становит­ся неотъемлемым, приснопитательным достояни­ем духа. Иной стишок столько дает от себя света и тепла, что будет возгревать дух многие дни. Дело здесь идет не о научном чтении, а об углублении в Писание, в видах созидания духа и разъяснения многосложных путей жизни. Научникам долг велит много читать, а ищущие сози­дания духа никак не должны позволять себе читать много.

Основательнее мог бы иной возразить: «Не могу рассуждать, непривычен». Но кто на свете не рассуждает! Возьмите самого простого чело­века, и тот рассуждает, конечно, в кругу своих дел. Сказанное занятие предлагается уже всту­пившим на путь заповедей и довольно осмотревшимся на нем. Стало быть, в этой области они не совсем чужие и могут поэтому рассуждать, при всей простоте своей. Дело не в неумении, а или в лености ума, или в его завистности, по которой он хочет захватить побольше и поскорее. Первое оставляет ум в бездействии, а второе подавляет его. Избегающий того и другого, берется за труд обсуждения со смирением и понемножку все подвигается вперед, обогащаясь знанием практи­ческой жизни, твердым и многосторонним. На нем исполняется в точности ожидание святого пророка от такого рода занятия: «и уразумею пути Твоя». Живущий с разумом по зернышку собирает уроки мудрости духовной, чрез углубление в заповеди Божий, и доходит, наконец, до ясного ведения порядков жизни по Богу, приобретая, наконец, возможность и иных научать, даром что простец и наук никаких не проходил.  Опыты этого рассеяны по всей истории людей Божиих в Церкви Христовой.

Стих шестнадцатый

«Во оправданиих Твоих поучуся, не забуду словес Твоих».

Это третье занятие, в котором боголюбивая душа находит покой и сладость. Оно похоже на предыдущее, и, однако ж, разнится от него существенно. Там говорится: «поглумлюся» (стану иссле­довать усидчиво), а здесь — «поучуся»; там плодом занятия ставится — «уразумею», а здесь — «не забу­ду». «Не забуду» — дело памяти, — отсюда рождается наведение: «поучуся», значит буду заучивать.

Поучуся. Припоминаю: еще для первых учеников святого Антония положено бы­ло правилом заучивать на память несколько псалмов тотчас по приходе их в пустынь; потом внушалось: когда ты в келлии не занят или идешь куда-нибудь, то перечитывай на память заученные псалмы. Это называлось поучение. У нас в славянских отеческих книгах часто читается заповедь: имей сокровенное поучение. Это значит: собери внимание и повторяй непре­станно: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго!» Применяя это значение слова «поучаться» к нашему тексту, мы можем принять, что в нем внушается заучивание мест Писания на память и повторение в свое вре­мя заученного, чтобы не забыть словес Божиих.

Святой Василий Великий свидетельствует, что в его время заставляли детей на память заучи­вать некоторые псалмы и притчи. Делается ли что-либо подобное у нас? Делают ли что подоб­ное даже принявшие на себя ярем подвижниче­ства?.. Да, во многом мы отстали от древних спасительных обычаев! Но это не умаляет цены делания, указываемого в настоящем стихе. Оно значит вот что: обсужденные, по предыдущему тексту, стишки из Писания заучивай на память, и заученные повторяй, как только свободны ум и слово. Еврейское слово, соответствующее слову «поучуся», значит — с сладостию вращать в уме и на языке, как, например, вращают во рту конфеты. Такое занятие можно предложить всем, ищущим искренно угождать Богу во всем.

У нас многие из подвизающихся читают в домах или келлиях Псалтырь. Это отчасти отве­чает уроку нашего стиха. Может быть, сюда же можно отнести и молитвословие домашнее, част­ное, келейное. Но прямее оно значит: нарочито избирать места Писания для заучивания и потом повторения их в уме.

Этим последним занятием заповеди, занявшие уже все силы души, займут и память и освятят ее. Благо отсюда неописанное! Один из старцев сказал, что живущему в мире трудно достигнуть умирения помыслов, потому что он видит много зла,  которое,  оставаясь в памяти,  непрестанно теснится в его внимание и тогда даже, когда он сидит один, воротившись домой. Какая толкотня помыслов у мирян, об этом и говорить нечего. Святой Макарий уподобляет состояние их умов трясению и помыканию зерен пшеницы в решете. Те, которые остепеняются и начинают идти путем заповедей, отделяются от дел чисто мирских, но от помыслов много страдают, особенно вначале. Помыслы не дают им ни молиться, ни читать, ни рассуждать,— все отбивают от настоящего дела. Как же от этого избавиться? — Лучшего способа нет, как изгнать злые памятования памятования­ми добрыми… Как много помогает в этом случае заучивание на память мест Писания — и сказать нельзя. Тут происходит с душою то же, что с слабыми фруктами, когда их просахарят. Сахар, проникнув все поры их, и сладость сообщает им, и сохраняет от порчи. Так и душа, пропитанная заученными словесами Божиими, отбрасывает пор­чу срамных и пустых помыслов и в сладость ис­полняется памятованием о вещах Божиих.

Может быть, этим разрешается и вообще воп­рос об умиротворении помыслов; может быть то есть и все это дело состоит в том, чтоб помыслы худые и пустые заменить помыслами добрыми и спасительными, так как помышления о добром никогда не производят ни смятения, ни омраче­ния в уме и сердце, а одно созидание и благонастроение. Если принять это, то вот и правило для новоначальных, как быть с помыслами: заучивай поскорее и поболее мест Писания, особенно слов и дел Христа Спасителя, и повторяй их чаще. Но есть состояние, которое дается людям, спо­добившимся ощутительного действия благодати, и при котором бывает особый мир внутренний, где уже нет и доброго многомыслия, а все по­глощается единым, и во всем водворяется един­ство и простота, не допускающая никакой множе­ственности, не только в желаниях и чувствах, но и в помыслах. Над ними уже здесь начинает исполняться то, что сказал апостол о жизни бу­дущего века: «и будет Бог всяческая во всех» (1Кор.15,28).

Стихи  17 — 24

Третья буква «гимель» значит верблюд.

Верблюд — самое сносливое вьючное животное. В этом отношении уподобляются ему труженики на пути заповедей, пока они еще не вошли во вкус этой жизни. Святой Антоний Ве­ликий, рассуждая о таких лицах, прилагает к ним слова другого псалма: «скотен бых у Тебе» (Пс.72,22) в том смысле, что они несут труды жизни по Богу, а плодов ее еще не вкушают: тянут это иго, как подъяремное животное. Такое состояние в новоначальных, кажется, у всех неизбежно; ис­ключений очень мало. Но оно находит и на тех, которые уже начали испытывать доброту бого­угодной жизни, именно тогда, когда ни мыслей, ни чувств, ни желаний добрых не бывает: душа буд­то замерла и, озираясь кругом, видит себя отчуж­даемою от всех и всем чужою. К этому присо­единяется иногда натиск внешних неприятностей, которые отяжеляют внутреннее недоброе состоя­ние. Преодолевает все это верность данному сло­ву и обету, с уповательным терпением.

Все это пророк и изображает в настоящем восьмистишии, которое и можно озаглавить так: «о притрудностях», встречаемых на добром пути, внутренних и внешних, или о тяжелых состояни­ях, испытываемых при этом.

Стих семнадцатый

«Воздаждъ рабу Твоему, живи мя, и сохраню словеса Твоя».

«Воздаждъ» — не то, что воздай за что-нибудь, как бы за подъятые труды, а дай по милости благопотребное, и дай полно, с избытком, как гово­рится и в других местах Писания: «не забывай всех воздаяний Его» (Пс.102,2), всех обильных благ Его, или «благо­дать возблагодать» (Ин.1,16). Говорящий так сознает себя рабом Богу, не видит, чтобы наперекор совести выступал когда-нибудь из воли Его; но видит в себе оскудение духовной жизни: душа замерла, мысли помрачились, потому и вопиет: «воздаждъ», дай снова благо отшедшее, возврати потерянное, исполни меня, опустевшего. Таким образом, слова эти можно отнести ко всему восьмистишию. Пророк говорит как бы так: блага были и ото­шли; возврати их снова, живи мя, просвети очи, «отыми понос (поношение) и уничижение».

«Живи мя…» Грешник, пока пребывает в грехе, мертв для Бога и для жизни по Богу, хотя в других родах жизни и многодеятелен, и многосведущ. Когда благодать Божия пробуждает его, тогда в нем начинаются первые движения духов­ной жизни, а когда, покаявшись, полагает он жить потом по заповедям Божиим,— начинается и са­мая жизнь. Но на первых порах она малоощути­ма. Мертвенность греховная вокруг еще так ося­зательна, что не дает ощутить живности в духе. Со временем приходит это чувство жизни о Гос­поде и сопровождается радостию жизни. Но продолжается не всегда непрерывно, а идет перемежающимся порядком и почасту пресекается. Когда пресечется, душа ниспадает в мертвен­ность, становится совсем как мертвая, и мертвен­ным холодом веет от нее: никакого проявления духовной жизни. Это и неприятно, и страшно, ибо когда духовное замирает, то оживает плот­ское и греховное, а тут враг около, — долго ли до падения? Вот об этом-то состоянии и речь у пророка.

«Воздаждъ рабу… и живи мя», раба Твоего, это, конечно, то же. У человека не одна жизнь, а три: плотская, душевная и духовная. Над всеми ими высится сознание разумно-свободное. Когда дух, пробуждается действием Духа Божия, тогда че­ловек сознанием и свободою переходит в дух или на сторону духа и закрепляет пребывание в этом чине жизни обетом в крещении или покая­нии, говоря в первом: «Отрицаюся сатаны и всех дел его и сочетаваюся Христу Господу», и во втором: «Согрешил, не буду». В изображаемом пророком состоянии душа замерла, не видно движений духовной жизни; но сознание с свобо­дою сокровенным действием совести держится на стороне духа. Они исповедуют себя рабами Господа и помышления не имеют выступить из этого чина или переступить за черту его к противникам: только не видят под собою обыч­ных проявлений жизни по Богу. Эта внутрен­няя верность Господу и дает им дерзновение вопиять ко Господу: «оживи», и питать надежду, что оживит.

Состояние омертвения души иначе называет­ся состоянием нечувствия. Ничем ее не расшеве­лишь: и благое ее не привлекает, и страшное не страшит. Как же быть? — Терпеть и молиться, исповедуя свою немощь.

Это состояние есть точное изображение на опыте того, что есть человек сам по себе, без действия благодати. Отстранилась немного бла­годать, и человек стал никуда негож. Затем это так и делается, чтобы человек потверже заучил и никогда не забывал, что и тогда, как он бывает в добром состоянии, сам по себе все никуда негож, и если является имеющим нечто, то все-таки то не его, а придано ему со вне, хотя и так, что навсегда может остаться в нем, если не впадет в грех присвоения чужого.

«И сохраню словеса…» и тут не перестает он хранить их, но бессердечно, как машина,— как машина стоит на молитве, как машина исполняет и другие дела заповедей, какие встречаются. Для состояний подобного рода закон такой: никак ни в чем не отступай от заведенных порядков; терпи и молись. Перетерпишь — придет опять оживле­ние от Господа, и начнешь опять хранить словеса Божий, но уже не как машина, а как живое лицо, от сердца, по охотным начинаниям, с охотным и приятным трудом в исполнении их.

Стих восемнадцатый

«Открый очи мои, и уразумею чудеса от закона Твоего».

Дух человека, имеющий назначение жить в Боге и к Нему возводить всего человека, по па­дении слеп. Хотя в нем неизгладимо существует уверенность в бытии Бога, с сознанием всесто­ронней зависимости от Него и обязательства благоугождать Ему всячески неуклонным следо­ванием внушениям совести, в надежде, соответ­ственной трудам, будущей по смерти жизни; хотя есть в нем все эти стихии духовной жизни, как видим из всех языческих религий, но все они покрыты темнотою и неопределенностию так, что на основании их скорее можно выразиться так: носит дух человека непоколебимое убеждение и чутье, что есть нечто высшее и совершеннейшее, что есть порядок вещей и дел чистейший и блаженнейший; но что оно именно есть, того он не знает, а ищет только с уверенностию, что это не пустое искание. Какое-то покрывало лежит на нем и мешает ему зреть истину вещей тех. Потому-то и естественна ему молитва: «открый очи мои».

Когда человек приступает к Господу, тогда вземлется с духа его покрывало, и он ясно видит все то, чего искал гадательно. Блаженства, какое доставляется этим прозрением, описать нельзя, как это свидетельствуют испытавшие его. Но как исшедший на свет из темного места считает и небольшой свет очень ярким, осмотревшись же, начинает находить его умеренным,— так и в духе: побыв в открытом первоначально свете духовном, он доходит до чувства, что хотя он уже и   видит,   но   видит   зерцалом   в   гадании, как засвидетельствовал святой Павел 1Кор.13.12). Потому и про­светленному во Христе Иисусе никак не излишня молитва: «открый очи мои».

Но по характеру этого восьмистишия можно тут разуметь некоторое другое покрытие очей духовных, именно — временное омрачение и ос­лепление ока умного, бывающее в людях, живу­щих по Богу, или наказательно, или поучительно. Человек бывает ослеплен или в отношении к се­бе, или в отношении к другим, или в отношении к текущему ходу вещей, и верит, что оно так и есть, как ему кажется, и стоит за то, и держит себя по смыслу такой уверенности; тогда как на деле оно не так: истина сокрыта от него, покры­вало лежит на очах его, потому он и не видит. После открывается истина, и ходивший тут же и не видевший ее в недоумении окаявает себя за то, что видя — не видел, и научается таким опытом не доверять своему зрению и, невзирая на то что ходит во свете, искренно с болезнию сердечною молится к Подателю Света: «открый очи мои»… дай мне видеть истину о себе, о других и о всем, окружающем меня, чтобы по чувствам и делам держать себя в истинно должном чине, а не мнимо-истинном».

Особый вид ослепления духовного временно­го есть «забвение». Святой Марк Подвижник часто горько жалуется на этого врага и других предостерегает от его козней. Приходит враг и уносит из внимания спасительные, возбудительные и остерегательные помышления; забывает человек, что он, куда идет, что его ожидает, кому работает, под чьим взором живет и действует, и по причи­не такого забвения начинает действовать, как несмысленное, резвое дитя. Не всегда это сопро­вождается большими ошибками, но всегда от этого падает внутренняя энергия и расстроивается весь строй духовный. Вот и повод к молитве тем, которые искренно ищут совершенства:  «открый очи мои», дай мне всегда держать пред очами ума, во внимании моем, что я безответный греш­ник, что око Твое всегда обращено на меня и ви­дит всего меня, что вот-вот смерть, и я должен буду вступить в мрачные места истязаний, потом предстать пред Тебя и выслушать Твое опреде­ление о мне; дай помнить это, чтобы неослабно действовать во спасение свое, пока время, и креп­че держаться за спасительный крест, в силе ко­торого вся моя надежда».

У кого глаза открыты, тот видит окружающее, как оно есть. У кого открыты умные очи, тот видит Бога и Божественный порядок вещей, ра­зумеет, в чем он и чего от нас требует. Это и разумеет святой пророк, когда говорит: «и уразу­мею чудеса от закона Твоего».

Стих девятнадцатый

«Пришлец аз есмъ на земли: не скрый от мене заповеди Твоя».

Пришлец я на земле — эту мысль всякий должен носить в сердце своем; не имею здесь пребывающего града, но грядущего взыскую; отечество мое не здесь: тут я случайно, на время, странник. Прямое отсюда следствие такое: если я странник, то мне нечего здесь заводиться всем на долгие лета или навсегда, что ко всему здесь я должен относиться, как к чуждому мне, не касающемуся меня, держать себя так, как в гос­тинице: отдыхать лишь, а там опять в путь; де­лать все мимоходом и принимать, как мимоход­ное, имея одно только в мысли и желании — безостановочно шествовать верным путем в свое отечество.

Эта мысль, если не всегда зарождает, то всегда поддерживает и раздувает зародившееся желание обращения и ревнования о спасении. Но по образовании решимости содевать свое спа­сение богоугодною жизнию она становится необ­ходимою стихией нравственно-духовной жизни. Вступивший на этот путь причисляется самым делом к Иерусалиму небесному и тамошним, так сказать, начинает дышать воздухом. Если так, то чувство странничества наземного не должно от­ходить от него; потому что, как только отой­дет оно, человек выступает из своего чина,— из тамошнего, по сердцу, становится здешним и, пе­реставая дышать тамошним воздухом, замирает, имея только вид, что жив, тогда как на деле мертв.

Ничто столько не пагубно для жизни по Богу, как забвение этой коренной истины, но ничто меньше и не помнится, как эта истина. Все мы подряд и думать не думаем, что живем здесь на время, и всего заготовляем так много, или забо­тимся о всем здешнем так, как бы и конца не было этой жизни. Молиться бы надо: «Не скрой от нас, Господи, той истины, что всяк земля есть и в землю пойдет; не скрой, или не давай ей закрыться в уме и памяти суетною многозаботливостию». Но и молитва об этом не приходит на ум; молясь обо всем, об этом мы никогда не мо­лимся. Так велико ослепление наше в этом отно­шении! Иным уже думается, что и вечная жизнь будет на земле и что сохранятся такие же отно­шения и тогда, какие в ходу теперь. Грубое неве­дение дела!

Другая соприкосновенная с странничеством нашим мысль — неведение, как действовать, и не­приязненности на чужой стороне. Когда кто при­ходит в чужую страну, никому неведомый и сам никого не знающий, не знающий чужих обыча­ев,— на него смотрят, как на чужого, и нерод­ственно, и подозрительно.

Мы — странники на земле, и, казалось бы, следовало ожидать, что не знаем, как здесь жить; на деле же кто лучше нас понимает это дело? Но ведь в таком случае мы уже не странники, а свои на земле; странниками становимся, когда возро­дится в нас тяготение к небесному отечеству, и мы станем отчуждаться от всего здешнего. Вме­сте с тем, рождается и забота знать, как быть, как держать себя, чтобы не запутаться опять здешним, но словом и делом являть, что мы странники и пришельцы. Вот такое-то недоумение и видит святой пророк в душе странника, и влагает ему усердную молитву; «не скрый от мене заповеди Твоя…» покажи то есть, как вообще должен я действо­вать и как поступать во всяком случае, чтоб не выступить из воли Твоей!

Тот, кто стал в духе странником, всегда встре­чает неприязнь. Нападающие явно, теснящие, го­нящие не так опасны, как опасны невидимые враги, действующие на ум и сердце и благовидностию прикрывающие пагубные внушения свои. Ложь, страсть, явный грех легко разобрать; но внушения благовидные не всегда разгадаешь, не всегда увидишь, что под ними кроется. Как по­ступить во спасение, только Бог ведает, и только Он может раскрыть сплетение пагубное или пря­мо Сам, или чрез других людей опытных. В сло­вах пророка это более и чувствуется в молитве. Странник я, говорит он, всюду враги; тот говорит туда иди, тот — туда; Ты Один, Господи, все знаешь:  не скрой от меня,  как мне поступить лучше; скажи, какова воля Твоя о мне в на­стоящих обстоятельствах, чтобы не попасть в за­саду!

Святой Марк Подвижник после нечувствия и забвения с ослеплением часто жалуется и на не­ведение, полагая в нем источник многих наших ошибок, падений и уклонений от правого пути в шествии нашем в небесное отечество наше.

Стих двадцатый

«Возлюби душа моя возжелати судьбы Твоя на вся­кое время».

«Возлюби возжелати», то есть сильно возжелала душа моя быть всегда охотною исполнительни­цею воли Твоей святой, всего того, что присуждаешь Ты мне делать. В этом случае стих этот будет представлять причину, почему так беспоко­ят молитвенника указанные пред сим недобрые состояния — нечувствия, ослепления или забве­ния и неведения. «Я, говорит, сильно желаю быть исправным пред Тобою во всякое время, а они мне мешают, останавливают, прерывают, уклоня­ют в другую сторону. Это и беспокоит меня; потому-то я и молюсь и вопию об избавлении от них». Но замечать такие состояния и чувство­вать всю помеху от них в духовной жизни может только сильно возжелавший совершенства в ней, и не только возжелавший, но и преуспевший в ней  сколько-нибудь  и  испытавший  противоположные им состояния. Только такой человек при появлении упомянутых состояний и может заме­тить, что внутри произошла перемена, и перемена не к лучшему. Осязательнее всего видится это в омертвении чувства или в состоянии нечувствия; тут будто жизнь пресекается. Тем же, которые не имеют такого желания и хоть небольшой опыт­ности, и не в догадку, что это состояние дурное. Оно постоянно у них, и если изменяется как-нибудь, то в однородном круге изменений, так как нечувствие духовное не мешает быть чув­ствительным ко внешнему, особенно к разитель­ным явлениям в области изящного. Духовное ослепление и забвение не мешают широко рас­простирать пытливость и утешаться всесторон­ним ее удовлетворением. Неведение духовное не мешает быть научным знатоком внешних теку­щих дел и верным в своем роде оценщиком их. Такие бросающиеся в глаза проявления жизни мнимодуховной заслоняют истинно духовную сто­рону нашей жизни и не дают заметить ее отсут­ствия. Оттого и заботы нет о восстановлении ее в соответственной силе. Напротив, тот, кто имел, но потерял, не может не заметить ее отсутствия, и так как он возжелал ее всем желанием, то не может не тревожиться, не бояться за себя и не заботиться о возвращении того, что было и быть бы должно, но чего нет, как уверяет неложное сознание.

Таково отношение сего стиха к предыдущим трем, если «возлюбих возжелати» принять в значении «сильно возжелал». Но блаженный Августин дает этим словам такой смысл: «Разумная воля моя настоятельно требует, чтобы я желал; но же­лания нет, подобно тому, как больной разумно желает принимать пищу, но нет аппетита, и желу­док не принимает пищи. Пророк говорит как бы так: знаю я, что следовало бы мне желать ходить в судьбах Твоих, и разумно требую этого от себя, и определил себя на то, но душа не отвечает этому и не имеет желания». Здесь он представ­ляет как бы болезнь свою душевную пред Бога, чая уврачевания. В таком смысле настоящий стих будет продолжением изображения неудобств и препятствий, встречаемых на пути жизни ду­ховной. На этом пути словно удары какие пора­жают по временам душевные силы, и они отказы­ваются действовать по требованиям духа. Когда поражено бывает чувство, тогда появляется со­стояние нечувствия; когда поражен бывает ум, тогда он или слепотствует, или забывается; когда поражена бывает воля, тогда человек впадает в состояние разленения и неподвижности на дела по требованию духа. О первых двух сказано в предыдущем стихе; последняя же неужели про­пущена? Вот для полноты-то изображения сих поражений может быть и лучше с блаженным Августином в настоящем стихе видеть указание на поражение воли нехотением.

Святой Марк Подвижник всякий раз, когда касается сих поражений, выставляет три — неве­дение или забвение, нечувствие и разленение. С чего это начинается — бывает неодинаково, но больше с забвения. От забвения — нечувствие; от того и другого — разленение или нерадение. Это полный апоплексический удар в душе. Но надо иметь в мысли, что все это бывает с людьми, стоящими на добром пути. О них и речь у свя­того пророка. У живущих по страстям эти три постоянно существуют, но не замечаются ими. Те же, о которых, собственно, говорит пророк, заме­чают свои изменения на худшее, жалеют о том и молятся; следовательно, они не из числа работа­ющих страстям. Они вышли из того рабства и попали в эти недобрые состояния случайно. Ви­на, конечно, в них, но редко кто может сказать, отчего именно они находят. Господь же милос­тив, и кто, заметив такую худобу в себе, прибегает к Нему с сокрушением, к тому Он являет скоро Свое благоволение и восстановляет внутреннее его в свойственном ему чине.

Стих двадцать первый

«Запретил ecи гордым: прокляты уклоняющийся от заповедей Твоих».

«Запретил» — сказал то есть не гордитесь, и сказал с прещением, с угрозою, с определением строгого наказания. Зачем же говорится об этом? Может быть, пророк продолжает речь о препят­ствиях к успехам в духовной жизни, и, сказав впереди о поражении душевных сил бездействи­ем, говорит теперь о том, как может даже самая напряженная деятельность быть поражена, как проказою, гордостию, и предостерегает от того. Он говорит как бы так: знаю, Господи, сколько пагубна гордость и сколько она Тебе противна; потому молюсь: избавь меня от нее; иначе за нее отымешь Ты благодать Свою, а без благодати у меня пойдет падение за падением и стану я в ряд всегда уклоняющихся от заповедей Твоих, и пой­ду под клятву, изреченную Тобою на них: ибо проклят всяк, кто не пребудет во всех, писанных в законе, «еже творити я» (Втор.27,26).

То правда, что для начавших преуспевать самый опасный враг — самомнение и гордость, в связи с осуждением и презрением других. Добро так привлекательно и ценно в очах души, что, заметив в себе еще только начатки его, она уж и меры себе не знает. Но этим показывает она лишь неопытность свою и скудость, и скоро обличается в том праведным судом Божиим. Господь близ и вразумляет. Возмечтавший о себе почти тут же спотыкается в чем-либо, иногда не очень значи­тельном. Если опомнится, дальнейших вразум­лений и не последует, а если не опомнится, попускается восстать страстям срамным, дабы осязательнее дать почувствовать, что рука Божия, покрывавшая его, отнята, и врагам открыт к нему свободный доступ. Это не то, что обречение на падение, а посрамление внутреннее перед собою за высокое о себе мнение. Вразумившийся в по­каянии обращается к Избавителю и, вступая в чин уничиженных, возвращает себе и благодат­ный покров, а не вразумившийся нередко падает: горькое вразумление унижением!

Таким образом, можно и так понимать соотно­шение сего стиха; но, кажется, прямее будет, если разуметь стих этот не о внутренних искушениях гордостию, а о внешних искушениях от гордых. Тогда порядок в этом восьмистишии будет та­кой: первые четыре стиха будут говорить о внут­ренних препонах к преспеянию, а последние четыре — о внешних неблагоприятностях тако­вому преспеянию, источник которых — гордость сынов мира сего, с презорством взирающих на смиренных тружеников в деле Божием. В таком случае «запретил ecи» — надо будет читать — «запре­ти», в соответствие следующему — «отъими».

Гордые, по святому пророку, почитаются об­разцовыми законопреступниками, ибо они, по сло­ву его, законопреступничают «до зела» (Пс.118,51). Ревнителям об исполнении всякой правды Божией и дела бы до них нет, потому что и возбуждение к жизни по Богу, и поддержку ее они почерпают совсем из другого источника, а не в каком-либо внима­нии людей мира; да и последним лучше бы держать себя так же в отношении к первым. Но им не терпится: всегда встревают они в порядки людей Божиих то с вопросами — зачем то и то делается и держится, то нередко и с требовани­ями отстать от таких порядков жизни, которые колют им глаза. Это и заставляет многих из рев­нителей благочестия оставлять обычное сожи­тельство и удаляться в горы и пустыни, чтобы там или поодиночке, или братствами беспрепятствен­нее жить в трудах о спасении и богоугождении. Но для других неудобно такое отдаление, и они по необходимости остаются в сожительстве с людьми противного духа, терпя все неудобства от того, наипаче в духовном, а нередко и в житей­ском отношении. От лица их-то и вопиет святой пророк: «запрети гордым»; сделай так, чтоб они, если уже нет надежды на изменение их к лучшему, не касались нас; а так как им нельзя внушить этого словом, то дай им какое-либо внешнее вразумле­ние. Тогда, видя покров Твой над нами, а себе готовое наказание, они, если не из благоговения к Тебе, не из уважения к закону Твоему и к рев­нителям его, то хоть из страха потерпеть какое-либо зло непредвиденное, оставят нас в покое.

Слова «прокляты уклоняющийся от заповедей Тво­их» иначе переводятся так: запрети гордым — этим подпадающим под клятву за уклонение от заповедей Твоих, или этим уклоняющимся от за­поведей Твоих и тем навлекающим на себя поло­женную за то клятву. Такой перевод как будто лучше подходит к течению речи, но и обычный перевод не представляет ничего затруднительно­го в этом отношении. Выйдет так: запрети гор­дым, потому что ведь уже положено правдою Твоею быть под клятвою тем, кои уклоняются от заповедей Твоих.

Стих двадцать второй

«Отъими от мене понос и уничижение, яко свидений Твоих взысках».

Люди мира сначала не обращают внимания на людей Божиих, обнаруживая к ним лишь холодность, смешанную с презрением и нескры­ваемую неприятность встречаться с подобными людьми; но потом начинают поносить их и уни­жать, особенно тех из них, которые ближе к ним и больше других обнаруживают твердости в сле­довании однажды принятому образу жизни. Люди Божий готовы все это терпеть, и терпят молча, пока это остается без вреда для самого пути Бо-жия, по которому они идут. Но когда уже дело доходит до этого, то они возвышают голос, толь­ко не пред людьми, а пред Тем, Кто назирает все пути человеческие, и просят Его снять с них по­нос и уничижение ради того, что от них он пере­ходит и на те свидения, которых они взыскуют.

Слова «яко свидений Твоих взысках» можно отно­сить и «к отъими». Отыми поношение, потому что я свидений Твоих ищу; я Твой, Твоей воле сле­дую, Твои.повеления исполняю; защити же, так как Ты обещал не давать Своих в обиду. Можно относить их и к «поношению и уничижению»: за то, что я свидениям Твоим в точности следую, меня всячески поносят и уничижают,— избавь же меня от этого, ибо чрез это путь Твой хулится.

Чиста молитва только в последнем смысле; но не неуместна она и в первом, не по немощам только естества, но и по нуждам нравственным. Кто не знает, каким подавляющим гнетом ложит­ся на душу поношение! Оно подрывает энергию в самых энергичных и расслабляет самые многодельные руки и ноги. И вот, как сдавленный естественно ищет простора, так и эта душа вопи­ет: отыми, Господи, эту тяготу! Она вяжет мне руки и ноги, и я двинуться не могу вперед. И это делается не потому, что нет терпения, ибо поно­шение уже терпится, а ищется только исход из неприятного положения, и ищется именно там, где единственно и искать его можно, то есть от Того, в руке Которого судьбы всех людей. Такая молитва не плод нетерпения, а свидетельство веры и упования. С другой стороны, и то возмож­но, что от тяготы подорвется энергия к жизни по Богу, а от этого подрыва раздражатся и восста­нут замершие было страсти и навыки. Боящийся падений и вопиет: избави; я ищу свидений Твоих, но и боюсь, как бы не расслабнуть и не пасть. Впрочем, в этом воззвании может быть и та­кой смысл: отыми подавляющее действие поно­шения и уничижения, дай силу быть к нему рав­нодушным и держать себя так, как бы его не было. Если такой оборот молитвы не неуместен, то в поддержание мужественного перенесения бесславия можно собирать в уме представления, могущие усилить такую решимость и придать мужества. Поношение здешнее избавляет от по­срамления на Страшном суде. Насколько потер­пишь эту напраслину здесь, настолько ублажения приготовишь себе там. Путь поношения — не запустелый какой-нибудь, по которому кто-кто проходит; он тесно полон шествующими по нему. Все святые прошли им, и впереди всех Сам Началовождь Господь; значит, идти по нему не должно быть скучно. К тому же никакой- плас­тырь так скоро не вытягивает дурных соков зло­качественного нагноения тщеславия, самовозно­шения и гордости, как поношение. Имея все это в мысли, можно молиться: отыми расстроиваю-щую силу у поношения; а поносить — пусть по­носят. Буду сидеть, покрытый этим посрамле­нием, как обложенный пластырем. Это, нако­нец, сделает меня более способным исполнять сведения Твои, Господи, которые я вседушно взыскал.

Стих двадцать третий

«Ибо седоша князи, и на мя клеветаху, раб же Твой глумляшеся во оправданных Твоих».

Это третья степень неприязненных отноше­ний сынов века к сынам Божиим. За поношени­ем и унижением следуют совещательные замыс­лы, собирания клевет, конечно, не на добро. Пре­мудрый и истолковывает эти заседания князей века так: «скрыем в землю мужа праведна неправедно, пожрем же его, якоже ад, жива, и возмем память его от земли» (Притч.1,11-12).

Хотя и сознают, что восстают на праведного неправедно; но, желая придать своему злодейству вид правды, собирают клеветы. Так собирали лжесвидетельства и на Христа Спасителя. Кого наметит злоба человеческая, того уж не переста­нет преследовать до конца: ее поджигает враг всякого добра, и она покоя не имеет, пока не до­стигнет   желаемого — насытиться   злодеянием.

Но да не возглаголют уста наша дел челове­ческих! Господь да избавит всякого от таких во­пиющих дел! Что же делать тем, кому угрожает что-либо подобное? А вот что: «раб же Твой», гово­рит пророк, глумляшеся во оправданиих Твоих». Вот уж он и не молится: «отыми, или отврати», но в сердце своем предал себя в жертву своенравной злобе и, не обращая на нее внимания, делает свое дело, всеусердно исследует оправдания Божий, чтобы точнее исполнять их. Так и всякому на­добно действовать: пусть злоба злится, а ты свое делай, «Бога бойся и заповеди Его храни» (Еккл.12,13).

Из такого отношения святого пророка к на­праслинам вытекает убеждение, что наикрепчай­шая поддержка перенесения их есть свидетель­ство совести в том, что к таким нападкам не по­дано никакого повода. Кто может сказать в себе пред лицем Бога: исследую оправдания Твои, сличаю с ними жизнь свою и не нахожу вины в себе, — того напраслины должны только веселить, как истолковывает это святой апостол Петр: «аще укоряеми бываете о имени Христове, блажени есте; яко славы и Божий Дух на вас почивает. Онеми убо хулится, а вами прославляется. Да не кто убо от вас постраждет яко убийца, или яко тать, или яко злодей, или яко чуждопосетитель; аще ли же яко Христианин, да не стыдится, да прославляет же Бога в части сей» (1Пет4,14-16). За что же да прославляет Бога?,— За то, что, по Его определению, блажени изгнаны правды ради, «блажени» те, кого «поносят и ижденут, ирекут всяк зол глагол» (Мф.5,10-11) на них, Господа ради. Им уже уготована великая мзда на небесах, в уверенности о кото­рой они отсюда могут радоваться и веселиться не самопрелыценно.

Но, с другой стороны, те же оправдания Бо­жий свидетельствуют, что нет человека без греха и что если, в известных обстоятельствах, совесть может верно свидетельствовать о невиновности, то вообще невинным признать никого она не мо­жет. Не теперь, так прежде сделано что-нибудь, требующее должного воздаяния; вот оно-то и пришло под видом напраслины. Милость Божия устроила так ради того, чтобы подвергнуть чело­века очистительному страданию здесь, во време­ни, и избавить от наказания в вечности. Сторон­ние не могут видеть такого соотношения внешне­го с внутренним: все это дознается и исповеду­ется во внутреннем святилище совести, пред лицем Всевидящего Бога. Но кто дознал это и исповедал Божию правду в настоящем, прозревая вместе и в соотношение его к вечному, тот не может не радоваться, встречая напраслины, как бы они горьки ни были. Невидимое и будущее он объемлет как настоящее и, за обилием блажен­ства чаемого, не чувствует всей горечи текущих скорбей. И это благо терпящим скорби и напасти прибывает по мере того, как углубляются они в оправдания Божий. Там они ясно зрят эти зако­ны правды Божией и находят в них утешение себе.

Но христианин, углубляясь в оправдания Божий, находит там нечто большее, сравнительно с ветхозаветным, именно — заповедь о любви ко врагам. Любовь ко врагам заповедуется не к тем только, со стороны которых нападки прошли и уже отчасти забыты,  но и к тем,  злоба коих испытывается,— заповедуется любить их в то время, как бьют, режут, грабят, и любить не так, как иные говорят: «я ему зла не желаю и не делаю, только видеть его не могу», а любить по всему свойству чувства любви. Кто, углубляясь в оправдания Божий, нападет на это чувство, тот почерпнет из него такое благодушие, которое отгонит всякую горечь неприязненности, так что и следа ее не будет. Примеры этого видим во многих мучениках. Они бывали и во все времена, а если осмотреться, то и теперь их увидим.

Стих двадцать четвертый

«Ибо свидения Твоя поучение мое есть, и советы мои оправдания Твоя».

Святой пророк выставляет причину, почему он, когда видит, что враги сплетают клеветы во зло ему, углубляется в оправдания Божий: такое уж у меня правило, говорит он, там поучаться и там искать себе совета.

Словом «поучение» переведено такое слово, кото­рое собственно значит — в сладость перебирать в уме или повторять языком речения Божествен­ного слова и вследствие того находить утешение в них.

«Совети» — советники, или собрание разбираю­щих кое-либо дело. Святой пророк, в против­ность заседанию князей века, учреждает свое, в котором   под  председательством  страха Божия и совести ум находит в слове Божием реше­ние — какой образ деятельности должно проти­вопоставить злодейским замыслам врагов. Та­ким образом, свидения и оправдания Божий, вообще Божие слово для него и служит утеше­нием и руководственным вразумлением в притрудностях, встречаемых на пути богоугодной жизни.

Нужно ли говорить, что лучшего образа действования и придумать нельзя? И во внутренних, и во внешних теснотах иди к слову Божию: оно выведет тебя на светлую и просторную дорогу, научив безбедно обходить встретившиеся затруд­нения. При этом немногое надо приложить от себя — одну совершенную покорность велениям Божиим, и, чего бы они ни потребовали, с готов-ностию жертвовать всем в удовлетворение им. Такое настроение есть канал, по которому из сло­ва Божия изливается в душу благопотребное ей в то или другое время, потому что тут же при­сутствует и Изрекавший это слово и Видящий нужды ищущих в Нем руководства себе и умею­щий печатлеть в уме и совести уроки Своей дивной премудрости. Святой Исаак Сирианин говорит: «Божественною благодатию путеводимые в жизни своей к просвещению всегда ощу­щают, что как бы умный какой луч проходит по стихам написанного, и отличает уму голые слова от того, что душевному ведению сказано с великою мыслию» (Исаак Сирин, Сл.1). «Если ум, продолжает он, плава­ет на поверхности моря Божественных Писаний и не может проникнуть мыслью Писания до са­мой глубины, уразуметь все сокровища, таящиеся во глубине его, то и того уже, что ум занят рве­нием к уразумению Писания, достаточно для него, чтобы единым помышлением о досточудном водительстве Божием крепко связать свои по­мыслы и воспрепятствовать им; тогда как сердце немощно и не может вынести озлоблений (злых помыслов, нано­симых внешними предметами, возбуждающими страсти), встре­чающихся при внешних и внутренних бранях».

Этот стих хотя связан видимо только с пре­дыдущим, но силу его можно распространить на все восьмистишие, так как в слове Божием сокрыто врачевство и против внутренних, указан­ных выше, поражений ослеплением, забвением, не­чувствием, нерадением или разленением. И заме­тить-то их, навесть на мысль, что они есть в душе, дает слово Божие; а потом оно же поможет и выйти из этих дурных состояний, и силою своего влияния, и нужными указаниями. Равно и во внешних всех помехах пути Божию оно же дает умение, как быть. Потому-то как хорошо делают те, которые всякий день посвящают несколько времени чтению Божественного Писания, освеща­емому внимательною молитвою! И сами того не замечая, они созидаются и настроиваются на бо­гоугодное действование, или заготовляют в запас помышления, которые в час нужный сами выйдут из сердца и укажут нужный на тот раз образ слова и дела.

Вот и третье восьмистишие располагается все естественно по одной мысли. Таким образом, на­ведение, что и все они составлены таким же образом, приобретает большую достоверность. Всячески это налагает обязательство искать в каждом восьмистишии единства и, когда не най­дется оно, приписывать то своей недозоркости, а не тому, чтобы его не было на самом деле.

Стихи  25 — 32

 

Четвертое восьмистишие характеризуется буквою «далет» — «дверь».

С этим словом приходят на ум умилительные песни Церкви: «Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче», или: «Милосердия двери отверзи нам, благословен­ная Богородице». Покаяние и есть содержание пред­лежащего восьмистишия. Дидим говорит: «Про­рок берет здесь лицо кающегося грешника» и с ним проходит весь путь обращения, с первого пробуждения совести до решительного вступле­ния на путь заповедей, чтобы на случай, если кто вздумает покаяться, видел он путь, которого дол­жно держаться в этом первейшем деле.

В деле духовной жизни есть много дверей. Каждая степень в ней имеет свою дверь, минуя которую нельзя вступить на нее. Начальные — это дверь из греха и дверь вступления в правый путь. Они, по-видимому, так нераздельны, что исход из одной жизни и вход в другую соверша­ются чрез одну и ту же дверь; на деле же они отстоят одна от другой, и иногда на очень боль­шое расстояние. Между ними есть промежуток, который надобно пройти осторожно, будто кори­дор темный. Эти три момента и изъясняются в настоящем восьмистишии. Дверь покаяния — стихи 25—27; переход — стихи 28—29; дверь в правую жизнь — стихи 30—32.

Стих двадцать пятый

«Прилъпе земли душа моя: живи мя по словеси Твоему».

Это первый вопль грешника по пробуждении от сна греховного. Грех и страсти имеют седали­ще и опору в плоти, а пищу, удовлетворяющую их, находят в чувственных земных вещах и в сует­ных обольстительных обычаях века сего. Греш­ник втягивается во все это и, пока работает греху, не может не только почувствовать, но даже ви­деть, как неестественно его положение. Но когда благодатию Божиею пробуждается от усыпления, то первое, что ему теснится в сознание, это — унижение, какому подверглась в нем его богопо­добная душа: «До чего я довел себя!.. Мне сле­довало бы вращаться на небе, в Боге и вещах божественных, а я пресмыкаюсь по земле, валя­юсь в земном и оторваться от этого не хочу».

Норма жизни человека — жизнь в Боге ду­хом, привлекающая туда же и жизнь души с телом. В духе — образ Божий. Свидетельствует­ся он действием страха Божия и совести и недовольством ничем земным. Это — требования жизни духовной. Исполняются они действиями души и тела, и когда исполняются, тогда человек всем естеством своим восходит к богоподобию, а когда не исполняются, тогда берет верх душевно- телесность, и требования духа слабеют и слабеют до того, что как бы совсем замирают, и человек становится словно не человек, словно и жизнь-то в нем только что телесная. Как потом пробуж­дается дух — это тайна Божия. Но, пробудив­шись, он победоносно возвышает голос свой; прежде господствовавшая душевно -телесность смиряется и смолкает, оставляя полный простор действовать тому сознанию, что, состоя под ее гнетом, человек не тем был, чем бы следовало ему быть. Отсюда вопль: «увы! прилъпе земли душа моя!» Это очень похоже на жалобу пришедшего в себя блудного сына: «аз же гладом гиблю» (Лк. 15, 17).

Прекрасно изображает это состояние святой Амвросий, в лице падшего праотца нашего. «Под землею разумеется вещественное. Человек, укло­нившись от заповеди Божией, склонился на ве­щественное и плотское, и исполнила его любовь к веку сему. Изверженный за это из рая, восхи­тительного места сладости, на эту землю бедную, Адам оплакивает себя, говоря: «прильпе земли душа моя». В другом месте то же выражает пророк так: «смирися в персть душа моя, прильпе земли утроба моя» (Пс.43,26). Это голос приносящего покаяние. Прежде, блаженствуя и питаясь небесным, не знал он за­бот и нужд житейских, а ныне — согбен под тяжестию печалей века сего, увлекаемый похотями плоти и любоиманием (корыстолюбием). Так бы и оставался падший всегда прикованным к земле, будучи не в силах подняться горе (над всем чувственным), если бы Христос не под­нял его крестом Своим. И доныне остается та­ким всякий, кто удаляется от Христа. Но тот, кто внял гласу Христову: «гряди по Мне», не будет более прилепляться к земле. Земля — плоть и дух мира пленяют нас некоторыми блудничными приманками, подрумянивая лица страстей плотскими сластями, чтобы скрыть непривлекатель­ную действительность и красивою наружностию обольщать приближающихся. Но когда на вре­мя обманутое внутреннее око ума стрясет прах, помрачавший его, тогда спадает и прикраса с страстей, и усматривается, как призрачны преле­сти века сего. Итак, не низводи в персть смерти душу свою, которую Бог почтил естественною некоторою высотою и дал ей силу возбуждаться и возноситься горе. В союзе души с телом сокрыто естественное таинство жизни нашей, и душа будто невольно льнет к земле и земному, частию потому, что оно есть временное жилище наше, частию потому, что тело наше из земли. Но будь тверд и молись с апостолом избавить тебя «от тела смерти сея» (Рим.7,24). Будем ходить в воле Божией, чтобы можно было сказать о нас, что мы прилеп­лены к Богу. Кто живет по влечению плоти, тот плоть есть, а кто живет по заповедям Божиим, тот дух есть. Да не будет же душа наша плотию, не допустим, чтоб и о нас было сказано: плоть суть, как сказано было о тех, кои привлекли на себя казнь потопную (Быт.6,3). Но скорее плоть наша да станет душевною, заслужив это имя покорностию велениям души. Справедливо сравниваются с ан­гелами те, которые чуждаются похотей плотских. Они — плоть, но не суть во плоти, а в духе, како­вы были те, к коим сказал апостол: вы же несли во плати, но в дусе3. Итак, восчувствовав унижение души, преклоненной похотьми до праха, молись, да будет она оживлена, по слову Господа, Кото­рый влечет к Себе души, отвлекая их от земли. Живится же та душа, которая пошла путем Хри­стовым. Она стала мертва греху, жива же Богу, после того, как, спогребшись Христу, стала в Нем праведною».

Блаженный Августин видит здесь вопль не человека, в первый раз обращающегося от греха, но уже идущего путем добродетели и чувствую­щего приражения плотских земных влечений. «Впереди, говорит, сказал пророк: «раб же Твой глумляшеся во оправданных Твоих, — свидения Твоя по­учение мое есть»; а здесь говорит: «прилъпе земли душа моя». Не то ли должны мы из сего уразуметь, что сколько бы кто ни преуспевал в оправданиях Господних, всегда в нем остается пристрастие смертной плоти к земному, чего ради и «есть иску­шение житие человеку на земли» (Иов.7,1), и что от этой мертвящей земляности, если не перестает преус­певать, каждодневно более и более оживает он, будучи животворим Тем, Чьею благодатию внут­ренний наш человек обновляется по вся дни (2Кор.4,16). Апос­тол, когда говорил, что, живя в теле, отходим от Господа (Там же, 5,6), и когда сам желал разрешиться и быть со Христом (Флп.1,23), не на эту ли прилипчивость к земле указывал? Потому-то здесь в слове пророка не неприлично разуметь под землею тело, как от земли сущее. И на него, поколику оно еще тленно и обременяет душу (Прем.9,15), можно жаловаться Богу: «прилъпе земли душа моя, живи мя!» Правда, мы не без тел наших и в вечности со Христом бу­дем (1Сол.4,13-17); но тогда они, не будучи тленны, не будут и душ обременять. Там не души к телам, а тела к душам будут более прилепляться, души же — к Богу. Там тела будут жить из душ, прилепля­ясь к ним, а души будут жить из Бога, к Коему прилепляться для них благо есть, как уверяет пророк в другом месте: «мне же прилеплятися Богови благо есть» (Пс.72,28). Пророк, впрочем, жалуется не на союз души с телом, а на плотскую похоть, вою­ющую чрез тело на дух (Галл.5,17), и, вопия таким образом, не разрешения от тела желает, а того, чтобы по­хоть эта более и более умалялась, сила же духа над нею более и более возрастала, пока, наконец, та совсем иссякнет, а сей достигнет в меру совер­шенства данным нам Духом Святым».

Сознав неестественное прилепление свое к земле, дух вопиет к Богу: «живи мя». Оживления ищет связанный узами смерти и чувствующий свою мертвенность. Пророк то же самое говорит этим: «мертв я — оживи мя». Прилепление к земле и земному есть смерть духа; но он уже вопиет, уже в движении, уже ожил, — ожил, но лишь настолько, чтобы сознать оковывающую его мертвенность греха и страстей. Нет еще в нем силы разорвать эти узы, желает он вырваться из них, но чувствует, что они настолько крепки, что ему не сладить с ними, потому-то и молится к Богу о животворной силе. Это второй шаг к от­верзающейся двери покаяния. Благодать прихо­дит и возбуждает; пробужденный сознает ху­дость состояния своего; действие благодати на первый раз этим и ограничивается. Далее духу самому предлежит возжелание выйти из своего худого состояния; возжелавши — решиться на то; решившись — принять должные меры и затем приступить к самому делу. Возжелание, реши­мость, готовность на все меры — все это идет хорошо в духе, в мысленных действиях души; но коль скоро надо приступить к делу, то не оказы­вается настолько энергии в нравственных силах человека, чтоб он мог привесть в исполнение за­думанное и решенное. «Живи мя» — это молитва о притоке благодатных сил для воодушевления духа и исполнения его действенною энергиею к противлению земным влечениям и привычкам. Благодать Божия всегда присуща, тем паче бла­годать, уже возбудившая дух, но она не входит самовластно в душу, пока она сама не отверзет ей входа сознанием своего бессилия и богопреданною молитвою. «Живи мя; я готов; жажду тебя, как сухая земля жаждет дождя».

«По словеси Твоему» значит то же, что по обето­ванию Твоему», говорит блаженный Августин. «Когда, поясняет Анфим, преступив заповедь, согрешил я,— «прилъпе земли душа моя», и объяла меня смерть,  по причине разделения с  Тобою и отделения от Тебя, Живодавче Господи. Но вот я каюсь, оживотвори же меня по слову Твоему, что будешь милостив к кающимся, не желая смерти грешника».

Стих двадцать шестой

«Пути моя возвестил, и услышал мя ecи: научи мя оправданием Твоим».

Того, кто взыскал оживления, благодать Бо­жия готова преисполнить своею животворною силою. Но в Царстве Божием, в жизни, созидае­мой Богом, все совершается своим порядком, в свое время. Жизнь благодатная не возобновляет­ся в душе грешника иначе, как по исповедании им грехов своих и получении разрешения в таин­стве покаяния. Возбужденный благодатию греш­ник вожделевает богоугодной, чистой жизни; для этого, пересмотрев все свои непотребства, оплаки­вает их в сердце своем и с сокрушением испове­дует Богом поставленному решителю нравствен­ных уз, полагая твердое намерение ходить уже неуклонно в заповедях Божиих. Под действием разрешения благодать Божия посещает пустовав­шее по причине греха сердце, и жизнь духовная оживает. Получив такое благодатное оживление, в чувстве крепости о Господе он готов теперь на всякое богоугодное дело и на всякий в этом роде труд, только бы ему знать, что то-то и то-то дей­ствительно угодно Богу и спасительно. Все эти изменения или повороты в духе кающегося и изображает пророк в настоящем стихе. «Пути моя возвестих» — значит исповедал грехи мои; «услышал мя ecи» — Ты, Господи, принял мою исповедь и простил мне все грехи мои, «научи» же теперь «мя оправданием Твоим» — укажи, что именно делать, чтобы не сделать мне погрешности, а я готов, прияв уже Твою благодатную помощь.

«Пути моя возвестих» —стало быть, пути недо­брые, как замечает блаженный Августин. Свои пути у человека те, коими ходит он в угоду себе и своим пожеланиям,— пути, противоположные путям Божиим, идущий которыми непременно идет наперекор себе и своим склонностям и при­вычкам. Святой Амвросий пишет: «Надобно знать, что значит ходить своими путями, и что — путями Божиими. Кто творит волю плоти и жи­вет в утехах мира сего, тот ходит своими путями, услаждается ими и рад им; кто же ищет не того, что ему желательно, а того, что угодно Богу, тот идет путем Господним. Таким образом, ясно, что пути наши — одно, а пути Божий — другое. Кто хочет идти путями Божиими, тот пусть знает, что ему следует прежде оставить свои пути, пути плоти и все мудрования века сего; оставляя же их, исповедать перед Богом, ничего не утаивая». Таким образом, говорит святой Иларий, «воз­вещение это в словах «пути моя возвестих» не есть похвала, но покаянное исповедание грехов своих. Он исповедал грехи свои для того, что­бы после сего исповедания сделаться способ­ным к приятию и обучению оправданиям Божиим».

Исповедающий грехи получает прощение: «и Ты услышал мя ecи». В другом месте изображает пророк эту неизреченную милость Божию пол­нее: «беззаконие мое познах, и греха моего не покрыл, рех: исповем на мя беззаконие мое Господеви, и Ты оставил ecи нечестие сердца моего» (Пс.31,5). Такое благостынное обетование Божие вошло потом в закон ве­щаний Духа, как преподает святой Исайя от лица Божия: «глаголи ты беззакония твоя прежде, да оправдишися» (Ис.43,26). Условие прощения — искренность испо­веди, безжалостной к себе, ничего не прикрываю­щей, обличающей себя во всей наготе, представля­ющей человека кающегося таким, каким зрит его встревоженная и благодатию просвещенная со­весть. В такой только исповеди — надежда ис­правления последующего.

«Оставляя грехи свои, говорит святой Амвро­сий, Давид возвещает их пред Богом, ничего не умалчивая, исповедуется, не утаивая падений. Кто таким образом не прикрывает своих грехов, тот, очевидно, болезнует сам в себе о том, что делал, и бросает в диавола, что он внушал. Кто себя осуждает, тот хоть и грешен, но уже начал быть праведным, потому что правду говорит о себе, не щадя себя, и в этом исповедует Божие правосудие, пред которым не считает возможным прикрыть что-либо. О, когда бы Адам восхотел скорее обвинить себя, чем прикрывать!»

Уверенность в помиловании стоит на перехо­де к правой жизни. Надо пройти эту дверь ми­лосердия, чтобы вступить в путь жизни по Богу. Не испытавший сего подавляется безнадежнос­тью, убивающею все ростки жизни. У испытав­шего сердце расширяется, и все силы приходят в напряжение. Это есть следствие не одних нрав­ственных изменений, а вместе, как уже выражено, и притока благодатных сил, которым разрешение отверзает дверь в сердце, опорожненное пред тем искреннею исповедию. Исповедающийся гово­рит: «Согрешил, не буду; только Ты помоги и не оставь меня». Ощутив осенение силы Божией по разрешении грехов, он в радости возглашает: «и Ты услышал мя ecи».

«Научи мя оправданием Твоим». Дверь распахну­лась; поприще новой жизни открыто, но оно ис­пещрено разнообразными тропами. Не всякому по всем им должно проходить, а всякому своими, ему подходящими. Какими же? — Такими, каки­ми знает один Тот, Кто есть устроитель всего спасенного сего пути. Но кто укажет их, кроме Его? Отсюда и вопль: «научи мя оправданием Тво­им»; научи не только куда пойти и что сделать, но и как пойти, и как сделать.

«Не довольно исповедать грехи, говорит свя­той Амвросий; мы желаем и исправиться, посему и просим Бога научить нас оправданиям Своим, чтобы после опять не погрешить как-нибудь. Пророк просит быть наученным от Господа, по­тому что Он один есть учитель наш, по Его соб­ственным словам» (Мф.23,8). Августин прибавляет к сему: «Исповедал я Тебе, Господи, недобрые пути свои. Ты простил меня, теперь научи же меня Твоим путям, да так научи, чтобы я не знал только, но и делал, что должно делать. Как о Господе ска­зано, что Он не знал греха (2Кор.5,21) в той мысли, что не делал, так, наоборот, истинно знающим правду должно почитать того, кто делает и исполняет».

«Научи» — будет значить, по этому смыслу, обу­чи. Как детей учат ходить, взявши за руки и заставляя их переступать ножонками, так и бла­годать обучает ступаниям в духовной жизни, вер­ным, безошибочно ведущим к цели. Условие од­но — внимание к себе и преданность невидимому водительству. Неложно то, что обетовано: «будут ecи научени Богом» (Ин.6,45). Все избранники Божий, светло­сти жизни которых дивимся мы, были непосред­ственно учимы и руководимы Духом Божиим; оттого они и шли прямо, не уклоняясь ни напра­во, ни налево. И то дивно, что, смотря на них со стороны, не можем не изумляться притрудностям шествия их; а сами они нимало не замечали этой шероховатости пути: шли себе спокойно, даже с услаждением. Сила жизни о Христе Иисусе поглощала все, могущее казаться непри­ятным.

Но отчего же не всем преподается такая нау­ка? Отчего не всем даруется такое обучение, ниспосылается такое облегчающее руководство? Их будто на руках носит благодать, а мы словно заброшены. Нет, не мы брошены, а мы бросили. Возымей такое же самоотвержение и ненадеяние на себя и на что бы то ни было, кроме Бога; предай себя всецело в волю Божию, положив се­бя в руки благодати Божией,— она и тебя поне­сет как носила чтимых тобою дивных святых. А то тебе подана была рука: ты взялся за нее, немножко прошел, водимый и поддерживаемый ею, не терпя неприятностей ни от трясин, ни от колючек, потом, подумав, что уж ты и сам суме­ешь и идти, и дорогу выбирать, оторвался от мощной руки, поддерживающей тебя, и остался один с своими смышлениями и догадками. Вот и кружишься ты среди колючек и болот, вязнешь, уязвляешься,— а кто виноват? Трудишься и по­теешь, а толку нет. Все от самочиния, самонаде­янности и ложного сознания силы о себе самом, а не о Господе. Разве такой путь святых?.. Что ж и удивляться, что и плод не тот? Бог хочет всем спастись; но не все хотят спасаться так, как Бог хочет их спасать.

Все содержание этого стиха блаженный пат­риарх Иерусалимский Анфим изображает так: «Преданный плотским страстям и ходящий пу­тем похотей своих совершает пути свои, а кто обуздывает их и живет целомудренно, тот идет путем, ведущим к Богу. Но когда падший и соз­навший свои грехи открывает пред Богом свои недобрые пути, тогда Бог, услышав молитву его, прощает ему все прежние худобы и ведет к пра­ведности, научая оправданиям Своим».

Стих двадцать седьмой

«Путь оправданий Твоих вразуми ми, и поглумлюся в чудесех Твоих».

Чего здесь просит пророк, прося вразумить его в пути оправданий?

Можно полагать, что он просит дальнейшего и подробнейшего познания пути спасительного, познания всего, относящегося к нему, познания разных сторон и частей богоугодной жизни.

Во-первых, чтобы уметь различать добро от зла и разоблачать кажущееся добро, под которым кроется зло,— уметь заметить возникающие не­добрые чувства при добрых делах и тотчас же отстранять их и исправлять доброделание, знать порядок, в каком должно вести дела жизни ду­ховной, ибо не всегда все пригоже делать,— на­чинающему не следует браться за то, что подруч­но только уже усовершившимся.  Так  поучают святой Златоуст, Феодорит и святой Амвросий. Мысль святого Златоуста приводит Зигабен в своем Толковании: «Право молится пророк быть причастником Божественного разумения, чтобы верно распознавать путь правый, чтобы не погре­шить, и вместо добра не взяться за зло; потому что нередко зло бывает похоже на добро». Феодорит пишет: «Нужно нам Божественное разумение, чтобы по закону Божию успевать в добродетели, и водящемуся человеколюбием не иметь в виду тщеславия, подвижнику не домо­гаться человеческой похвалы, целомудренному не из стыда невоздержной жизни, но по любви к добродетели хранить целомудрие. Посему про­рок справедливо умоляет о том, чтобы ему стать причастным Божественного разумения и познать путь правды». Святой Амвросий говорит: «Не считает довольным, чтобы Господь Бог наш на­учил его оправданиям Своим, но прибавляет: «путь оправданий» и проч. Смотри, какой порядок! Наперед надобно научиться оправданиям Гос­подним, потом узнать постепенность и порядок оправдательных действий, что должно быть преж­де и что потом; ибо знать, что делать и не знать порядка делания, не значит иметь совершенное знание. Претыкаются большею частию на том, что действуют не как должно, не в порядке». Иное уместно в мирском сожительстве, иное в мироотреченной жизни; иное в новоначалии, иное в преуспеянии; иное в общежитии, иное в отшельничестве; иное по внешнему чину, иное по внутреннему строю жизни христианской. Всему свое время и свое место. И хорошее только в свое время и в своем месте вполне хорошо.

Во-вторых, под путем оправданий можно ра­зуметь здесь, как полагает блаженный Августин, «самые высшие оправдания, которых, преуспевая более и более, желает достигнуть святой пророк и которые называет он чудесами Божиими; ибо между оправданиями (Божиими заповедями) и делами жизни по Богу есть столь дивные, что те, которые делом не проходили их по немощи че­ловеческой, поверить не могут, чтобы можно было до них достигнуть». Таковы — любовь ко вра­гам, не как дело внешнее, а как чувство внутрен­нее, живое и искреннее,— мужество мучеников, не то, что покойное лишь состояние духа во время мучений, но хвалебно-отрадное, блаженно-радостное,— непрестанная молитва, со всеми су­щественными принадлежностями молитвы, столь непостижимая, что для объяснения ее прибегают к иносказаниям, между тем как она в действи­тельности есть и составляет неотъемлемое каче­ство лиц, ставших един дух с Господом,— совер­шенное беспопечение, не в чувствах только, но и делом, в предании себя в волю Божию, по слову обетования Его: «сия вся приложатся» (Мф.6,33), за которое благоволительно принимал Господь и неоскудно питал Своих рабов от щедрот Своих, — отреше­ние от телесных потребностей до забвения их, без изнурения, однако ж, тела, которое оставалось и здорово, и довольно крепко, так что совершало обычные службы и поделия. Все это и подобное сему суть чудеса нравственно-христианской жиз­ни, созидаемой благодатию Духа Святого о Хри­сте Иисусе, Господе нашем. Чудесам этим нельзя не изумляться.

В-третьих, можно разуметь здесь, со святым Иларием, желание прозреть сквозь ветхозавет­ные оправдательные чины, чтоб узреть истинное оправдание в прообразуемом ими Избавителе всех. Иларий пишет: «речь эта (то есть «путь оправданий вразуми ми») полагает различие между оправданиями и путем их. К тому же, само собою разумеется, что то, чего стремятся достигнуть из­вестным путем, не то же, что и самый путь, по которому стремятся. Пребывая в законе, он просил не тому научиться, что тогда совершалось в вещественном служении Богу, ибо это и так вид­но, — но тем будущим тайнам, которые сокрыты были под образом настоящих видимых веще­ственных оправданий. Вспомнил он, что оправдания от закона представляют в себе тень истин­ных Божественных оправданий. Постановления подзаконные суть поэтому как бы путь к тому, что  ими  прообразуется.   Чтобы уразуметь этот путь оправданий, дойти то есть от тени до настоящего тела, и молится пророк, дабы, уразумев, углубляться в созерцание сих чудес Божиих (чудных планов домостроительства спасения на­шего в Господе). Закон и установлен для того, чтобы быть зерцалом грядущих (чаемых подза­конными) благ».

Подобная мысль и для нас, христиан, может иметь значение. Мы имеем свой внешний чин оправданий, который проходит всякий, ищущий примирения с Господом, оскорбленным множе­ством сознанных грехов. Есть у нас и говение, и пост, и стояние на молитве в церкви, уединение и удаление от житейских дел, исповедание грехов, принятие епитимий и труды по исполнению ее. Путь этот всякий проходит. Сколько он целесо­образен — это доказывает опыт всех времен. Но сила не во внешнем ходе дела, а во внутренних расположениях, какие должны быть возгреваемы при этом в сердце, и чередование собственно этих расположений есть путь оправдания, а не чередо­вание показанных внешних действий. Можно пройти все их, и ничего не получить. Потому-то и настоит необходимость, приступая к ним и проходя их, молить Господа, чтобы Он вразумил нас пройти этот путь истинно, сердечно, благоплодно, чтобы в конце и делом получить искомое, и затем подивиться и не переставать дивиться чудесам беспредельного милосердия Божия к кающимся грешникам.

Что значит: и «поглумлюся в чудесех Твоих?» — Очевидно, этим пророк указывает на то, что он обещает делать по получении искомого вразум­ления. Но что ж это? Слово «глумиться, поглу­миться» приняло у нас значение не то, какое име­ет соответствующее ему греческое. В отечниках слово это переводится так: «приседеть, усидчиво заниматься чем-либо, например, приседеть чтению, богомыслию, умной молитве, рукоделию» и тому подобное.

Святой Амвросий пишет: «поглумлюся» есть продолжительное некоторое размышление и не­отступное углубление ума во что-либо, а также трудолюбное упражнение в чем-либо, душевное или телесное, с тем, чтобы навыкнуть чему». Та­ким образом, есть приседение умовое и есть деятельное. Какое же здесь разумеется у проро­ка? — То и другое. Получивший вразумление о пути оправданий Божиих не может не углуб­ляться в них размышлением и созерцанием. Потом, так как вразумление дается о жизни дея­тельной, и затем, опять, чтоб дать должное на­правление жизни и деятельности, то вразумлен­ный не может оставаться праздным, а тотчас берется за дело и, пребывая в нем, постоянно приобретает навык к нему.

«Так, говорит святой Амвросий, кто познал тайны Божий, тот углубляется созерцанием в чу­деса Божий, в них открывающиеся». По словам Зигабена, он так говорит Господу: «Часто буду рассуждать о дивных делах, совершенных Тобою, чтобы услаждаться постижением их, которое Ты даруешь мне». Но этим одним не должно ему довольствоваться, а «как готовящийся к состяза­нию на зрелищах долго упражняет члены свои, чтоб они навыкли приемам и окрепли; так, учит святой Амвросий, должно деятельно приседеть указуемому в Писании, чтоб постигнуть сокры­тые в нем тайны и советы Божий».

Другие под словом «поглумлюся» разумеют: буду вести пространные беседы о чудесах милости и правды Твоей: «возрадуется язык мой правде Твоей» (Пс.50,16); буду всюду восхвалять и дивные пути оправда­ний Твоих, и Тебя, устрояющего их. Дидим гово­рит: «Всем буду рассказывать о чудесах Твоих». Святой Афанасий пишет: «Приобретши разумение тайн, заключающихся в оправданиях Твоих, и возможность идти путем их, я в состоянии буду беседовать и вести слово о чудесах сих оправда­ний».

Стих двадцать восьмой

«Воздрема душа моя от уныния, утверди мя в словесех Твоих».

Долог труд, далек путь, продолжительно иска­ние. Промежуток между обращением на путь за­поведей и свободным хождением по нему прохо­дит в состоянии полугорьком и полуотрадном, полуживом и полумертвом. У одного он длиннее, у другого короче, но у всякого бывает. Таков закон правды Божией в устроении нашего спасе­ния. Крещеный или искренно покаявшийся есть уже и сын и наследник; но одному предстоит пройти полный курс воспитания, а другому толь­ко законную епитимию. Конец этого состояния есть, когда вычистится душа, и деятельность ее на добром пути сделается легкобыстродвижною, как будто не видящею препятствий и задержаний. До того же времени т борьба и труд: многое приходится испытать труженику.

Два бывают у него главных удара: первый — ослабление энергии нравственной, второй — силь­ный напор неправых движений внутри и недо­брых раздражений со вне. О первом говорится в настоящем стихе, это — уныние; о втором в сле­дующем.

Уныние есть скучание за делом. Когда оно нападает, дела идут вяло. До того все делается охотно, дело спеется, и время за делом не заме­чается. Но когда нападет уныние, делающий начинает посматривать по сторонам, и — то дела­ет, то останавливается, так вот и хочется поскорее бросить дело. Это бывает и в житейском быту, бывает и в духовной жизни. Пропадает охота и в церкви стоять, и дома Богу молиться, и читать, и обычные добрые дела исправлять. Труженик начинает скучать за всем этим; оттого, и делая, как будто не делает, и проку нет никакого от такого делания. Он точь-в-точь полусонный, у которого работа из рук валится. Это состояние изображает пророк в словах: «воздрема душа моя от уныния».

Дремание есть только остановка делания, а не худоделание; но само-то оно худо. В телесной жизни оно естественно; в духовной ему не след быть, ибо тут неотменимая обязанность — трез­виться и бодрствовать. Худо оно, как остановка, так как мы обязаны непрестанно идти вперед; худо и тем, что граничит с худым действованием. Задремавший может пасть и разбиться, может быть схвачен врагом и понесть раны и пораже­ния, даже смертельные. Потому задремавший ду­ховно в унынии, сознав свою дремоту, не может не укорять себя и не устрашиться за себя. От­сюда и вопль о пробуждении и оживлении: сам с собою никто не может сладить в это время.

Блаженный Августин пишет: «Проходя труды в стяжании добродетелей и некоторым образом будучи утомлен ими, он сказал: «воздрема душа моя от уныния». Что значит «воздрема душа», если не то, что она охладела в питаемой надежде скоро стя­жать добродетели? Вот он и молится, боясь, как бы воздремав, не отпасть от тех добродетелей, в которых, думалось, уже преуспел». «Он, прибав­ляет святой Иларий, называет себя дремлющим, но не уснувшим. Кто спит, тот находится в сос­тоянии сна, преодолен сном; а кто дремлет, тот еще не уснул, но находится в преддверии сна. Пророк дремлет, но не спит, и молится, чтобы, раздремавшись, не заснуть».

Зигабен приводит мнение Исихия, что, когда душа дремлет, грех не спит, но, подкрадываясь, покушается увлечь ее и привлечь к себе. «Нача­ло сна, говорит он, есть дремание, а начало па­дения — разленение и расслабление души уны­нием. Как дремлющий влечется ко сну, так нрав­ственно расслабевший — к греху».

Хорошо также изображает это состояние один из западных толковников Псалтири (Беллярмин): «В странствии жизни сей едва ли найдется человек, который бы не расслаблялся и, соскучив постоянною борьбою, какую дух ведет с плотию, не охладевал бы к ней, не задремывал, когда скучно становится идти притрудным путем, на коем плоть воюет против духа».

Вот слова блаженного Феодорита: «Частое приражение греха расслабляет нередко силу по­мыслов, делает, что подвижник начинает утом­ляться, производит в нем так называемое уны­ние; расслабевающая же душа преклоняется ко сну, а сон наводит смерть. Посему пророк просит утвердить его и укрепить. Это говорит он и в другом месте: «просвети очи мои, да не когда усну в смерть» (Пс.12,4) называя смертию грех».

Как же быть в этом недобром состоянии? — Во-первых, молиться; во-вторых, пребывать твер­до в заведенных порядках и начатых делах, хоть вкус к ним и пропал; в-третьих, размышлять о дивных путях Божиих, открытых в слове (Божием). Все эти способы содержатся в молитве про­рока: «утверди мя в словесех Твоих».

Итак, прежде всего, молись. Унывший пророк обращается к Богу. Вместе с ним возносись туда и ты, немощный, и проси, чтоб опять в тебе возгнетен был тот же жар, при котором пред сим всякий труд был тебе не в труд, чтобы возвратил­ся к тебе огнь благодати, и ты, будучи возбужда­ем им, не переставал усердно шествовать путем заповедей Господних.

Молясь, не отставай ни от чего, что прежде делал. Пусть не будет вкуса,— нудь себя, силою воли нагибай выю (шею) твою и весь стан твой под воспринятое иго. Блаженный Августин перефра­зирует молитву пророка так: «Утверди меня в тех словесах Твоих, которые я уже держу, кото­рые уже исполняю, чтобы от них, мало-помалу преуспевая, подвигался я и к другим». По свято­му Амвросию: «Пророк просит здесь быть утвержденным в словесах  Божиих, «да не подвижутся ноги его» (Пс.16,5) и «не пролиются стопы его» (Пс.72,2). Этого не претерпит тот, кто крепко и мужественно стоит в правоте сердца. Как дерево, глубоко пустившее корни, он держит себя неподвижно против всяко­го чуждого напора и гнета».

При том и другом усу губи богомысленное размышление о дивных путях Божиих. В другом псалме пророк прямо говорит, что когда уныл в нем дух, то он, для отогнания его, помянул дни древние и стал поучаться в дивных делах Божи­их. Из этого что вышло? — Душа стала, как зем­ля безводная, то есть жаждущая; пробудились ду­ховные вкусы и потребности, и душа, убитая уны­нием, ожила. То же и здесь. По святому Афана­сию, пророк учит, что невозможно иначе изгнать дух уныния, как только поучением в Божествен­ных словесах. Посему надлежит трезвиться и бодрствовать по слову Господа: «бдите и молитеся» (Мк.14,38).

Святой Иларий пишет: «утверди мя в словесех Твоих», чтобы, будучи утвержден разумением всех путей Твоих, я не только не спал, но и дреманию не поддавался, а непрестанно пребывал во всякой бодренности».

Та же мысль и у Зигабена: «утверди мя в сло­весех», то есть в размышлении о заповедях Твоих, чтобы мне всегда в этом упражняться, ибо чрез это я надеюсь отгонять дремание уныния».

Пространнее об этом пишет святой Амвросий: «Совершенный, устремляя ум свой к Божествен­ным таинствам, не дремлет, но всегда бодрству­ет: и хотя телом иногда спит, но сердцем бдит. В другом месте пророк говорит: «аще дам сон онима моима и веждома моима дремание» (пока не созижду храма Богу) (Пс.131,4). Итак, не дремлет тот, кто задумал создать храм Господу не из камней, а из благих мыслей, чувств и расположений, возбуж­даемых и образуемых небесными словесами. Сло­во Божие разгоняет уныние — сон души и уны­ние ума. Сон нападает от печали и забот века. Но прилепляющийся к Богу бегает таких забот; удовольствие же находит в познании вечного по­рядка вещей, не смущаясь никаким изменением вещей земных».

Блаженный Анфим замечает, что «в пятом и шестом издании (перевода Библии) и у Симмаха стоит вместо воздремала, — ка­пать, промокать стала; этим означается, что душа человека праведного плотно и прочно сложена, а душа грешника расстраивается и делается дыря­вою, текучею; потому и имеет нужду в Божием сплочении и скреплении».

Святой Амвросий, упоминая о таковом пере­воде, находит две мысли в слове пророка; пер­вая: «душа» стала капать, стала в себя принимать чуждое,  не дающее ей покоя и изгоняющее во вне; вторая: душа стала промокать, испускать из себя принятое прежде спасительное слово, напол­няясь, вместо его, душевредными помыслами. Вот слова его: «Другие читают не «воздремала», а «капать», что значит — стала капать, пропускать влагу. Мысль будет такая: душа мужа совершенного, будучи хорошо настроена и скреплена, не каплет, как своды и потолки, плотно и прочно устроен­ные. Говорится: «капли изгоняют человека в день зимен из дома его» (Притч.27,15). Стало быть, надлежит нам скрепить душу свою так, чтоб она не капала; надо прочно сплотить ее нераздельным сочетани­ем добродетелей, чтоб она могла хранить тайну вечного Царя, подобно святой Марии, которая слагала все словеса в сердце своем, чтобы какое-либо из них не излилось оттуда устами: кто скор на слова, тот, как переполненный сосуд, туда и сюда изливаясь, опорожняет свое внутреннее и наводняется внешними пристрастиями, не умея ни кровли себе устроить, ни сохранно удержать принятое слово. Та душа не имеет порчи (дыр, трещин), которая великодушным терпением под­держивает в себе верх (свод, потолок) правды и стены прочих добродетелей. Потому не каплет, не льется, не изливается: нет в ней распущенности, изменчивой подвижности, невнимательной не­брежности, не исторгается из нее ничто дырою языка».

Стих двадцать девятый

«Путь неправды отстави от мене, и законам Твоим помилуй мя».

Второе поражение, встречаемое тружеником, проходящим подъепитимийное состояние, есть бы­вающее по временам возбуждение греховнос­ти, — самой ли по себе, или по внешним возбуж­дениям, или от действия завистливого врага. Оно бывает так мрачно и смутительно, что испытыва­ющий его, кажется, будто уже и блуд сотворил, и от Бога отрекся, и в человеконенавидение впал; чувствует он, что исполнилась зол душа его, и живот его аду приблизился (Пс.87.4). Пока человек жи­вет в нерадении и грехолюбии, то хоть и посто­янно в душе его возрождаются грешные влече­ния и хоть он тотчас же склоняется на удовлет­ворение их, но это нисколько не тревожит его; а когда покается и даст добросовестное обещание не поблажать более себе и особенно когда уже несколько остепенится и отвыкнет от страстных дел своих, тогда такого рода приражения не мо­гут не смущать его, не возбуждать болезнований и опасений. Отсюда и вопль ко Господу: «путь неправды отстави от мене».

Что это за путь неправды? Это возбуждаю­щиеся в душе страстные движения, которые ве­дут ко всякой неправде и греху. Они прицепи­лись, прильнули к душе; он просит оторвать их от нее и далеко отбросить: пусть они будут во вне, а не внутри, так чтобы можно было прохо­дить сквозь их, не чувствуя никакого вреда, как не чувствует вреда от заразительной болезни тот, у кого нет предрасположения к ней. Святой Иларий пишет: «Путь неправды есть путь греха. Пророк молит Бога отодвинуть от него путь греха — путь, которым идут прямо ко греху, — отнять все возбуждения плотских страстей, сде­лать так, чтоб не належало какое-либо искуше­ние от похоти, по которому, как по дороге, идут ко греху».

Святой Амвросий продолжает ту же мысль: «Не сказал — отстави меня от пути неправды, но путь неправды отстави от меня, сознавая, что он в нем есть и действует. И в самом деле, пока мы ведем жизнь недобрую, путь неправды пребывает внутри нас и не отстает от нас. Покаявшийся же заботится о том, чтобы отдалить его от себя. Так как наследственная зараза неправды привзошла к нам отвне, то настоит нужда и в стороннем ос­вободителе от нее. Вот и молитва: «путь неправды отстави». Молись и ты, говоря: бедный я человек! Кто отставит от меня путь неправды? — и услы­шишь: благодать Божия чрез Господа нашего Иисуса Христа».

Дидим разумеет здесь всякое, а не особое какое-либо приражение греха; но это не чуждо смысла сего стиха. Он говорит: «Произволением отставший от пути неправды и возжелавший при­ступить к закону Божию молится, да будет со­вершено это Богом, приводящим к концу все благие начинания. Равно и тот, кто возненавидел прежнее неведение и возжелал противоположно­го ему ведения, не имея сил сам прогнать неве­дение и просветиться ведением, взывает к едино­му всех Учителю: неведение отстави от мене, и ведением Твоим помилуй меня!»

«Законам Твоим помилуй мя». Каким же это за­коном? — «Законом человеколюбия Твоего, гово­рит Зигабен; ибо закон человеколюбия Божия в том и состоит, что Бог милует кающегося и всею душою обращающегося и прибегающего к Нему». Правда требует наказания нарушителю правды; человеколюбие же Божие ходатайствует о поми­ловании. Это главный закон в настоящем пери­оде нашего существования. Терпящий нападки от греха не может не сознавать, что такую власть над собою прежде он сам подал греху, сам вскормил в себе эту змею, потому праведно и терпит; а если праведно, то где же спасение ему, как не в человеколюбии? Он и молится в этом смысле: «сам виноват я, праведно терплю эти нападки, но окажи мне, Господи, милость, отставь этот путь неправды, по закону человеколюбия Твоего».

Слова — законом Твоим могут еще значить: так,   как  закон  Твой  велит  или  требует. Как больной, ища помощи у врача, чает от него вы­здоровления по законам врачебной науки, так и здесь. Бог врачует немощи духовные; но есть свой закон для этого уврачевания, помимо кото­рого уврачеванию состояться нельзя. «Каким же это законом ищет он милования? — вопрошает блаженный Августин. Не иным каким, как зако­ном веры. Закон веры состоит в том, что мы мо­лимся, да будет нам даровано благодатию совер­шить то, чего сами мы не в силах совершить».

«Законом Твоим помилуй мя» — значит, опять, то же, что «благослови меня такою-то вещию», то есть дай мне такую-то вещь в благословение. Таким обра­зом, выйдет: окажи мне милость дарованием за­кона Твоего; исторгни неправые движения из сердца, а на место их напиши там, впечатлей, внедри закон Твой так, чтобы он проникнул весь состав мой, заправлял всеми движениями сил моих, завладел всеми исходами жизни моей и действий моих, и я, сознавая то, мог нелестно исповедать закон Бога моего в сердце моем. Это значение ближе всех к делу и совмещает в себе все другие. И еврейский текст говорит: удостой меня закона, сподоби закона.

Святой Иларий дает такую мысль: «Дай мне исповеданием закона Твоего сподобиться милос­ти Твоей и блаженствовать в полноте ее. Пророк молится, чтобы Бог законом Своим помиловал его. Законом же милость Божия привлекается, по Писанию, вот как: «и ныне, Израилю, что просит Господь Бог твой у тебе, точию еже боятися Господа Бога твоего, и ходити во всех путех Его, и любити Его, и служити Господу Богу твоему от всего сердца твоего и от всея души твоея, хранити заповеди Господа Бога твоего и оправдания Его, елика аз заповедаю тебе, днесь, да благо тебе будет» (Втор.10,12-13). Итак, если закон учит ходить в путях Божиих, да благо будет ходящему в них, то и тогда, когда пророк молится, чтобы Бог за­коном помиловал его, молится о том, что заклю­чено в законе, то есть чтобы, ходя в путях Бо­жиих, достигнуть блаженства».

Стих тридцатый

«Путь истины изволих, и судьбы Твоя не забых».

Мрачный переход кончен. Кающийся вступа­ет в состояние беспринужденного и самоохотного хождения в заповедях. Когда это совершится, в душе происходит то же, что испытывает человек, вступивший из темноватого коридора в светлые и разукрашенные покои. Это светлое состояние пророк изображает в трех последних стихах на­стоящего восьмистишия (30, 31 и 32).

Нельзя не заметить особой полноты в этом изображении и гармонии в соотношении разных сторон строя жизни духовной в эту пору. С од­ной стороны, указывается ряд отношений свобо­ды  к заповедям;  с другой — ряд благодатных воздействий, испытываемых душою. В первом идут — «изволих» — избрал, «прилепихся» — сердцем возлюбил, «текох» — живо действую в исполнении; во втором — «судьбы Твоя не забых» — принял в убеждение всю сущность домостроительства Тво­его в устроении спасения; далее — «не посрами» — полагаюсь на Тебя всем упованием моим, р»азширил ecи сердце мое» — я почувствовал приток благо­датных животворных воздействий Твоих. Само собою явствует, что цель всего — в «текох» и в «егда разширил ecи сердце мое»: преисполнила меня благо­дать Твоя, расширилось сердце мое, и я пошел путем заповедей Твоих, не замечая препон и не допуская преткновений. Прочие указания — лишь путь и поддержка сего последнего, говорит святой Иларий.

«Путь истины…». Всякий живущий и действую­щий уже имеет свой путь, но не у всякого есть путь истинный. И Спаситель различал два пу­ти — широкий и узкий, и дал им оценку по тому концу, к которому приводит тот и другой. Из идущих всякий идет известным путем, и многим путь их кажется прям и истинен, тогда как на деле он крив и призрачен,— только кажется путем, и путем прямым, а на деле вовсе не таков. Пророк говорит, что вся эта разнообразная при­зрачность путей раскрылась пред ним; я, говорит, увидел, что один только есть путь истинный, и избрал его.  Святой Амвросий пишет:   «Пророк говорит так для того, дабы показать, что он искренно обратился. Скупой не может говорить так, пристрастный к мирскому и вещественно­му — тоже, потому что каким образом этот путь будет путем истинным, когда богатый в веке сем не может взять отсюда с собою богатства и по смерти становится беднее бедного Лазаря? Точно так же нельзя считать путем истины и мирскую славу, и печаль века сего. Истина — в вечном; временное призрачно. Если желаем ходить путем истины, сделаемся странниками для мира и нач­нем жить верою. Живущий верою живет в Боге, Который есть единый истинно Сый; а преданный миру только «образом ходит» (Пс.38,7), и истина (действи­тельность) скоро обличит его».

Что же для нас путь истины? — Жизнь по Евангелию, в духе веры христианской. Господь наш Иисус Христос есть и Истина и Путь. Иди вслед Господа Христа, и будешь идти путем ис­тины. Но сделай так, чтоб это было самым делом, а не по имени только. «Не всяк глаголяй: Господи, Господи, внидет в царствие, но творяй волю Отца небеснаго» (Мф.7,21). Вступи истинно на путь истины, а не кажись только идущим по нему.

«Путь истины изволих» — избрал всею моею во­лею, вся воля моя в нем, и уже не влается (влечется) она туда и сюда. До навыка добру, до возобладания внутри света истины, воля все еще продолжает двоиться. Во всяком предлежащем деле совесть, уже просвещенная и оживленная светом Еванге­лия и благодати, указывает богоугодный образ действования; но чувствуешь, что незнать откуда идут предложения, совсем противоположные ему, и кто-то вступает в спор с совестию. Помня ус­ловие помилования в покаянии — обет быть вер­ным воле Божией, воля, хоть и далека бывает от согласия на эти чуждые предложения, а все по­сматривает назад, не без некоторого влечения к котлам египетским (См.Исх.16,3),— двоится, значит. Это дво­ение и есть признак, что внутри, во глубинах нашего существа, дело обращения еще не конче­но; там все еще остаются задатки чуждой жизни, как ростки, придавленные, но готовые тотчас распуститься, дай только им простор. Доселе подъепитимийное состояние еще не кончено, а следовательно, дело покаяния еще не довершено, еще не слышится внутри утешительный глас: «отпущаются ти греси твои» (Мф.9,2). Но когда это пройдет, все нечистое испарится, самоугодие погаснет, стра­сти замолкнут,— тогда не бывает уже раздвое­ния; тогда на всякое представляющееся благое дело изволяется всею полнотою воли. Вот об этом-то и поминает пророк, как видно, в радова-нии и веселии духовном.

«И судьбы Твоя не забых». «Изволил, говорит блаженный Августин, путь истины, по коему тещи, и судьбы Твоя не забыл, чтобы тещи». В памя­товании судеб Божиих — и возбуждение, и поддерж­ка изволения пути истинного. Созерцание судеб Божиих печатлеет в сознании неизбежность имен­но этого пути и связывает волю. Оттого она и изволяет его, решительно, без колебаний; возлага­ет на себя закон  неуклонно идти этим путем.

Но что такое эти судьбы? — Все течение судов Божиих, или определений о нас богопромыслительной воли Божией, с того момента, с какого благоугодно было Богу открыть их, до того, в какое кто входит сознанием в полное со­зерцание их, не исключая из круга сего и того, что видит совершившимся на себе самом; иначе сказать — все домостроительство спасения рода нашего и спасения того, кто говорит это. Эти судьбы Божий видятся и в начале покаяния, но в чертах слишком общих. Когда же покаявший­ся добросовестно проходит подъепитимийное состояние, они все более и более уясняются и, уясняясь, связуются с сознанием, как в том, что касается всех спасаемых, так и в том, что касает­ся самого очищающегося лица. Наконец, они все ясно зрятся и срастворяются с сознанием так, что составляют неотъемлемую его часть. Как всякий, ясно сознающий себя человеком, сознает и себя и все окружающее, так ясно сознает и очистившийся весь строй судов Божиих и свое среди их поло­жение. Все это в целости так теснится в его соз­нании, что он и забыть того не может. Как пом­нит Бога и себя в Нем, так помнит и судьбы Бо­жий. «Они, говорит Анфим, из мысли у него не выходят, всегда вращаются пред очами ума его».

Предыдущее — «изволих» с этим — «не забых» со­стоит в прямой связи, как необходимое следствие, в духе нравственной необходимости. Входящий в познание судов Божиих удостоверяется до нео­тразимой очевидности в том, что все строится по воле Божией и что эта воля как положила что, так тому и быть: никто и ничто не сильно из­менить или отменить ее. Положила она устрой­ство спасения так и так, и уже ничто не может поколебать этого положения. Действуй же или так, как положено, или оставайся вне спасаемых и, следовательно, иди в погибель. Когда удосто­верение в этом займет сознание так, как, напри­мер, сознание днем, что это день, а ночью — соз­нание того, что это ночь, тогда тот, у кого живо чувство самосохранения, каково должно оно быть у кающегося, не может колебаться. Он переходит весь на сторону Божиих определений, слагается с ними, изволяет их, — и колебаниям конец. Би­чевания, строгания железными когтями, раз-жженные печи — все нипочем! Все существо его объято тою истиною, что или устоять и спас­тись, или пошатнуться и погибнуть. Такова сила нравственной необходимости! Мир видимый сто­ит, скрепленный физическою необходимостию; мир нравственный течет в строе, скрепляемый необходимостию нравственною, печатлеемою в сознании и воле избранников всеправящею дес­ницею Всеблагого Бога, всем хотящего спастись именно так, а не иначе.

Стих тридцать первый

«Прилепихся свидением Твоим, Господи, не посрами мене».

Раздвоение воли кончается в ту пору, когда исчезают все сочувствия к греховному и страст­ному. Брань греху и страстям объявляется в ми­нуту покаяния; но то совершается в высшей воле, сердце же не вдруг отрывается от привычных услад. Глаз ли увидит, ухо ли услышит, или на мысль придет что-нибудь из прежнего,— в сер­дце отдается сочувствие к тому, хотя дух — выс­шая сторона нашей природы,— заметив это, тут же укоряет его. Но вдруг нельзя верно оторвать­ся. Постоянство противления злу подавляет, од­нако ж, все более и более такое сочувствие, воз­рождая вместо его неблаговоление, досаду и гнев на греховные возрождающиеся движения. Нако­нец, гнев и раздражение покрывают всю область страстного. Это знак, что от сердца отрезаны все нити, связывавшие его с грехом.

Это отрывание сердца от греха одно не бы­вает,   но  ему  всегда  сопутствует  прилепление к противоположному добру. Они идут вместе, и насколько сильно одно, настолько крепнет дру­гое. Сердцу нельзя быть без привязанности: это его природа. Отрешаясь от одного, оно прилеп­ляется к другому, и нельзя различить —- прилеп-ление ли производит отрешение, или отрешение дает свободу прилеплению. Таким образом, когда из сердца исторгаются все сочувствия греховные, что свидетельствуется гневом против всего гре­ховного, то в то же время совершается и полное прилепление ко всему доброму.

Одного старца спрашивали: чем доказывает­ся то, что прощены кому-либо грехи? Старец отвечал: *Тем, если он возненавидел их». Такое же решение предлагает и Василий Великий. Если это возненавидение современно прилепле­нию к добру и если кто может сказать о себе, что он прилепился ко всему добру, — тот вполне может быть уверен, что грехи его прощены. Бре­мя епитимий кончилось… В древних сказаниях читаем, что когда кто, нагрешив много, каялся и, исповедав грехи свои старцам, просил врачева­ния, то они отводили его в уединенную келлию и, преподав ему правила, запирали в ней. Проходил известный срок: епитимия совершала свое дело, и подъепитимийный слышал гласно: «Господь при­нял покаяние твое, грехи твои прощены». То же самое внутренне совершается и у того, кто, возне­навидев грех, прилепился к свидениям Божиим. Не совне, а внутри его должно слышаться изре­каемое свыше в совести удостоверение, что грехи его отпущены,— и такой не постыдится. Вот что пишет об этом святой Амвросий: «Тот, кто хотя и много наделал срамного, но испросил себе в том прощение у Христа Господа, не посрамится, ибо такому изрекается: «отпущаются грехи твои… иди в мире». Не посрамится же он, когда отпуще­ние грехов совершится в нем делом,— когда не только грех, но и страсть греховная отъята будет от него,— когда правда отринет все неправды, мужество — страх, воздержание — нечистоты, чтоб отпущение (отторжение) грехов было не на время только, но навсегда. Внидет в душу твою Христос, возобитает в уме твоем Иисус, и в скинии сердца твоего не будет уже более места греху».

Слова святого Амвросия переносят внимание наше в будущий век, пред престол суда Божия. Блаженный Анфим Иерусалимский прямее выра­жает это так: «Кто таким образом прилепился к свидениям Божиим, того не посрамит Господь в день суда». В этом случае слова «не посрами мене» выражают непоколебимое упование верующего, добросовестно потрудившегося над собою: «и Ты не посрамишь мене, Господи». Такое упование есть неотъемлемая принадлежность духа спасающе­гося. Без него и начаться нельзя делу спасения, а тем более продолжаться. Но там оно в зачатках, а теперь созрело. Если верно, что на душе от­печатлеваются следы грехов и страстных наклон­ностей, что она бывает исписана ими, так что предстань она, обнаженная от прикрывающего ее тела, пред теми, которые способны видеть ее, и они без особых указаний прочтут ее всю,— то какой срам ожидает души не очистившиеся, когда они предстанут пред сонмом ангелов и святых, видя сами свою срамоту и зная, что и все окру­жающие видят ее. Этого теперь мы и вообразить не можем; и Спаситель не изобразил, а сказал только, что им будет так тяжело, что они поже­лают быть подавленными горами, чем стоять в такой срамоте перед взорами всех. Вот почему пророк, получив удостоверение в исторжении из естества его всех нечистот и сознавая, что там всюду качествует любовь ко всестороннему доб­ру , в радости духовной свидетельствует свое непосрамляющее упование: «не посрами!» — и я уве­рен, что не посрамлюсь. Чистые очи святых не увидят после сего ничего срамного во мне, и мне не стыдно будет стоять среди сонма их. Святой Иларий пишет: «Тот получает прощение пре­жних грехов, кто прилепился к свидениям Божиим. В слове Господнем так сказано: «се отъях, яке облак, беззакония Твоя, и яко примрак грехи твоя» (Ис.44,22). Бог может отдалить от нас все, что служит к стыду и посрамлению нашему, если и мы добросовестно можем сказать: «прилепихся свидением Твоим».

Но говорящий так еще здесь живет, еще на пути, еще в плавании, а не в пристани. Крушение бывает и у берега; разбойники могут схватить и ограбить на углу вашего дома. Пока жив чело­век, он не может не бояться вражеских нападе­ний и не чувствовать нужды в помощи против них. Дерзость врага обыкла снова пробираться в прежние, покоившие его души, уже подметенные и убранные. В этом отношении «не посрами» будет значить вот что: теперь,— благодарение Тебе, Господи, — все исправилось и наладилось по воле Твоей; но боюсь, как бы враг опять не прокрался как-нибудь и не низвратил всего моего строя. Уж он знает, как со мною справиться; не посрами же мене, Господи, и не предай врагам душу, исповедующуюся Тебе.— «Не посрами меня, про­должает блаженный Августин, да притеку туда, куда теку, да достигну того, к чему стремлюсь, так как это дело ни хотящего, ни текущего, но милующего Бога. Я всецело прилепился к запо­ведям Твоим и готов совершать с любовию всякое встречающееся доброе дело, но желание и искание — мое, а сила — Твоя. Всем упованием моим возлагаюсь на Твою, всегда готовую ищу­щим Тебя, помощь,— не посрами меня; дай мне и действовать по всей полноте моего прилепления к заповедям Твоим; преисполни силою Твоею, чтобы как-нибудь и со мною не случилось того, что случается с тем, кто, начав строить дом, не в состоянии довести до конца, или с тем, кто, по­спешив начать войну, оказался несостоятельным к ней».

Упование, что Начавший в нас дело спасения доведет его до конца и чрез все неровности жиз­ни благоуспешно проведет до врат смерти, и чрез них к непосрамленному водворению в сонме прославленных, зарождается с самого начала об­ращения к Богу. Вместе с трудами по делу при­ближения к Богу оно растет и опирается преиму­щественно на том сознании, что с нашей стороны все, что было в наших силах, уже употреблено в дело. И Бог особых содействий не являет, пока у человека есть еще свои силы, не пущенные в ход, ибо и они от Бога. Пророк говорит теперь как бы так: я уже сделал все возможное, истощил силы Твои, данные мне в естестве моем; далее и шага не могу сделать, а остается еще много. При­ди же теперь ко мне с особою помощию и помоги мне довершить начатое мною, широкое, по само­му Твоему начертанию, дело. Страшно мне будет даже пред самим собою, что, начав действовать по такому широкому плану, остановлюсь на пол­дороге. Вот теперь-то собственно и начинается настоящее действование, когда Ты, а не я буду действовать.

Стих тридцать второй

«Путь заповедей Твоих текох, егда разширил ecи сердце мое».

«Текох» — побежал то есть путем запо­ведей Твоих, вырвался на свободу, вышел на большую просторную дорогу. Прежде руки и но­ги перепутывались, и дорога была неровна и тер­ниста; теперь и дорога просторна и гладка, и руки и ноги развязаны. Когда раздвоение воли прекратится и сочувствие греху и страстям зам­рет, тогда внутри не встречается более помех к благоделанию в угождение Богу. Как вяжут страсти — всякий знает, хоть бы и не получил еще восхваляемой здесь свободы. Своекорыстие (себе нужно) вяжет щедродательность, саможаление — всякого рода воздержание, многопопечительность и забота (некогда) — упразднение от всего для беседы с Богом в молитве. Так, всякое доброе начинание, возникающее в сердце, тотчас бывает связываемо тут же рождающимся противоположным недобрым чувством, и дело или совсем оставляется, или останавливается на время. Эти противления добру происходят от сочувствий сердца греху и от раздвоения воли. Когда же они замрут, тогда противления внутри прекращаются, а если иногда заходят отьинуда (откуда-то), то не имеют определяющей силы, и всякое добро, как замышляется, так и исполняется, охотно, ско­ро, живо, с удовольствием и радостию.

Причина быстротечности по пути заповедей есть благодатное расширение сердца. Благодать Божия присуща сердцу с первой минуты пробуж­дения грешника. В крещении или покаянии она входит внутрь и обитает в человеке, но полного действия своего не оказывает, не являет себя соз­нанию человека спасаемого, пока не очистится сердце его, хотя преимущественно ее же действи­ем, но вследствие усилий самого человека. Это время и есть трудничество, или подъепитимийное состояние. Возлагается ли на кого епитимия канонная или нет, а внутренней никому не мино­вать, и срока ей никто определить не может. Там все идет само собою, право учреждаясь соотно­шением свободы и благодати. И вот когда тер­мин этот кончается, благодать воссиявает в сер­дце, и сердце становится широко-широко… Это бывает современно прекращению раздвоения воли и сочувствия сердца греху, ибо тогда только сердце становится чистым, достойным вместили­щем Духа. Созидается сердце чисто, и дух пра­вый обновляется во утробе спасаемого.

Святые отцы изображают пространно эти два одновременные явления в духовной жизни. Свя­той Иларий пишет: «Все у пророка идет в по­рядке. Сначала сказал он: «путь неправды отстави»; потом: «путь истины изволих»; далее: «прилепихся свидением Твоим»; теперь заканчивает: «путь запове­дей Твоих текох, егда разширил ecи сердце мое». До это­го дойдено постепенно. Все предыдущее было затем, чтобы свободно пойти путем заповедей Божиих. Но путь, ведущий в живот, и тесен и при­скорбен,— тесен потому, что им надобно идти со всем вниманием и осторожностию; — прискор­бен потому, что на нем много скорбей и лишений. Но как же пророк хвалится, что он побежал пу­тем сим? — Не сам собою, говорит, «но текох, егда разширил ecи сердце мое». Свободно пошел он путем Господним после того, как начал быть широк сердцем; не прежде возмог он потещи так, как наперед сам сделавшись пространным и достой­ным Бога жилищем».

Блаженный Августин представляет пророка будто слышащим вопрос свыше: «Как потек ты путем заповедей Господних,— ужели сам со­бой? — Нет, Господи, отвечал он, «текох, егда ты разширил ecи сердце мое», — не одним моим произво­лением, как бы не нуждаясь в Твоей помощи, но потому, что Ты расширил сердце мое. Расшире­ние сердца есть возлюбление заповедей. То дар Божий, если мы пребываем в заповедях Его, не утесняясь страхом наказания, а расширяясь любовию и услаждением в них. Широту эту обеща­ет нам Сам Бог: «вселюся в них», говорит, «и похожду» (2Кор.6,16). И как просторно там, где вселяется и шествует Бог!… В этом просторе «изливается любовь в сердца наши Духом Святым, данным нам!» (Рим.5,5)

Святой Амвросий указывает тут некоторые другие оттенки: «Не мог бы он тещи путем сим, если 6 сердце его было сжато и утеснено. Теку­щим по пути Господню апостол, сказав наперед о себе: «сердце мое распространися, говорит: распростра­ниться» (2Кор.6,11,13). И смотрите, какое различение: путь предлежит теснейший, а сердце должно быть пространнейшее, чтобы послужить жилищем Отцу и Сыну и Святому Духу,— чтобы Бог Слово, пришед и толкнув в двери сердца, не нашел его тесным и не отказался обитать в нем. Надо тещи широтою внутреннего человека, а не теснотою внешнего делания, чтобы достигнуть преднаме­ренного (1Кор.9,24). Достигает только тот, кто течет таким образом, и только он может сказать: «течение скончах» (2Тим.4,7), успешно протек, ибо тек, как добрый конь».

Чистое сердце исполняет благодать Духа; вместе с нею и любовь изливается в сердце, сви­детельствуясь полным, самоохотным, радостным и живым исполнением всех заповедей. Над тем, кто достиг сего, исполняется утешительное обето­вание: «к нему приидем и обитель у него сотворим» (Ин.14,23).

Что же, и конец течению? — Нет, здесь только начало настоящему течению, каково оно долж­но быть по преднамерению  Божию во Христе Иисусе. Доселе длилось покаяние с подъепитимийным состоянием и состояло в возобладании всеми дарованными нам в Господе средствами и восприятия свободы действовать ими беспрепят­ственно. Теперь следует начаться и самому действованию, чистому, и ни на волос не отступать от предначертаний Божественного промышления, определяющего и судьбу всех, и образ участия и действования в ней всякого частного лица. Дос­тигший сего исповедует, что Бог есть уже действуяй в нем и еже хотети, и еже содеяти, и ког­да действует, говорит: «не аз, но благодать, яже со мною» (!Кор.15,10).

Стихи  33 — 40

Пятое восьмистишие охарактеризовано буквою «Ге» — «вот».

Вот,— говорим мы, когда хотим выразить опре­деленность, точность, очевидность чего-либо, как бы указывая,— вот, посмотри. В настоящем вось­мистишии святой пророк определенно выражает, в чем все дело спасительной богоугодной жизни. Приводя на память все, высказанное доселе, он говорит как бы так: вот в чем дело! Все от Бога; у Него ищи и начертания благого пути (стих 33), и ведения (стих 34), и силы (стих 35). Но знай, что сколько бы ты ни просил сего,— не полу­чишь, если и с своей стороны не употребишь всех усилий; посему ищи (стих 33), храни (стих 34), желай (стих 35). Только взаимное сочетание сво­боды и благодати дает жизнь истинную, благоуспешную. Что от Бога, то всегда готово: ты только не дремли и не предавайся лености. Нудя же се­бя на всякое добро, заботься особенно о том, что­бы намерения твои были чисты. Нечистые наме­рения губят доброту добрых дел. Итак, не попус­кай себе иметь при доброделании корыстные виды (стих 36). Не примешивай к сему увлече­ния и услаждения суетностями (стих 37). Да во­одушевляет тебя во всем один страх Божий (стих 38). При этом, однако ж, помни, что сколь­ко бы ни смотрел ты за собою, уничижительные для тебя помышления проскользнут: кайся в них, и как многие из них не бывают замечены, а иные и теперь, когда око твое устремляется в сердце, может быть, кроются там под личиною какого-либо добра, — то кайся непрестанно. Покаяние да будет фоном твоей жизни (стих 39). Затем, предав себя в руки Божий, говори: всем желани­ем хочу угодить Тебе, Господи (стих 40).

Стих тридцать третий

«Законоположи мне, Господи, путь оправданий Тво­их, и взыщу и выну».

«Законоположи, научи», напечатлей в совести, оп­ределенно укажи, что я должен делать, дабы не теряться в домышлениях и догадках, а все видеть ясно. В других псалмах говорит пророк: «законо­положи ми, Господи, в пути Твоем» (Пс.26,11), «настави мя, Господи, на путь Твой, и пойду во истине Твоей» (Пс.85,11). Темнота и неопределенность несносны. Блажен­ный Феодорит пишет: «Всегда, говорит пророк, имею нужду в озарении и законоположении Тво­ем, чтобы знать путь оправданий Твоих и шество­вать по нему беспрепятственно».

Но, может быть, замечает Беллярмин, пророк выражает этим желание не столько того, чтобы сказан был ему закон, сколько того, чтобы закон был воспринят внутрь всеми силами существа, чтоб он стал законом для всех сил души, был преобладателем образа деятельности, и вообще, и по частям.

Когда дано будет такое яснозрение закона, а тем более такая власть ему внутри, тогда ищуще­му богоугождения естественно не искать более ничего, как только исполнения его во всякое вре­мя и во всех случаях, где только откроется воз­можность приложить его. Пророк и прилагает: и «взыщу и выну»; только у меня и заботы и усилий будет, чтоб удовлетворять закону. «Одного, гово­рит Ориген, просит у Бога, а другое обещает привнесть от себя. Ты, говорит, Господи, законоположи мне путь оправданий Твоих; а я все время жизни моей посвящу на то, чтобы взыскивать его».

Весьма изобразительно представляет это за­коноположение Божие святой Амвросий. «Вои­ны, находящиеся в походе, не сами распоряжают­ся своим ходом, но получают от царя-вождя рас­писание, куда и как идти, и строго его соблюда­ют. Только при этом находят они все готовым на пути. Если же кто из них пойдет другим путем, то ни провианта не получит, ни квартиры не най­дет. Все это царь повелевает заготовить на опре­деленном им пути, и только для тех, которые сле­дуют его указанию, не уклоняясь ни направо, ни налево. Он же распределяет и стоянки: три дня, например, идти, а четвертый отдыхать. Кроме то­го, избираются города, обилующие водою и вся­ким продовольствием, в которых полагается сто­ять по три, по четыре дня и более. Таким обра­зом, путь совершается без крайнего утомления, пока достигнут города, в котором потрудившимся воинам дается полное успокоение. Знай же, что таким образом и Христос, Вождь святых, законополагает им путь для шествия ко граду Божию. Прообраз этого видим на переходе израильтян из Египта в землю обетованную. Станы этого шествия описаны Моисеем по повелению Божию. Но вникни, кто распоряжался этими станами, равно как и всем путем? Бог предшествовал им днем в столпе облачном, прохлаждая шествую­щих, а ночью— в столпе огненном, разгоняя тьму и освещая путь. Столп, то огненный, то облачный, был законоположителем пути; из стол­ па говорил к ним Бог. Где надлежало отдыхать народу от труда путевого, там останавливался столп и далее не двигался. Когда же надлежало идти, столп поднимался и шел туда, куда следо­вало направляться народу. Этот столп был прообразом Господа Иисуса, имевшего прийти (и пришедшего) на «облаце легце», как сказал Исайя (Ис.19,1), то есть чрез воплощение в Деве Марии, которая была легка, по причине непорочности девства, и осенения от Духа Святого. Предадим же и мы путь свой водительству Господа Иисуса; да будут заповеди Его законоположением пути нашего. Кто следует путем повелений Его, тот почивает в сени Христовой. Об этом и невеста воспела в песнях: «под сень Его восхотех и седох» (Песн.2,3). Так может говорить и всякая душа, равно как и все собра­ние христиан — Церковь. Он Царь, Он Вождь наш, и все прекрасно расположил в пути и шествии нашем. Если случается что на пути скор­бное, стеснительное, что не под силу нам,— Он, как  вождь  наш,  услаждает скорбь,   расширяет тесноту, подает немощи силу и крепость. Если земной царь умеет доставлять все потребное вои­нам  своим,— не  тем  ли  более   Всеблагий   Бог ведает, что нужно рабам Его, и знает, как доста­вить им? Так-то всякая душа прохлаждается под сению Христа Господа, поя с песненною невес­тою: «под сень Его восхотех и седох, и плод Его сладок». Он пасет ее на месте злачном, воспитывает на во­де покойной, то есть благодатию Святых Та­инств. Проходя далее путем истинным, она всту­пает в блаженный стан любви и исповедует: «уяз­влена есмь любовию аз» (ПЕсн.2,5). Есть и другие станы, в ко­торые с любовию вступает верно шествующая к цели своей душа,— стан креста и погребения. А недобрых станов устраняется душа. «Путем царским пойдем, не совратимся ни на десно, ни на шуее, дондеже прейдем пределы Твоя» (Чис.20,17), так говорили послы Моисея царю Едому, то есть земному, по­тому что земное все, и направо, и налево, недобро: недобр стан неразумия, недобр стан невоздер­жания. Израилю надлежало миновать их, не останавливаясь, чтобы достигнуть премудрости и стать там станом, потому что в деснице ее жизнь, а в шуйце — всякое довольство (Притч.3,16). Хорошо сказал пророк: «законоположи», то есть положи во мне за­кон, чтоб он пребывал в сердце неподвижным и твердым; чтоб оно никакою бурею века сего не было отторгаемо от любви к нему; чтобы таким образом он сам себе был закон, имея дело за­конное написанным в сердце своем. «Взыщу», гово­рит, «и выну». И верно, потому что не малость какая-нибудь ищется, а рай, Царство Божие, со­дружество ангелов, вечно-блаженные обители. Потому-то и искать надлежит не день, не два, не несколько месяцев, но всегда и чрез все, чтобы побольше собрать такого, что достойно воздая­ния».

Последнюю мысль о напечатлении закона в сердце с особою полнотою развивает блаженный Августин. «Апостол говорит, что праведнику за­кон не лежит, а лежит он беззаконникам и непокоривым (1Тим.1,9-11). Ужели таков был тот, кто говорит здесь: «законоположи мне, Господи»,— каковы те, для коих, по слову апостола, положен закон? — Нет, если б он был таков, то не сказал бы выше: «путь заповедей Твоих текох». Что же значит молитва его — положить ему закон, когда он не полагается праведнику? — Не полагается он ему таким же образом, как положен народу непокоривому, на скрижалях каменных, а на скрижалях сердца плотяных (2Кор.3,3), не по Ветхому Завету с горы Синая, «раждающему в работу» (Галл.4,24), а по Новому, о коем пишет пророк. Иеремия: «се дние грядут, глаголет Господь, и завещаю дому Израилеву и дому Иудину завет нов, не по завету, егоже эавещах отцем их в день, в онъже, емшу Ми за руку их, извести я от земли Египетския, яко тии не пребыша в завете Моем, и Аз небрегох их, глаголет Господь. Яко сей завет, егоже завещаю дому Израилеву по днех онех, глаголет Господь, дая законы Моя в мысли их, и на сердцах их напишу я, и буду им в Бога, и тии будут Ми в люди» (Иер.31,31-33). Вот каким образом желает он, чтобы положен был ему закон от Гос­пода, — не так, как положен он неправедным и непокорным, принадлежащим к Ветхому Завету, на скрижалях каменных; но так, как чадам свя­тым, свободным, чадам вышнего Иерусалима, Ду­хом Святым, как перстом, написуется в сердце,— не как такой, который только в памяти содержат, а в жизни презирают, но как такой, который ра­зумно знают и любовно исполняют, по широте любви, а не по тесноте страха. Кто по страху наказания делает дело законное, а не по любви к правде, тот делает его невольно; а кто делает за­конное невольно, у того наверно кроется желание, чтобы не было такого закона. Таким образом, он не друг закона, а скорее недруг, когда желает, чтоб его не было. Дело не делает чистым того, кто нечист произволением. Такой не может ска­зать, что впереди сказано: «путь заповедей Твоих текох, егда разширил ecи сердце мое»; ибо такое расши­рение сердца означает любовь, которая, по апостолу, «есть исполнение закона» (Рим.13,10). Почему же просит он положить ему закон, когда, если б не был он ему положен, то он и не тек бы путем заповедей в широте сердца? — Это он говорит так потому, что, стремясь к преуспеянию, верует, что оно есть дар Божий. Полагая это прошение вслед за пре­дыдущим, чего другого просит он, как не того, чтобы преуспевать более и. более к жизни по закону? Этот закон назвал он здесь путем оправ­даний; но не другой путь есть и путь заповедей, по которому он уже пошел, когда расширилось любовию к закону сердце его. Таким образом, он уже шел, а теперь и еще желает идти, все идти, чтобы достигнуть почести вышнего звания Божия. Потому-то и прибавил: «и взыщу и выну». Как будет он искать того, что имеет, если не так, что и то, что имеет уже, имеет потому, что делает, и то, что взыскивать будет, будет взыскивать чрез стремление к совершенству в том же роде дея­тельности. Но что значит «выну»? Ужели не будет конца искания? «Выну» — все время, пока живем здесь, ибо дотоле только и преуспеяние, а там за­вершается и запечатлевается хорошо здесь преуспевший. Здесь взыскивается закон чрез преус­певание в исполнении его, а там предлежит пол­нота наслаждения в нем и ради его, и для искания ничего не остается».

Стих тридцать четвертый

«Вразуми мя, и испытаю закон Твой, и сохраню и всем, сердцем моим».

«В предыдущем стихе, пишет Зигабен, испра­шивалось ведение закона общее и расположение к нему общее, вообще ко всему законному, ко всему тому, на чем есть печать воли Божией,— испрашивалось оживление совести и возвышение силы голоса ее; теперь испрашивается ведение законного образа деиствования в частностях, как бы так: дай разуму моему такую остроту умного зрения, чтоб я верно мог определять всякий раз, как должно мне поступить, чтобы дело мое впол­не было сообразно с Духом Твоего закона, с Твоею волею, с Твоими благими намерениями о мне и о всех людях. Затем и обещалось преж­де вообще взыскание законного, а здесь обещает­ся хранение, или исполнение его во всяком слу­чае. Сердечность же и там, и здесь одинакова. Только сердце может взыскивать «выну»: потому-то там и не прибавлено: «всем сердцем взыщу». Исполнять же законное можно и без сердца; вот почему здесь и прибавлено: «всем сердцем буду хранить». Сердечность составляет всю цену хра­нения закона. Но так как сердце слепо, то и испрашивается вразумление, чтобы лучи света ра­зумного освещали область законного и указыва­ли сердцу направление целесообразных стремле­ний . Пророк как бы так молится: «Дай мне, Господи, вразумление и просвещение Духом Тво­им, да помощию Его со вниманием и усердием исследую закон Твой; поняв его точно, я обещаю и исполнять его верно». «И Господь повелел ис­пытывать Писания; но испытующим потребно оза­рение свыше, чтоб и найти искомое, и сохранить найденное», замечает блаженный Феодорит. «Прежде, говорит Беллярмин, испросил располо­жение к закону, а теперь просит верного и под­робного знания его, не для любопытства, а для хранения познанного».

Святой Иларий так обозревает весь состав этого стиха: «Зная, что первое дело премудрости есть, когда не знаешь чего, обращаться за вразум­лением к знающим’, пророк, во-первых, просит разума, чтоб уразумевать то, чего не разумеет; зная потом, что, получив дух разумения, надле­жит упражнять его в исследовании, говорит: «и испытаю закон Твой»; зная притом, что праведный плод испытаний есть исполнение делом открыто­го исследованием и познанного, прибавляет: «и сохраню и»; разумея же, что деятельное исполне­ние познанного получает силу и цену от сердца, он заключает весь круг своей речи так: «и сохраню и всем сердцем моим». Но что именно просит про­рок уразуметь и исследовать? — Духовное знаменование всего узаконенного. Как, например, шесть рабочих дней напоминают шесть дней тво­рения, а седьмой — день покоя,— покой Божий по творении; как новомесячное празднество буд­то в зерцале предызображает вечное празднова­ние новой жизни на небесах, так, чтоб разуметь и все прочее: что значит юбилей седьмилетний и пятидесятилетний, что обрезание, что опресноки, что Пасха, что сама земля обетованная. Все это просит разуметь, обещая, что, уразумев то, будет углубляться в разумеемое исследованием; углуб­ляясь же, дорожить тем и, дорожа, хранить то всем сердцем своим».

Святой Амвросий далее проводит эту мысль, советуя глубже входить в уразумение богоугод­ного действования, вслед за истолкованием, кото­рое дано делам закона от Господа. «Нам должно ходить в духовном законе, или в заповедях Гос­пода, которые изрек Он, когда говорил: «речено древним… Аз же глаголю вам» (Мф.5). Как есть Святое, а выше его Святое Святых, так есть заповедь и заповедь заповедей. Когда уразумеешь так (ду­ховно) закон, тогда и сохранять его будешь серд­цем. Иудей не хранит сердцем закона; читает его устами, а умом не разумеет и сердцем не любит. Потому-то и укоряется он: «устами чтит Мя, сер­дце же его далеко отстоит от Мене» (Ис.29,13). Как может со­держать закон тот, кто далек от Законодателя?»

Углубляясь, таким образом, в закон, усвояя себе духовное его разумение и действуя по сему последнему, «истинный законолюбец достигает, наконец, по словам блаженного Августина, высот святой и богоугодной жизни, на коих любит Бога от всего сердца, от всей души и всего помышле­ния, и ближнего своего как самого себя; а в этом состоит весь закон и пророки».

Не оттого ли часто не видно должного плода от трудов у многих ревнителей благочестия и среди христиан, что не просят разумения и не углубляются в исследование о том, что есть вящшее (большее) закона? Оттого и толкаются в преддвериях, не входя внутрь. Внешний чин имеет и хрис­тианство; без него нельзя быть человеку. Но в христианстве он имеет совсем другой смысл, чем в ветхозаветном устроении веры. Там пунктуаль­но начертано все перстом Божиим, и отступаю­щий от начертаний, хотя бы ими определялась одна внешность, погрешал. Церкви Христовой не дано такого начертания, а дан ей дух жизни о Христе Иисусе, который сам развился и облек­ся во все дивное благолепие церковного чина. И как дух жизни сей не иссякает, так и внешнее облачение сего духа непрекращаемо. Он не закоченевает на одном, чтоб оно стало, как иго работы подзаконной; но всегда свободен обновляться, как ежегодно обновляют одежды свои дерева, от избытка внутренней жизни. Закон один; «все да будет благообразно и по чину» (1Кор.14,40).

В этом чине, как он дошел до нас, мы и вос­питываемся, и возгреваем в себе им дух жизни. Вся сила в этом духе. Коль скоро он не в дви­жении, то есть когда мы движемся лишь в благо­устроенном чине Церкви, то ничем не разним­ся от иудеев, обрезанных без обрезания сердца, очищавших внешнее сткляницы, без заботы о ( внутренней чистоте,— устами говоривших: Гос­поди, Господи! а в сердце преследовавших преимущественно свои эгоистические цели. Иудей приносил жертву положенную и отходил покойным в дом. Чем разнится от него тот, кто, про-. стояв, например, внешно церковную службу с мы­слями суетными и страстными, возвращается спо­койно домой, с уверенностию, что совершил дело должное, и притом так исправно, что больше от него ничего и не требуется? — Ничем,— это на­стоящий иудей в духе. На одной с ними линии стоит и тот, кто в доме перечитывает положенные молитвы и кладет счетом поклоны, не заботясь о молитвенном строе ума и сердца; и, однако ж, исправив это дело благочестия, держит в уме и сердце, что за ним не состоит более никакой по­винности, а остается только ожидать венца прав­ды. Так же цена и всех доброделаний, которые исходят не из духа жизни, а творятся ex efficio, будучи вызываемы внешнею, так сказать, совестию и сопровождаясь тою же самоуверенностию, что вследствие их мы правы и с нас нечего больше взыскивать.

К внешнему чину мы так пристрастились, что забыли и настоящую его цену и значение. Оттого, коснись его кто в чем-либо, сейчас крик со всех сторон: «субботы не хранит!» (Ин.9,16). Стань входить внутрь и выяснять, что это существенно, а это, как внешнее, не важно,— послышишь укоры: «иллю­минат, мистик, духоборец!» Много ли найдется таких, кои, благоговейно проходя и содержа все чины, вместе с тем держали бы убеждение, что все такие деяния сами по себе ничто, а всю цену имеют от того духа, с каким их совершать и при­нимать должно? Конечно, благоговейно должно чтить установившиеся чины, но не потому, чтоб они сами в себе имели какую-либо силу (кроме Святых Таинств), а потому, что ими служим Богу, в отношении к Коему, если кто делает что не­брежно, подлежит клятве не за то или другое деяние, а за неблагоговейное его исполнение. В этом отношении во всем внешнем чине Церк­ви,— и большое и малое по виду,— все должно быть совершаемо с полным всесердечным благо­говением, но не к делу внешнему, а к Богу, к Коему относимся чрез него. Всякое внешнее действование можно заменить десятками других; но дух, с коим следует совершать их, всегда должен быть один и неизменен. Если мы упус­тим это из виду, то прикуем себя к одному и набьем себе веру, что иначе уж нельзя; отсюда внешнее станет узами, наводя страх: «не коснись, ниже вкуси, ниже осяжи». А это и есть рабство боязливое, от которого да избавит Господь веру­ющих!

 

Стих тридцать пятый

«Настави мя на стезю заповедей Твоих, яко тую восхотех».

Испросил сосложения с законом, чтобы взыс­кать его; испросил разума, чтобы верно уразуме­вать законное,— зачем же теперь дело? Хочешь, знаешь,— ну, так иди. Нет, говорит,— поведи, настави, проводи, возьми за руку и веди, как водит поводырь слепца. Тут есть часть сознания и немощи: в духовном по­рядке, при всем воодушевлении на жизнь в нем,— есть часть сознания и робости, или несме­лости ступать непривычною стезею духовной жизни, привыкнув к действиям ощущаемым и исканиям осязательного свойства, — есть часть сознания и слепоты духовной, малоуверенности, что, действуя так и так, действуешь право, потому что окончательная уверенность в этом приобре­тается опытом, а его еще нет, пока не вступлено на путь и не пройдено этим путем сколько нуж­но, чтоб ознакомиться с духовными опытами. Этим завершается круг крайних духовных нужд, обусловливающих спасительный образ действований: законоположи, вразуми, поведи. Послед­няя молитва полагает ищущего в руки человеко­любивого Бога, Который только того и ждет, чтобы человек, наконец, весь Ему предался, дабы беспрепятственно действовать в нем, и внутренно, и внешно. И причина услышания полагается в расположении такого же рода: поведи, говорит, «по стезе, яхе тую восхотех». По-нашему, можно бы на это ответить так: мало ли ты чего не захо­чешь! Но в порядке Божественного промышления о разумносвободных тварях этим только и открывается простор свободному богодействию в нас, во спасение наше. Благость Божия уже готова простереться к нам с своими дарами. Если не на всех изливается она, то потому только, что не все желают и не все взыскивают этих даров. Возжелание открывает вход им, как например, расширение легких вход в них возду­ха и открытие окошка вход света в темные ком­наты. Пророк говорит как бы так: дело стояло за моим хотением; вот же я, по благодати Твоей, восхотел; веди же меня. Блаженный Феодорит пишет: «Не просто просит, чтобы Бог всяческих сделался руководителем его в пути, но показыва­ет вместе и свое стремление к шествию путем сим». Но этим же самым показывает, что и од­ного стремления его недостаточно к достижению того, чего взыскал он. Блаженный Августин гово­рит: «Будучи не силен сам собою исполнить повелеваемое, без помощи Повелевающего, он мо­лится: поведи. Мало моего хотения, если Ты Сам не поведешь меня по той стезе, по какой восхотел я идти, по внушению Твоему». Святой Иларий пишет: «Сознает слабость естества своего и то, что не  может  без особого  вождя  идти стезею заповедей. Вождь всех, шествующих этою стезею, есть Бог, как заповедано: «вслед Господа Бога вашего ходите… и к Нему прилепляйтеся» (Втор.13,4). Наш вождь — Христос Господь, рекший: «иже хощет по мне ити, да отвержется себе и возлит крест свой и последует Мне» (Мф.16,24). Он первый проложил стезю страданий, Евангелия ради».

Не так ли и есть в самом деле, что нам, хрис­тианам, молиться надо не столько о том, чтобы подано было руководство, сколько о том, чтобы даны были ведение и уменье пользоваться уже готовым руководством, представляющимся в лице Господа Иисуса? Святой Афанасий у Зигабена говорит: «У кого нет верного вождя, тот не мо­жет идти путем заповедей. Но нам надлежит быть подражателями Христа Господа,— взять крест Его и последовать Ему». Святой Амвросий полнее объясняет это: «Христос, говорит он, пред­шествует — мы последуем. Он первый проложил путь новозаветной жизни. Если мы постимся — Он прежде нас постился; если за имя Божие терпим оскорбления — Он прежде нас претерпел их для нашего искупления: «плещи Своя едал на раны и ланиты на заушение» (Ис.50,6), и взошел на крест, чтоб научить нас, что, стоя за истину, не должно и смерти бояться».

Почему сказал святой Давид: «настави на сте­зю заповедей?» — Потому,   что стезею  называется узкая, неширокая тропинка; а таков и есть путь заповедей. Тесен и прискорбен путь, ведущий в живот; путь же этот не иной какой, как путь заповедей. Блаженный Августин говорит: «Да­вид назвал здесь путь заповедей стезею по той причине, что тесен путь, ведущий в живот, хоть идти по нему все-таки надобно, и еще с располог женным сердцем». А может быть, говорит Зигабен, «стезею назван путь заповедей потому, что он не нов и не необычен, но исстари учащаем (многократно пройден) и проторен праведниками, которые шли по нему». Святой Иларий пишет: «Стезя — есть про­тертая, учащаемая дорожка. Избранные люди начали ходить в заповедях Божиих от начала века. Этою стезею шел Авель; по ней шествовал Сиф; идя по ней, Енох угодил Богу; Ной удосто­ился быть сохраненным от потопа; Мелхиседек сподобился благословить отца верующих и стать прообразом Христа; Авраам сделался другом Божиим; Исаак — наследником великих обетова­нии; Иаков — Израилем, носителем чаяния язы­ков; Иов восторжествовал над врагом».

А может быть, потому еще путь заповедей есть стезя, узкая дорожка, что идущий по ней обыкновенно идет один. Идущих по пути запо­ведей много, но у всякого своя стезя, держась которой он только и может достигнуть туда, куда идет. Много советников, много примеров, много товарищей; но шаги всякий делает свои и своею ногою ступает в свое место на своей стезе. Вни­мательно идущий чувствует это одиночество и на каждом шагу помнит, что, кроме его, идущего, есть только Бог, «везде сый и вся исполняли». В этом от­ношении истинно богоугодно идущие путем запо­ведей все до единого — монахи; ибо монах — тот, кто живет так, что в сознании его держится только Бог, и он сам пред Ним в благоговейном предстоянии, несмотря на труды и многоделание, когда оно встречается. И надо признать, что только такой строй внутри и дает истинных ществователей стезею заповедей, без различия по­ла и внешних отличий жизни.

Путь заповедей и потому еще может быть назван стезей — тропинкой, что проходит изви­линами, минуя обрывы, острые каменья и колюч­ки. Стезя заповедей сама по себе пряма и прямо ведет к цели, но, по причине противностей извне и неустройств внутри, извивается в разном смыс­ле. И это бывает так необходимо, что Сам, неви­димо, но верно Руководящий Своих сшественников, намеренно уклоняет шествие туда и сюда, как видит более удобным и необходимым для руководимого. Ту же необходимость имеют и по­пущения Божий, но они суть только отъятие ведущей и поддерживающей руки. Прямые же воздействия на изменение шествований в одном и том  же  лице  суть  изменения  в  подвигах  и деланиях, как внешних, так и внутренних, по ко­торым для стороннего наблюдателя может пока­заться, что тот же человек, да стал совсем не тот. Например, подвизавшийся обычно сделался юро­дивым; затворник — общительным и всем дос­тупным; строгий постник — обычным воздерж-ником, любитель церковных молитвословий — молитвенником не по книгам. Тех потребностей, по которым это совершается, никто не может об­рисовать, даже не в состоянии предугадать их и тот, кто подъял их. Это тайны живущих, и сами участники в них сознают нравственно пригод­ность их только для них; а отчего и как все это устрояется, уяснить себе не могут; только благо­дарят Господа, все во благо нам устрояющего. Как же после этого далеки от истины те, которые нормою жизни поставляют жизнь по со­знанию долга, а долг определяют указаниями внешних отношений и порядков жизни! Это так далеко от истины, как закорузлая кора дерева от истоков жизни, которою оно живится.

Стих тридцать шестой

«Приклони сердце мое во свидения Твоя, а не в лихоимство».

Следующие три стиха (36, 37 и 38) соответ­ствуют трем предыдущим в этом восьмистишии. Там (33) — «законоположи… взыщу»; здесь (36) — дай, чтоб я не искал при этом ничего другого, кроме Тебя и закона Твоего. Там (34) — «вразу­ми… сохраню»; здесь (37) — сделай, чтобы сердце мое услаждалось только законом Твоим, а не об­ращалось к чему-либо из того, в чем обыкла находить услаждение человеческая суетность. Там (35) — «настави… восхотех»; здесь (38) — пес­туном моим и стражем благого хотения моего по­ставь во мне страх Твой. Так понимает это соот­ношение Беллярмин. Мы будем приводить слова его в своем месте под каждым стихом.

Очевидно, что здесь указываются правильные чувства и намерения, какими следует руководить­ся при исполнении воли Божией чрез отверже­ние чувств и намерений неправильных. Деятель­ность правую красит благонамеренность, точно так, как неблагонамеренность обезображивает ее, — перед очами людей не всегда, но пред очами Всевидящего Бога и просвещенною Им совестию — всегда.

Прямая мысль в настоящем стихе — об ис­ключительном возлюблении воли Божией с от­вержением любоимания, или жадности приобре­тения. Осмотрись кругом, и увидишь, что преиму­щественные хлопоты у людей о том, чтобы иметь, и, чем больше кто имеет, тем больше желает иметь. Это болезнь, которую пророк называет здесь — жадность иметь все больше и больше. Так как она, овладевая человеком, зани­мает все силы его души так, что о Боге и воле Его святой и подумать некогда, а не то уж чтобы «взыскивать» Его «выну» (непрестанно Пс.104,4), то пророк и молится отвра­тить сердце его от такого бедственного искания и приклонить к свидениям Божиим,— сделать так, чтоб оно о том только и болезновало, как бы представлять человека исправным во всех свиде-ниях Божиих, и только тогда находило бы себя довольным, когда человек будет таков, а не тогда, когда получает какие-либо прибытки по житей­ским делам.

Не иметь нельзя, потому что нужна пища, нужна одежда, нужет кров; обо всем этом надоб­но промыслить, чтобы никому не быть в тягость. Даже пустынные отшельники прилежали трудам рукоделия, чтоб и себя содержать, и поделиться, когда нужно, с другими. У святого пророка речь не о том, чтоб ничего не иметь, но чтобы не бо­леть любоиманием, жаждою иметь все больше и больше, с пристрастием к тому, что уже .имеется. Он как бы говорит так: сделай, чтоб, и имея, я был как не имеющий, чтоб сердце мое пусто бы­ло от имеющихся у меня, вещей и прилепилось все сполна к единым свидениям Твоим.

Беллярмин говорит: «Этот стих соответствует первому в сем восьмистишии (33-му). Там мо­лился пророк о напечатлении в сердце закона, а здесь молится об отклонении его от любоимания, которое больше всего мешает исполнению закона. Излей, говорит, в сердце мое обильней­шую благодать, которою оно приклонялось бы к хранению заповедей Твоих, а не было одолеваемо любоиманием». «Повороти, Господи, объясняет Зигабен, сердце мое на любовь к заповедям Твоим; помоги благодатию Твоею моему произ­волению и не допусти, чтоб оно склонилось на любовь к многоиманию и было препобеждаемо благами мира сего».

Но здесь не столько правило жизни, сколько указания законной цели, при исполнении закона. Пророк молится: дай мне, оставаясь верным за­кону Твоему, не иметь в виду ничего корыстного; дай мне любить закон Твой не тогда только, ког­да я в довольстве, но хотя бы Ты у меня и все отнял, дай сердцу моему быть приклоненным к единому закону Твоему, ради того, что в нем бла­гая воля Твоя. Святой Амвросий пишет: «Святый не ищет интересов, но, вменив все в уметы, да Христа приобрящет, просит, чтобы так было на­строено и сердце его, ибо знает, что интересую­щее плоть — вредно для души, так как оно вредит добродетели». Блаженный Августин гово­рит: «Бог требует, чтобы мы чтили Его и остава­лись верными свидениям Его даром, без всяких корыстных видов, ибо в корыстности — корень всех зол. По-гречески стоит здесь любоимание — страсть иметь более того, сколько имеем. Она-то и есть корень всему злу. Первые люди не были бы обольщены врагом и не пали бы, если бы не возжелали иметь больше, чем получили, и стать больше того, чем были созданы. Враг обещал им: «будет яко бози» (Быт.3,5) — и желание иметь больше низ­вергло их. Желая иметь более, нежели сколько получили, они потеряли и то, что имели. Враг говорил об Иове: «еда туне (даром) Иов чтит Господа?» (Иов.1,10). Враг думал, что этот праведный муж в своем богобоязненном богоугождении имел серд­це, приклоненное к любоиманию, и служит Богу, как наемник, из-за временных благ, коими обога­щал его Бог. Но как бескорыстно было его слу­жение Богу — показало самое искушение. Таким образом, когда сердце неприклонно к любоима­нию, тогда мы чтим Бога ради Бога, чтобы Бог был и наградою за почитание Его. Будем же лю­бить Бога (и закон Его) ради Его Самого; Его же будем любить и в нас самих, Его же и в ближних наших».

Богатым, когда они держатся благочестия, трудно различить, ради чего они благочестивы, — Господа ли ради и Его закона, или ради своего довольства. Во время довольства они и сами не могут определить этого с точностию, по лукав­ству сердца, которое, и при старании все делать Господа ради, может укрывать в себе опору на довольство. Это обнаруживают только лишения, и, чем они шире, тем решительнее удостоверение, что если и при этом не прекращается любовь к Богу, то значит, что она и прежде была не из-за того, что имелось и теперь потеряно. В обычном же течении дел многоимеющие, во избежание любоимания, должны возгревать в сердце своем такое расположение, умственно поставляя себя в разные положения лишений и восстановляя в сердце мирное при том устроение. Этим могут они напечатлеть в душе такое решение, что, хоть все будет взято, и им придется остаться ни при чем, они будут готовы на это хоть сейчас. Настроясь так, они, и имея, будут как ничего не имеющие, что, по апостолу, есть последний предел совершенства в этом отношении для живущих в мире и не могущих не иметь.

Есть и духовная корыстность, когда трудятся в исполнении закона в надежде получения ду­ховных благ здесь или в будущей жизни. Это ко­рыстность тонкая, которую нелегко определить и различить. Вообще, надо сказать: коль скоро при трудах благочестной жизни имеется в виду дру­гое что-нибудь, кроме Бога, угождения и покор­ности воле Его,— то тут уже есть своекорыстие. Что именно можно иметь в виду, кроме Бога, и в духовном порядке вещей,— пусть определяет всякий сам в себе, вникая построже в сердце свое, и, когда заметит, пусть молится не менее богатых века сего: «приклони, Господи, сердце мое во свидения Твоя, а не в лихоимство».   Открытие  это должно быть скорбно для них; но в утешение им можно сказать, что нельзя вдруг востечь на высоту ду­ховной чистоты: нужны время, труд и постепен­ность. И заметить эту нечистоту не вдруг можно, но, заметив, кажется, немногого стоит отторгнуть неправое. Бог есть Устроитель спасения. Он и до этого доведет, то есть чтоб и увидеть, и по­править.

Пророк просит «приклонить сердце». А сам же что? — Да что поделаешь с сердцем, когда оно не всегда прилегает к тому, необходимость чего сознана? Сознана необходимость ходить в свидениях Божиих, а сердце не льнет к ним. Оттого и молитва: «приклони, Господи». Однако ж это не значит, что самим при этом можно оставаться бездейственными, — нет: надо и Богу молиться о приклонении сердца к заповедям, и самим нудить его к такому склонению, насколько это находит­ся в нашей власти и силе. Когда истощишь свои силы, тогда и помощь Божия придет, и восполнит недостающее в твоих усилиях и трудах. Блажен­ный Феодорит пишет: «Вода обыкновенно стре­мится по склону и, как скоро находит где-нибудь выход, стекает туда вся. Так, после того как диавол открыл путь ко греху, человеческое естество устремилось к худшему. Посему весьма прилич­но пророк умоляет о том, чтобы сердце его при­клонено было во свидения Божий и избежало поводов испытать стремление к иному». Святой Иларий разъясняет это так: «Все к дарованию Божию относит пророк — и законоположение пути оправданий, и вразумление, и руководство, и, наконец, склонение сердца к свидениям. Может быть, по поводу такого благоговейного смирения иной нечестиво дерзнет сказать: если все от Бога, если человек ничего не может иметь, кроме того, что получит от Бога как дар, то человеческое не­ведение и греховность не имеют вины. Так ду­мать нечестиво, и пророк тут же предотвращает всякий к тому повод. Молится он, исправляя де­ло, свойственное немощному; но тут же присово­купляет, какой труд богоугождения должен привнесть и от себя. Когда говорит: «законоположи ми. Господи, путь оправданий», то показывает, что законо­положение, испрашиваемое смиренною молитвою, есть от Бога. Когда же прибавляет: «и взыщу и выну», то указывает, чего требует от него долг его собственного благочестия. И в прочих стихах то и другое сочетавает он вместе. Говорит, напри­мер: «настави мя на стезю заповедей Твоих», и тут же прибавляет: «яко тую восхотех». Прежде научает благочестно испрашивать того, что идет от Бога, а потом обозначает и то, что с сознанием долга и смирением должен привносить человек и от себя. Молится, да дарует Бог; почин, следова­тельно, от нас, если мы молимся, да будет дар от Него; если же дар от Него по нашему почину, то наше дело — искать, просить, толкать и затем по­лученное хранить и употреблять в дело».

Блаженный Августин дает такой оборот этой молитве: «Что значит иметь сердце свое прикло­ненным к чему-либо, если не хотеть того? Таким образом, он молится о том, чтобы восхотеть свидений, но ведь он уже восхотел их, как выразил в предыдущем стихе: «яко тую восхотех», — и восхо­тел уже, и молится, чтобы восхотеть, показывая тем, что он желает преуспевать в самом хоте­нии».

Святой Амвросий дает при этом такой урок: «О, когда бы и нам, подражая молитве святого, и молиться о том же, о чем он молился, и делом делать то, о чем молимся! Какая польза молиться Богу, чтоб Он отвратил сердце от корыстности, а самому день и ночь заботиться о прибытках? Сделаем же, чтобы и душа сочувствовала тому, о чем молимся языком. Господь смотрит на то, ку­да клонится сердце. Если сердце несогласно с языком, то Он не слушает молитвословящего. Потому-то хотевший добре молиться, говорит: «помолюся духом, помолюся и умом: воспою духом, вос­пою и умом» (1Кор.14,15).

Стих тридцать седьмой

«Отврати очи мои, еже не видети суеты; в пути Твоем живи мя».

Стих этот отвечает второму в сем восьмисти­шии, 34-му. Там просит пророк дара разумения, для исследования закона; здесь же, чтоб очи ума не отвратились к суетностям: «еже не видети суеты», то есть чтобы не быть заняту умом в помышле­нии о временных вещах; сделай, то есть так, что­бы я весь погружен был в закон Твой. «В пути Твоем», то есть когда я иду путем Твоим, храню закон Твой, «живи» меня, обновляй, храни, подкреп­ляй. Так толкует Беллярмин.

Суета — это все, что придумано и делается не по нужде и пользе, а для услаждения своих чувств и своей похоти. Мир битком набит таки­ми вещами и обычаями. Кто живет среди этого, тот все кружится, не имея возможности опом­ниться, — все гоняется он за чем-то, а это что-то все бежит от него и вырывается из рук, когда кажется, вот-вот уже завладел им. В этом отношении суета значит толкотня без толку, без пользы. Пророк молится отвратить очи его от такой суеты, потому что она, при всей пустоте своей, привлекательна: взгляни только — повле­чет и потянет; не поостерегись — увлечет и утя­нет. Но как же «отврати»? — Сам не смотри; ведь никто не заставляет. Так-то так; но, живя среди суеты, нельзя не взглядывать; это можно лишь в безлюдной пустыне. А между тем это воззре­ние раздражает кроющиеся в сердце позывы, а возбужденные   позывы   вызывают   сочувствие и сосложение, с которыми тесно граничит увлече­ние и кружение в суете. Когда позывы раздраже­ны, глаза невольно обращаются к предметам раздражающим и еще более раздражают их. Тут уже они бывают прикованы к этим вещам, и душа чрез них пьет сласть, одуряющую и убивающую ее разумность. «Отврати очи» будет иметь такой смысл: не дай мне воззрением на вещи суетные увлекаться суетою и прицепляться к ним внима­нием и сочувствием моим, потому что в этом — смерть для меня. Держи меня лучше на пути за­поведей Твоих, потому что в этом — жизнь. Дай, чтобы я пребывал в них весь моим сердцем и вниманием, и в таком пребывании находил и жизнь, и сладость жизни, оживляющую и возбуж­дающую энергию — все быстрее и быстрее тещи тем же путем Твоим.

Блаженный Анфим пишет: «Обращающий очи на суетное идет путем смерти и отдаляется от жизни Божией. С ним бывает то же, что с женою Лота, обратившеюся поглядеть. Отвративший же очи свои, «еже не видеть суеты», избавляется от смерти, как избавился и Лот. Такой хорошо справляет дело свое и доводит его до конца, как и тот, кто, возложив руку свою на рало (плуг), не ози­рается вспять».

Святой Афанасий пространнее разумеет суету, подводя под нее все, не относящееся к богоугождению   и  спасению.   «Суета,   говорит  он,   есть неистовое пристрастие к зрелищам, углубление мысли в недолжное и неприличное умопредставление. Это самое объясняет Павел: «в суете ума их, памрачени смыслом,  суще отчуждени от жизни Божия» (Еф.4,17-18). Суета ума состоит в том, когда кто, имея его, не пользуется им к усмотрению истинного, а предает его связующему сатане. Посему Псалмо­певец, молясь, чтобы не постигло его такое несча­стие, говорит: «отврати очи мои, еже не видети суеты», так как и это есть благодать Божия. Пророк на­зывает суетою также то, что есть красивого в теле, и что плотским очам представляется хорошим».. Последнюю мысль полнее излагает блажен­ный Феодорит: «Бесполезное и ни к чему не слу­жащее — суетно; а таковы мнимые приятности в жизни. Так именует их и Премудрый: «суета суетствий, всяческая суета» (Еккл.1,2). И, пересказав затем, как созидал он домы, насаждал сады, устроял резервуары, присовокупляет: «и се вся суета и произволе­ние духа» (Еккл.2,11). Посему пророк умоляет, чтобы очи ума его склонились к иному созерцанию и не оболь­щались суетою настоящего».

«Какие же это очи и от какой суеты отвратить молится пророк? — спрашивает святой Иларий и отвечает: — Очи души и тела… от всего, что люди ценят высоко, но что само в себе ничтож­но и непрочно. Таковы:  театральные зрелища, состязания в цирках, ценные одежды, золото, кам­ни и тому подобное. Какой плод отвращения очей от такой суеты? — Жизнь духовная».

«Так как мы немощны, пишет святой Амвросий, то, и при всем желании не увлекаться любоиманием, часто бываем уязвляемы им чрез воз­зрение на чужое, со внешней стороны светлое, — состояние, дом, наряды и тому подобное и начи­наем желать тех же суетностей, то пророк и при­бавляет: «отврати очи…» ведь и то Божий дар, чтобы око наше отвращалось от суетных благ века се­го. Все блаженство в Господе. Потому-то и ска­зано: «блажен муж, емуже есть имя Господне упование ею, и не призре в суеты и неистовления ложная» (Пс.39,5).

С такой точки зрения в этом стихе является уже правило жизни. Блаженный Августин ука­зывает в нем урок о цели доброй деятельности и мысль свою о том излагает пространно. «Что значит, говорит он, «отврати очи мои, еже не видети суеты?» Ужели мы, пока живем в мире сем, можем не видеть суеты? Не в том ли смысле говорит это пророк, в каком заповедует апостол: «вышних ищите, идеже есть Христос, одесную Бога седя. Горняя мудрствуйте, а не земная. Умросте бo, и живот ваш сокровен есть со Христом в Бозе?» (Кол.3,1-3). Можно и так ра­зуметь эти слова; но есть тут и другая мысль, которая, мне кажется, более подходит к этому месту. Господь говорит в Евангелии: «аще будет око твое просто, все тело твое светло будет; аще ли око твое лукаво будет, все тело твое темно будет» (Мф.6,22-23). Пото­му-то, когда делаем что-нибудь доброе, весьма важно при этом то, что имеется в виду. Верность наша долгу оценивается не исполнением только его, но и целию, с какою он исполняется. И, делая что-либо, мы должны иметь во внимании не только то, хорошо ли задуманное дело, но, особен­но, хорошо ли то, для чего мы хотим делать его. И вот эти-то очи, которыми смотрим мы на то, для чего делаем то, что делаем, и просит пророк отвратить, да не видят суеты, то есть чтобы, делая что, не ее имели мы в виду, не ради ее делали то. В этой суете преимущественное место занимает любовь к человеческой славе, ради которой много и великого делали люди, прозванные великими в веке сем и много хвалимые народом,— люди, ко­торые искали славы не у Бога, а у людей, и, полу­чив ее, получили мзду свою, суетные — суетную. От этой-то суеты желая отвратить очи учеников Своих, Господь внушает им, чтобы никаких доб­рых дел не делали они, «да видимы будут человеки»; иначе не будет им награды от Отца Небесного. Потом, когда стал давать им заповеди о добрых делах по частям — о милостыне, молитве, по­сте,— везде внушал, чтоб ничего из этого не бы­ло делаемо для человеческой славы, говоря, что те, которые делают с такою целию, уже получили награду свою (Мф.6,1-23), то есть не вечную, которая отло­жена святым у Отца Небесного, а временную, которой ищут те, кои при делах своих имеют в виду суетную славу человеческую. Делать что-либо доброе ради этой похвалы и значит — иметь очи, обращенные на суету. Не сама похва­ла человеческая осудительна, ибо люди не могут не хвалить доброго, но осудительно увлекаться ею и ради ее делать что-либо. Даже и тогда, ког­да от людей воздается похвала какому-либо пра­веднику (помимо его искательства), — и тогда он не должен на ней останавливаться, засматривать­ся на нее, но и ее относить к славе Божией, ради коей единой делают всякое добро истинно доб­рые; ибо от Него, а не сами от себя, бывают они добрыми. Господь и говорит в той же беседе: «тако да просветится свет ваш пред человеки, яко да видят ваша добрая дела, и прославят Отца вашего. Иже на небесех» (Мф.5,16). Где положил Он последнюю цель, туда и должны мы смотреть, делая что-либо доброе, то есть на славу Божию, отвращая в то же время очи свои от суетности человеческой. Далее,— если суетно делать добро для славы человеческой, не тем ли более суетно делать его для получения или умножения денег, или других каких-либо временных выгод, отвне прибываю­щих? — Все суета! Не для временного спасения должны мы делать добрые дела, но для спасения, уповаемого в вечности, где будем наслаждаться неизменным’ блаженством, которое даровано бу­дет нам от Бога или, лучше, которое есть для нас Сам Бог. Если бы святые, делая добро, имели в виду временное спасение, то святые мученики, ко­торым неизбежно предлежала потеря такого спа­сения, никогда не совершили бы доброго дела исповедания. Они получали помощь в мучениях, не имея в виду временного, потому что «суетно спасение человеческо» (Пс.59,13). Не возжелали они и «дне чело­веческого» (Иер.17,16), потому что «человек суете уподобися: дние его, яко сень, преходят» (Пс.143,4). При этом не должно упускать из виду, что коль скоро внушается про­сить у Бога даже и того, что по видимому сос­тоит в нашей власти (очи отвратить), то этим подтверждается необходимость благодати реши­тельно для всего. Некоторые не отвратили очей своих от суеты, потому что думали стать правед­ными и святыми сами собою, и возлюбили славу человеческую паче, нежели славу Божию, много о себе думая и слишком полагаясь на силу своего произволения,— потому и пали».

Стих тридцать восьмой

«Постави рабу Твоему слово Твое в страх Твой».

«Слово значит здесь то же, что закон и запо­веди. Поставить их в страх — значит оградить силу их обязательства в совести страхом Божиим, сделать то есть так, чтобы человек, как только сознает, что на то и то есть прямая воля Божия, выраженная в слове Его, тотчас со страхом устремлялся к исполнению того, несмотря ни на какие жертвы. Пророк просит, чтобы Бог послал силу, движущую и воодушевляющую на исполне­ние заповедей, исполнив сердце страхом Своим. Как в жизни общественной указы царские ограж­даются страхом, так что получающие их оставля­ют все другие дела и спешат привести поскорее их в исполнение; так и в жизни нравственно-религиозной страх Божий подвигает и нудит со всею энергиею исполнять волю Божию, коль скоро она в чем-либо сознана. Святой Афанасий в этом отношении называет страх Божий песту­ном заповедей Божиих; а блаженный Феодорит перефразирует содержание сего стиха так: «Сде­лай меня твердым в словесах Твоих, неизменно охраняя страхом Твоим; да будет то есть на мне страх Твой, держащий меня в боязни и не попус­кающий мне уклоняться от словес Твоих».

Этот стих, по Беллярмину, отвечает третьему в этом восьмистишии — 35-му. «Там пророк про­сил благодати исполнения закона, а здесь просит отвратить непостоянство и дать благодать неиз­менного и непоколебимого пребывания в законе. Он как бы так говорит: сделай, чтобы силою страха Твоего укоренился во мне закон Твой, и я пребывал в нем неуклонно».

Так, страх Божий есть возбудитель и охрани­тель ревности об исполнении заповедей Божиих и верной им жизни. Из этого никто не исключа­ется. Если и в великом пророке имел он такое значение, тем более должно быть оно в каждом из нас. Отличительною чертою и верным призна­ком того, стоит ли кто на правом пути, есть богобоязненность. Если имеешь ее, то ты в доб­ром состоянии, а если не имеешь, то в худом, хоть бы в твоем поведении и не видно было худых дел.

Надобно, однако ж, различать страх и страх. «Страх бывает двоякого рода, пишет блаженный Анфим: один рабский, какой имеет раб, не любя­щий господина своего и не дорожащий волею его, но не преступающий ее из боязни наказания за то,— это страх несовершенных; другой — страх друга, боящегося потерять любовь любящего его,— это страх совершенных. Этого-то второго страха и просит себе пророк, чтоб он утверждал слово Божие в сердце его и держал его непрек­лонным пред соблазнами и смущениями мира сего».

Об этом же пишет и блаженный Августин: «Не стоит слово Божие в том, кто сдвигает его в себе (с основ, или с места, ему должного), делая противное ему; но стоит оно в том, кто пребывает в нем неподвижно. Бог установляет слово Свое в  тех,   кому  даст  дух  страха  Своего,— «не дух работы паки в боязнь» (Рим.8,15), который изгоняется вон совершенною любовию, но дух того страха, о коем говорит, — страха чистого, пребывающего вовеки,— страха, по которому боятся оскорбить любимого».

Это различение страхов на словах все знают, но на деле нередко смешивают их и принимают один за другой. Не хотелось бы, конечно, со­знаться, что, если не всегда, то по временам, нами руководит страх рабский. Но лучше сознать это, чем прикрывать, за тем, чтобы подумать и об изменении такого страха. Совершенным вдруг никто не становится. И страх сначала бывает рабский, потом наемнический, а наконец прихо­дит и сыновний. И первый хорош в свое время; но не хорошо останавливаться на нем, а надо подвигаться все выше и выше, пока не достигнем сыновних чувств, степени коих не имеют конца.

Истинная богобоязненность сопровождается всегда ревностию по Богу; но как и эта ревность бывает не по разуму, так не по разуму бывает и страх Божий. Богобоязненное сердце ревнует дать силу заповедям Божиим и в себе, и вовне, в том круге людей, в коем вращается. В том и другом случае неразумием можно наделать много неполезного. Можно истощить себя, броса­ясь то на то, то на другое, без соображения — уместно ли оно и сообразно ли с нашими сила­ми, — или можно себе повредить, обращая рев­ность не на главное, а на побочное и вводное. И другим можно повредить, вмешиваясь с своею ревностию всюду, без соображения своей хлопот­ливости с местом и лицами. О таких проявлени­ях страха Божия пространно рассуждает святой Амвросий. «Посмотри, говорит, как может Бог отвратить от суеты очи того, к кому благоволит: Он поставляет ему слово Свое в страх. Страх Господень есть начало премудрости. Но и самый страх Божий, если не будет с разумом, не прине­сет никакой пользы, а больше повредит. Иудеи, имея страх такой, имеют и ревность; но так как имеют ее не по разуму, то самою ревностию и страхом собирают на себя еще больший гнев Божий… Тем, что обрезывают детей своих и хранят субботы, они показывают, что имеют страх Божий; но так как не разумеют, что закон ду­ховен, то обрезывают только тело, а не сердце свое. Боятся возгнести огонь в субботу, а между тем закон запрещает собственно возжигать в сей святой день огнь похоти. Но что я говорю об иудеях? Есть и между нами такие строгие пра­вила, коих понести человек бывает не в состоянии. Страх Божий является у них в том, что они заводят дисциплину, стараясь возвысить доброде­тели; а неразумие — в том, что не состраждут немощи,   не   взвешивают   возможности.  Да не будет же страх наш неразумен! Как истинная мудрость начинается от страха Божия и нет ду­ховной мудрости, которая была бы чужда сего страха, так и страх не должен быть без мудрос­ти. Святой страх есть как бы базис для слова (премудрости). Как статуя устанавливается на пьедестале и как она получает большую грацию тогда, когда устанавливается так, что стоит твер­до, так и слово Божие, или разумное Божие, прекрасно устанавливается на святом страхе и сильнее укореняется в сердце, боящемся Бога, да не испадет слово из сердца человека, да не на­летят птицы и не похитят его из сердца беспеч­ного и неискреннего. Но и сам страх Божий должен быть утверждаем словом Божиим и пло­дотворнее приспособляем к жизни, чтобы не быть ему без разума, как и пьедестал, приняв на себя статую, не бывает чужд ее грации. Читай Исайю и смотри, скольким добродетелям подчинил он страх, чтоб сделать его добрым и безукориз­ненным: «дух», говорит, «премудрости и разума, дух со­вета и крепости, дух ведения и благочестия», и, наконец, «дух страха Божия» (Ис.11,2-4). Какой же ряд добродетелей должно пройти, чтобы достигнуть достодолжного страха Божия! Наставляется он премудростию, настроивается разумом, направляется советом, утверждается крепостию, правится ведением, ук­рашается благочестием. Отыми все это у страха Божия, и он останется неразумным, неосмыслен­ным, одним из таких, по которому «внеуду брани, внутрьуду боязни» (2Кор.7,5), которым был бы, конечно, препобежден и Павел, если бы не имел в себе утеша­ющего и вразумляющего Господа. Не пропусти без внимания и того, что говорится в притчах: «тогда уразумевши страх Господень». Когда ж это тогда? — Когда «премудрость призовеши и разуму даси глас твой, чувство же взыщеши великим гласом; и аще взыщеши ея, яко сребра, и якоже сокровища испытаеши ю; тогда уразумевши страх Господень»  (Притч.2,3-5).

Нечего и поминать о том, что как в предыду­щих двух стихах можно видеть указание целей, какие следует иметь при доброделании, так то же можно видеть и в этом стихе. Там указывалось, каких целей не должно иметь в виду; а здесь -какую цель должно иметь. Пророк просит, чтобы Бог научил его и расположил сердце его все де­лать из угождения Ему единому, творить добро не по одному чувству долга, не по одному тре­бованию нравственного достоинства разумной твари, а потому особенно, что на то есть воля Божия, святая и угодная, что так хочет Бог. Язы­ческая мудрость не восходила выше земли, и искала в самом человеке и около его целей и побуждений к доброделанию; христианство же  открыло   небо,   освоило с  ним  человека  и располагает его все делать в угодность Всевидя­щему и Всеправящему Царю видимого и невиди­мого мира, внушая притом, что что бы кто ни сде­лал в этом духе, оно не ускользнет от внимания Того, в угодность Кому творится, хотя бы видимо ничего не давало и не обещало.

Стих тридцать девятый

«Отыми поношение мое, еже непщевах, яко судьбы Твоя благи».

«Поношение, говорит блаженный Анфим, бы­вает двоякое: одно — напраслина, когда поносят неправедно, как, например, поносили неверные верующих: от этого поношения не только мы не бегаем, но ищем его, как источника славы и чести; другое, которое следует за грехами нашими и ко­торое особенно покроет нераскаянных в день су­да. Его-то отнять и молит Бога пророк, по благим судам Своим присуждающего прощение и подающего очищение грехов кающимся греш­никам».

Грех обещает сласть не без придатка и почета в свойственном ему кругу; на деле же он сопро­вождается горечью и срамом, не всегда видимо, но всегда существенно. О человеке, сделавшем что-нибудь нехорошее в быту гражданском и семейном, обыкновенно говорят: «ударил себя в грязь лицом», точно так же ударяет себя в грязь лицом грешник в области духовной, пред Всевидящим Богом, пред ангелами и святыми, пред своею совестию,— пред всем, наконец, ми­ром добра и света. Приходящий в сознание грешник, прежде всего, усматривает в себе эту срамоту, жалеет и досадует на себя, и порывается поскорее избавиться от такого поношения. Но пока он сознает себя находящимся еще здесь, в обычном порядке жизни, это поношение еще не так сильно теснит его; а когда перенесется он мыслию к Страшному суду Божию, тогда ужас объемлет все члены его от представления того, как с такою срамотою будет стоять он пред собором всех чистейших созданий Божиих и пред Самим Богом. Потому и вопиет: «отыми поношение мое», чтоб и следа не было на мне этой обличительной срамоты греха. «Пророк, говорит святой Афанасий, как человек, сделав грех, видит, что поношение последует за ним к Божественно­му судилищу по воскресении, а потому молится и произносит предложенный стих».

«Отыми поношение», — не прости только, но очи­сти существенно,— оторви и отбрось, чтобы ос­таться мне в чистом естестве, как Ты первона­чально создал меня по образу Твоему, без при-цепки этих гадин греха, которыми я облепил себя. Отпущение грехов дается тотчас же, лишь только покаешься; но вычищение души от гре­хов совершается не вдруг, а требует труда, как, например, мытье белья. Конечно, Бог, по особым щедротам Своим, может и вдруг убелить душу и переплавить, как золото в горниле, в одно мгно­вение; но это есть уже особенная благодать,— а кто же дерзнет испрашивать ее у Бога?

Грешная срамота, об отнятии которой молится здесь пророк, точнее определяется словами: «еже непщевах». «Непщевать» — значит думать, полагать. Выходит мысль такая: хоть явных грехов я за собой и не вижу, но не могу думать, что я уж бессрамен. Греховная срамота может быть во мне глубже моего сознания. Полагая, что это так, я и молюсь: очисти меня и от этой невидимой мною срамоты. «Молясь об отъятии поношения, говорит святой Иларий, пророк молится об отъя­тии грехов, потому что за грехами следует поно­шение. Но видно, что он исповедует здесь не определенный какой-либо грех, совершенный де­лом, а такой, который только подозревает в себе, по причине немощи плоти; ибо не говорит: оты­ми поношение, которое во мне есть, а то, которое я непщую, предполагаю, подозреваю, показывая этим, что, сознавая немощь свою, он не может не сознавать и поношения своего».

Излагая подобную же мысль, святой Амвро­сий намекает на возможность и такой мысли у пророка: отыми срам, который я навлек на себя, задумав сделать грех, хотя и не сделал его де­лом. Под этим могут быть разумеваемы все мыс­ленные грехи — помыслы нечистые, сочувствия, сосложения с ними и невольные грешные увле­чения. Молитва пророка здесь будет та же, что в другом месте: «от тайных моих очисти мя» (Пс.18,13). «Это место, говорит святой Амвросий, несколько тем­новато, но его уясняет апостол: «ничтоже», говорит он, «в себе сеем, но ни о сем оправдаюся» (1Кор.4,4). Знал он, что человек есть; сколько мог, остерегался не гре­шить по принятии таинства крещения, и, хотя не сознавал за собою явного греха, но, как человек, исповедал себя грешником, зная, что только один Господь Иисус Христос «греха не сотвори, ниже обретеся лесть во устех Его» (1Пет.2,22).. Подобно сему и про­рок, хотя и сам старался уклоняться всячески от греха, но желал, чтобы Бог был отражателем всякого от него греха. Хотя поношение и отнято было уже от него покаянием; но он думал — не остается ли еще оно за ним, скрытно от него. Потому и молил, чтобы и это отнято было от него Самим Господом, Который один знает, чего может не знать и сам сделавший. Может быть, «непщевах» значит — задумывал, и пророк молится: отыми грех, который я замышлял, или которым услаж­дался в сердце и помышлении моем, но который не совершил делом».

На чем же пророк основывает надежду, что так и будет, как он молится? — На единой беспредельной  благости   Божией.   Явные  грехи прощаются по благости, и тайные отъем лютея по той же благости. Что дать в искупление грехов­ной срамоты? — Нечего. Хоть бы ты не знал, сколько наделал добрых дел,— все они будут только должные, которым одна надпись: «еже дол­жны бехом сотворити, сотворихом» (Лк.17,10); грехи твои все остаются грехами и стоят на том же месте в жизни твоей, где ты поставил их, как истуканные изделия. Кто примет их с линии жизни твоей? -Одна благость Божия, смертию Сына Божия, вознесшего грехи наши на крест и раздравшего там рукописание их, — благость, умоляющая правду Божию сбросить с дороги жизни нашей эту срамоту. Возгрей же посильнее эту веру и привлеки ею благость; вместе с нею призови и правду, приведи ее на место грехов твоих и проси попалить их все огнем, извлекаемым твоею верою из креста Господня. «Несть иного имене под небесем… о немже подобает спастися нам» (Деян.4,12).

«Мы, пишет блаженный Августин, впали не в один грех, а во многие; мы покрылись поношени­ем и стыдом. Но приступили мы к крещению — и отнят им всякий грех, а с грехом и всякое по­ношение. Отъял Господь Иисус поношение мое поношением Своим, когда распялся на кресте: «ибо елицы во Христа крестихомся, в смерть Его крестихомся» (Рим.6,3), не оставалось во мне ничего, о чем бы я имел нужду просить, чтобы отъять. Но после крещения я снова впал в поношение и должен приносить покаяние и молить отъять от меня это поношение. Одно осталось мне прибежище — покаяние; и если я не принесу его, то усугублю тем поношение греха в себе. Чего бояться испо­ведаться, или сказать грехи свои? Чего страшить­ся открыть поношение свое пред Тем, суды Коего благи? — Что в других горько, то во Христе сладко и приятно, ибо Он Сам есть сладчайший. «Вкусите и видите, яко благ Господь» (Пс.33,9). Сладки суды Божий тому, кто исповедуется, потому что Сам Бог говорит: «Аз есмъ. Аз есмъ, заглаждаяй беззако­ния Твоя Мене ради и грехи твоя, и не помяну. Ты же помяни, и да судимся: глаголи ты беззакония твоя прежде, да оправдишися» (Ис.43,25-26). Сладки суды Божий не для одного кающегося, но для всего неба, ибо Господь сказал: «радость бывает на небеси о едином грешнице кающемся» (Лк.15,7). Если так сладки суды Божий, то употребим усилие и труд вкусить от этого сладкого плода».

Мысли эти, в отношении к предметам насто­ящего восьмистишия, определенно указывают — как окончательно вычищать свою жизнь. Поло­жим всеусильно ревновать о богоугождении, упо­вая на вседейственную, всегда готовую, разнооб­разную благодать Божию; положим в трудах доброделания и подвижничества не иметь худых целей,  а все направлять во славу Божию под действием страха Божия. Кратко, точно, опреде­ленно сказать бы так: будь таков, и будешь спа­сен. Но такому решению противится решение совести самих спасаемых, которые, при всем уси­лии, не в день, а в каждый час видят себя седмижды падающими. Ко всему указанному доселе недостает, стало быть, еще одного средства, кото­рым очищались бы все эти падения. Оно и пред­лагается в настоящем стихе; это — непрестанное покаяние. Как только сознаешь внутри себя ка­кую-либо неисправность или нечистоту — спеши к покаянию, и с сокрушением молись: отыми, Господи, эту срамоту, по благости Твоей! Это — метла, сметающая всякий сор с дороги жизни. Этим правилом завершается весь союз правил. Кто облекся в это оружие, о том можно сказать, что он облекся теперь во вся оружия Божия… Равно, у кого недостает его, о том следует гово­рить: вооружение его ненадежно; недостает у не­го очень важного оружия, без которого все дру­гие не приведут его к победе.

Стих сороковой

«Се возжелах заповеди Твоя, в правде Твоей живи мя».

Во всем этом восьмистишии выясняется с разных сторон тот закон жизни духовной, что че­ловеку принадлежит в ней искание и труд, сколь­ко сил есть,  а самое дело жизни совершается и спеется благодатию Божиею. Выяснив все, от­носящееся сюда, пророк делает общее заключе­ние относительно себя: «се возжелах», говорит, и представляю то, что от меня требуется, всей ду­шою желаю и ищу: даруй же и Ты мне то, что зависит от благодати Твоей,— оживи меня, как положила оживлять нас правда Твоя, вразумляй, возбуждай сочувствие и энергию, дай силы и терпение безостановочно и успешно идти путем угодной тебе жизни. Не указываю, что и когда мне дать: Тебе, единому Всеправедному, вполне ведом путь правды: «имиже веси судьбами, спаси мя». Блаженный Августин пишет: «Всем сердцем, всею душою и всем помышлением возжелал я любить Тебя и ближнего своего, как самого себя, так как в этом вся совокупность заповедей. Не моею, но Твоею правдою оживи меня, то есть исполни ме­ня той любовию, которой я возжелал; помоги мне исполнить то, что Ты повелеваешь; даруй Сам, что заповедуешь. Сам я в себе имею только то, чем умереть; а чем жить, того не могу нигде найти, как только в Тебе едином: живи же меня прав­дою Твоею».

Почему же не в начале, а в конце сказал он о таком расположении? — Потому, что оно само приходит не в начале, а после того, как истощат­ся все свои средства и усилия. С начала обраще­ния, хотя и говорит обращенный: -«Господи, помо­ги!», но сокровенно многого ожидает от своих усилий и напряженных исканий. И успех ему дается лишь в том, что он навыкает этим спосо­бом всем порядкам богоугодной жизни; дальше же сам идти не может. Между тем вместе с тем навыком у того, кто внимает себе, раскрывается и сознание существенных требований такой жизни. Когда навык установится, внимание и усилие, до сих пор устремленные на этот навык, остаются свободными. У кого не раскрылось сознание су­щественного в духовной жизни, у того они засы­пают, и дело жизни предается застою; а у кого раскрылось, у того они устремляются в эту сто­рону, и чем выше теперь цель, тем напряженнее и они. Но чего не дано достигнуть своими уси­лиями, того и не достигнешь ими, как ни бейся. Опытное удостоверение в этом начинается вмес­те с устремлением своих усилий на стяжание со­знанных черт духовной жизни. Когда перепробу­ются все приемы, а успеха все нет и нет, тогда остается одно — сложить свои орудия и вопить: «имиже веси судьбами, спаси мя»; желаю, ищу, но жи­вить меня силен только Ты правдою Твоею.

В обычных опытах благочестной жизни до очевидности оправдывается это над навыком молитвы Иисусовой. Мало в ней слов, но они совмещают все. Исстари признано, что, навыкнув молиться этою молитвою, можешь заменить ею все молитвословия. И есть ли кто из ревную­щих о спасении, кто не был бы знаком с этим деланием? Велика сила этой молитвы, по изобра­жению святых отцов; а между тем на деле видим, что не все, имеющие навык к ней, причастны этой силе, не все вкушают от плодов ее. Отчего это? — Оттого, что сами хотят забрать в свое владение то, что принадлежит дарованию Божию и есть дело благодати Господней. Начать повто­рять эту молитву утром, вечером, ходя и лежа, за делом и на досуге — есть наше дело: на это не требуется особой помощи Божией. Трудясь все в том же порядке, можно самому дойти до того, что язык и без нашего сознания все будет повторять эту молитву. Может последовать за этим и некое умирение помыслов, и даже своего рода сердеч­ная теплота: но все это будет, как замечает в «Добротолюбии» инок Никифор, дело и плод наших усилий. Остановиться на этом, значит то же, что удовольствоваться уменьем попугая про­износить известные слова, даже такие, как «Гос­поди помилуй». Плод от этого такой: будешь ду­мать, что имеешь, тогда как ровно ничего не име­ешь. Это и случается с теми, у кого во время навыкновения этой молитве, поколику то зависит от нас, не раскрывается сознание того, в чем су­щество ее. Не сознавая же того, они довольству­ются указанными естественными начатками дей­ствий ее и прекращают искание. Но у кого соз­нание то раскроется, тот не прекратит искания; а видя, что сколько ни усиливается действовать по старческим указаниям, все ожидаемого плода не обнаруживается, пресекает всякое ожидание плода от одного своего усилия и все упование возлагает на Бога. Когда это образуется, тогда открывается возможность и благодатному воз­действию: приходит благодать в момент, ей одной ведомый, и прививает молитву ту к сердцу. Тог­да, как говорят старцы, все то же будет по внеш­нему порядку, но не то же по внутренней силе.

Что сказано об этой молитве, то приложимо ко всякому проявлению жизни духовной. Возь­мите сердитого и предположите, что он возревно­вал погасить гневливость и стяжать кротость. В подвижнических книгах есть указания на то, как должно править собою, чтоб этого достиг­нуть. Усвояет все это он и начинает действовать по вычитанным указаниям. Докуда же дойдет он своими усилиями? — Не далее, как до молчания уст при серчании, с некоторым укрощением само­го серчания, а чтобы совсем погас гнев и в сердце водворилась кротость, до этого он сам никогда не дойдет. Это бывает уже тогда, когда приходит благодать и прививает кротость к сердцу.

Так в отношении и ко всему. Какого бы пло­да духовной жизни ни взыскал ты, искать — ищи всеусильно, но не ожидай плода от твоего иска­ния и твоих усилий, а «возверзи печаль твою на Господа» (Пс.54,23), без всякого отчисления чего-либо на свою долю, и «Той сотворит» (Пс.36,5). Молись: желаю, ищу; но живи меня Ты, правдою Твоею. Господь определил: «без Мене не можете творити ничесоже» (Ин.15,5). И закон этот исполняется в духовной жизни с точностью, ни на волос не уклоняющеюся от оп­ределенного. Когда спрашивают: что мне сде­лать, чтобы приобресть ту или другую доброде­тель? — можно всем отвечать: обратись ко Гос­поду, и Он тебе даст; другого способа к получе­нию искомого нет. Святой Афанасий на настоя­щий стих и пишет так: «Вот он и хранил запо­веди, с любовию расположен был к ним, и испол­нял их ради их самих, а все же просит себе у Бога жизни праведной и добродетельной, чтоб она из сердца шла. Так может говорить только желающий жить в Сыне, веруя, что в Нем только жизнь». Блаженный Августин так выражает мысль пророка: «Живи мя правдою Твоею, то есть Христом, ибо Он «бысть нам премудрость от Бот, правда же и освящение и избавление, да, якоже писано есть, хваляйся о Господе да хвалится» (1Кор.1, 30-31).

Стихи  41 — 48

Шестое восьмистишие идет под буквою «вав» — «крюк».

Крюк вбивают в берег и привязывают к нему лодки. Привязав крепко лодку свою, хозяин ее спокойно сидит дома, в уверенности, что вода не унесет ее. И якорь есть крюк. Когда якорь на­дежен,— а он нарочно таким и делается,— тогда корабль, стоящий на якоре, не боится волн, как бы сильны они ни были. Якорь у апостола есть об­раз упования,— «котва души твердая и известная» (Евр.6,19). Так понимал это слово и пророк и такое давал ему духовное знаменование. Потому-то и собрал он под этою буквою стихи, которые все говорят об уповании. В первых четырех стихах (41—44) излагаются преимущественно основы упования: неложное слово обетовании Божиих (41—42) и суды Божий, явленные делом на благочестивых и нечестивых (43 — 44); в последних четырех изображаются действия, в каких обнаруживается вселившаяся в сердце надежда, именно: широта хождения, или свобода действования (45), небоязненное возвещение истины даже пред сильны­ми земли (46), преследование единого на потре­бу с беспопечением о всем (47) и терпеливое и неизменное пребывание в добре, несмотря ни на какие препятствия (48). Тут почти целый трак­тат об уповании. После предыдущего стиха очень естественно было вести об этом беседу. Там ос­тановился пророк на преданности в волю Божию, которая составляет душу упования; но, начав о том речь, он не хотел уже отстать от нее и про­вел ее чрез все настоящее восьмистишие.

Стих сорок первый

«И да приидет на мя милость Твоя, Господи, спасе­ние Твое по словеси Твоему».

«Этот стих, замечает блаженный Августин, видимо соединен с предыдущим, потому что не говорит: «да приидет»; но «и да придет», показывая этим, что тут выражается следствие предыдуще­го». Чего же он просит? — Милости; но милости, не как только благоволения, а как восполнения недостающего самым делом. Потому и прибав­ляет: «спасение Твое да придет»; да приидет то есть милость Твоя спасающая, или милостивое спасе­ние Твое. Милость, исходя от Бога и почивая на человеке, соделывает спасение его. «Если спро­сишь, говорит далее блаженный Августин, что это за милость,— слушай, что тотчас следует: «спасе­ние Твое». «Наперед, пишет святой Иларий, молится о милости, а потом о спасении, ибо спасе­ние наше от Божией милости: оно есть дело бла­гости Божией к нам». «Когда, поясняет Зигабен, придет милость Твоя, то придет и спасение Твое, ибо конец милости есть спасение».

Но цель у пророка изъяснить этими словами не столько то, чего он просил, сколько то, на основании чего он чает несомненно исполнения просимого, потому что говорит: «и да придет», или «да приидет же». Если бы Сам Бог спросил его: почему ты так пристаешь ко Мне? — он ответил бы: «по словеси Твоему». Как человек смело прихо­дит к человеку, давшему честное слово, и говорит ему: ты дал слово, так сделай же по слову твое­му, — так приступает теперь пророк и к Богу, говоря как бы так: Сам Ты в слове Твоем сказал, что не оставишь прибегающих к Тебе; вот я при­бегаю по слову сему, сотвори же со мною ми­лость и спаси меня!

«Чтобы не подумал кто, говорит святой Иларий, что он молится в надежде неверной и не­твердой, пророк, помянув о милости и спасении, тотчас прибавляет: «по словеси Твоему», дабы пока­зать, что упование его в молитве происходит из веры в непреложность обетовании Божиих».— «По словеси твоему, то есть по обетованию Твое­му; обетования же идут от Того, Кто «нарицает не сущая, яко сущая» (Рим.4,17), замечает блаженный Августин.

Зачем же обетования? Не достаточно ли од­ной уверенности в благости Божией, готовой на всякую милость? Господь, по немощи нашей, нашел это недостаточным; оттого по всему про­странству слова Своего рассеял обетования. Мысль о том, что благ Господь, может породить и философствующий ум; но эта мысль дает толь­ко возможность и вероятность милости, которая держит душу в нетвердой, шаткой, влающейся (волнующейся) предположительности. Твердость убеждения, несомненная уверенность в готовой милости порож­дается только словом, исходящим из уст Божиих. Когда оно слышится и приемлется, тогда — ко­нец всем колебаниям, как уверяет святой апостол: «елика обетования Божия, в том ей и в том аминь» (2Кор.1,20). Немощь наша в этом отношении так велика, что Бог для восстановления упования нашего не ограничивался одним словом обетования, но при­лагал еще и клятву к нему, в удостоверение не­преложности совета Своего, «да двема вещми непре­ложными… крепкое утешение имамы» (Евр.6,17-18). Как будто и после того, как выразил Господь обетование, воз­можно еще колебание: а что если переменил Он совет Свой? Вот и удостоверяет Господь клят­вою, что что сказано Им, то непреложно: «клятся Господь и не раскается» (Пс.109,4). С этою-то целию обетова­ния Божий изображены в слове Божием подроб­но, указаны и предметы их,  и условия, и все соприкосновенности, чтобы всякому ясно было, что коль скоро он все исполняет по указанию слова Божия, то колебание упования его не должно иметь в нем места; он должен быть твердо уверен, что получит искомое и проси­мое.

Из этого выходит то, что если кому нужно подогреть ослабевающее упование, то самое на­дежное к тому средство — восстановление в па­мяти, сознании и чувстве всех словес Божиих, которыми удостоверяет Он в Своей милости прибегающих к Нему, с тем, конечно, условием, чтобы тотчас полагать намерение исполнять и все то, что Бог возлагает при этом и на нашу голову. Перечитывай словеса Божий и всесердечно под­чиняй себя всему тому, к чему они тебя обязыва­ют; и воскреснет упование твое, и начнешь опять ходить, «яко лев уповая». Много немощей у нас внутри, много неприязненностей и вовне; мы ходим, как по трясине, готовые погрязнуть в ней. Но слово Божие укажет тебе десницу Божию, всегда простертую к тебе и поддерживающую тебя. Опираясь на нее, ты смело пойдешь и по воде пред лицем Господа, только не выпускай из души крепости упования, чтоб не было и тебе, как некогда Петру, справедливого упрека: «маловере, почто усумнелся еси?» (Мф.14,31).

Стих сорок второй

«И отвещаю поношающим ми слово, яко уповах на словеса Твоя».

В этих словах две мысли: первая, когда ста­нут поносить меня — зачем я так строго держусь закона Твоего, несмотря на лишения, я отвечу им: потому, что «уповах», возложил упование мое «на словеса Твои». В таком случае здесь будет гово­риться то же, что в предыдущем стихе, то есть будет указываться основа упования в словесах или обетованиях Божиих, с приложением только особого случая обнаружения такого упования, именно — поношения поносящих добродетель и благочестие. Зигабен пишет: «Тем, которые будут поносить меня, зачем страдаю за добродетель и соблюдение заповедей, я отвечу такое слово, что уповаю на словеса Бога моего. Бог обетовал, что даст многие блага тем, кто будет хранить запове­ди его. Хоть я и злостражду и бедствую, но за­поведей хранить не перестаю, потому что питаю такие благие надежды». Блаженный Феодорит коротко выражает сущность дела: «Твое, Господи, обетование поддерживает меня; с этою надеждою и совершаю я путь».

Чем воодушевлялись святые мученики, всту­пая в подвиг мученичества, как не уверенностию в непреложности словес Божиих? Милость Бо­жия покрывала их и являла скорую помощь в облегчении страданий; но это было не со всеми, да и в тех, с которыми было, обнаруживалось не тотчас, как только начинались мучения. Чем под­держивали они себя в этом подвиге? — Словом Господа, которое нередко они и повторяли гласно, когда было терзаемо тело их и слух был оскор­бляем поносительными для их исповедания сло­вами.

Святые подвижники, и древние, и нынешние, в чем находили и находят опору твердости в воспринятом ими образе жизни, сущность кото­рого состоит во всесторонних произвольных ли­шениях с прибавлением, особенно ныне, поноси­тельных против них речей? — Не в чем ином, как в обетованиях Божиих. Хорошо выражается это изречением одного старца: «Господин мой сказал мне: работай мне; о прочем же ни о чем не заботься: то уж моя будет забота».

Истинно добродетельные и истинно благочес­тивые люди никогда не имеют недостатка в слу­чаях возгревать свое упование или свидетельст­вовать его пред лицом поносящих. Как сказано в слове Божием, что «хотящий благочестно жити гоними будут» (2Тим.3,12), так оно всегда и бывает. Сказано, чтобы приступающий работать Господу уготов­лял душу свою на искушения: они всегда и встречают их, — и это не только от нечестивых и грешных, но нередко и от не чуждающихся порядков богоугодной жизни, по разным недоразумениям, источника которых не доберешься. Откуда что возьмется; а терпеть — все терпи. Чем же подкрепиться? — Словом Господа: «блажени есте, егда поносят вам, и ижденут, и рекут всяк зал глагол на вы лжуще, Мене ради. Радуйтеся и веселитеся, яко мзда ваша многа на небесех» (Мф.5,11-12). «Мужайтеся, и да крепится сердце ваше!» (Пс.30,25). «Близ Господь со­крушенных сердцем» (Пс.33,19). В деснице его — покров вам; в шуйце — стрелы врагам вашим. «Очи Его — при­зирают на вас, и уши Его в молитву вашу» (Пс.33,16). «Живый же в помощи Вышняго, в крове Бога небеснаго водворится» (Пс.90,1).

Вторая мысль в настоящем тексте такая: ког­да Ты, Господи, окажешь мне милость и спасешь меня во очию всех, тогда я буду иметь, что от­вечать поносящим меня, в оправдание упования моего на Тебя. Очевидная помощь заградит уста поносящих уповающего на обетования Божий. В таком случае тут будет делаться намек на новую основу упования — получение или ощу­щение действительной помощи от Бога, бываю­щей тоже по слову Его. Слово из уст Бога глу­боко коренит упование; но оно все еще есть нечто чаемое, созерцаемое, теоретическое. Когда же избавление получается на деле, тогда сила Божия ощущается всем существом и упование входит в жизнь. Сознание, что такой человек есть человек Божий, сливается с сознанием его бытия и становится неотлучным качеством про­явлений духовной его жизни. Это дает ему сме­лость смотреть в глаза поносителям и исходящее от них поношение возвращать на них самих. Уповаю, потому что бываю избавляем,— слепы вы, что ли? «На Мя упова», сказал Господь, «и избав­лю и, покрыю и, яко позна имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его, с ним есмъ в скорби, изму ею, и прославлю ею, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое» (Пс.90,14-16).

Один мученик, весь истерзанный и едва сто­явший на ногах, когда судья крайне нечестиво поносил его веру в Распятого, помолился внутренно ко Господу, и, в виду всех, раны его ис­чезли, кровь омылась, силы восстановились, и он стал, как бы не страдавший. «Вот что значит Рас­пятый Господь, упование на Которого ты так уничижаешь!» — сказал святой мученик.

Святой Афанасий так перефразирует мысль этого стиха: если приобрету милость Твою, а ми­лость эта будет для меня в спасении Твоем, то возымею дерзновение против тех, которые поно­сят меня и восстают на меня. Скажу, что не за­служивает поношения тот, кто содержит такие догматы, над которыми издеваются чуждые веры невежды; докажу, что догматы эти исполнены разума и премудрости. То же говорит и бла­женный Феодорит: «Даруй, Владыко, спасение, которое обетовал Ты в священных словесах Тво­их, чтобы с дерзновением начать мне речь с смеющимися надо мною; потому что, кто бедству­ет, тот молча выслушивает делаемые ему укориз­ны, а кто бывает обрадоваем избавлением, тот сам обличает злобно укоряющих его». Таким же об­разом изъясняет это и святой Иларий с блажен­ным Августином. Первый пишет: «Стих этот соответствует течению мыслей. Если, говорит, при­дет на меня милость Твоя и спасение Твое, по слову Твоему, то я буду иметь что ответить тем, кто укоряет меня в неразумии и в обманчивой надежде за упование на словеса Твои. Что тогда может сказать неверующий против такого опыта, подтверждающего неложность обетовании Божиих?» Второй говорит: «Поносящим слово о Хри­сте отвечаю словом же о Христе, так как Им по­прекают нас те, для кого Христос Распятый есть «соблазн и безумие» (1Кор.1,23). Они не знают, что «Слово плоть быстъ и вселися в ны» (Ин.1.14), — Слово, которое «было в начале, было у Бога, было Бог» (Ин.1,1). Если б знали, «не быша Господа славы распяли» (1Кор.2,8). Но на кого приидет милость и покрывающее его спасение, тот ответит поносящим слово истины. Мало иметь в сердце Христа и не хотеть исповедать Его, боясь поно­шения, но надо отвечать поносящим слово. Му­ченики отвечали слово, по обетованию: «не вы будете   глаголющий, но Дух Отца вашего, глаголяй в вас» (Мф.10,20).

Опыты милости Божией за упование возвы­шают упование, сообщая ему небоязненное дерз­новение исповедания самого упования. Таких опытов не лишен никто. Всякий, внимательно следящий за жизнию, не может не увидеть перста Божия, изводившего его из действительной край­ности или предотвращавшего находившую и го­товую постигнуть его беду; и потому жаловаться на недостаток возбуждающих упование случаев никто не может. Могут быть только невни­мательные к путям Промысла Божия или зазна­ющиеся, которые хоть и видят иногда нечто особенное, но приписывают то или случайному стечению обстоятельств, которого не знает ис­тинно верующий, или — что не менее худо — своему благоразумию и умению пользовать­ся встречающимися обстоятельствами к под­держанию и возвышению своего благосостоя­ния.

Сток сорок третий

«И не отыми от уст моих словесе истинна до зела, яко на судьбы Твоя уповах».

Первые слова темноваты, потому что не сразу поймешь, когда и как Бог отнимает слово истины, и притом — «до зела»; значит, отнятие его не «до зела» еще может быть сносно. Потому-то толковники понимают их не одинаково.

По содержанию сего восьмистишия их надо понимать так, чтоб не отдаляться от главного здесь предмета — упования. В предыдущем сти­хе говорилось: если явишь, Господи, милость Твою ко мне, то я буду иметь, что сказать поно­сящим меня. Здесь продолжается та же мысль: а если не явишь, то я не буду иметь, что сказать им; слово замрет на устах моих. Пророк молится не ставить его в такое положение, а всегда яв­лять над ним покров Свой, чтоб он мог победо­носно такими опытами милости защищать свое упование на судьбы Божий. Зачем, однако ж, повторяется эта мысль? — Затем, кажется, чтобы выразить некоторое ограничение широты своего прошения, как это дает понять слово — «до зела». Молился: яви милость, и буду иметь, что сказать поносителям моим; теперь прибавляет; а если уже угодно правде Твоей отнять такое. защити­тельное слово сокращением явления милости ко мне, то — не «до зела»; не навсегда оставляй меня в посрамлении пред врагами моими, но, оставив на время поучительным оставлением, опять являй пред всеми покров Свой надо мною, чтоб и я опять находил в устах моих слово истины, что не напрасно уповаю на судьбы Твои. «Молюсь, толкует Беллярмин, да не будет отнято от ме­ня слово истины, которым я мог бы отвечать поносящим меня. Не лишай меня Твоей милости; не сделай того, что я не посмею слова сказать в оправдание упования моего; не заключи таким образом уст, исповедающихся Тебе и возвещаю­щих надежду на обетования Твои. Но если уж надобно будет отнять его, то отыми на столько, чтоб испытать только меня, а не «до зела», не совсем, не вконец».

Блаженный Августин переносится вниманием своим к положению мучеников, к тому, как муже­ственно держали они в устах своих исповедание, невзирая на нестерпимость мучений. Но были и такие, которых одолевал страх, и они отрекались от истины: слово истины словно похищалось из уст их, было отнимаемо от них. Из таких одни навсегда оставались в отпадении, другие — снова возвращались к исповеданию истины; у первых вконец, «до зела» было отнимаемо слово истины, а у последних не вконец, не «до зела». «Многие, говорит он, теснимые тяготою гонения, не могли вынести поношения и отрекались от Христа, а потом снова возвращались. Как будто имея их в мысли, пророк молится: «не отыми от уст моих словесе истинна до зела», то есть не вконец, как было и с ними; ибо, отрекшись на время от веры, они потом возвращались в покаянии и исповеданием истины снова восхищали пальму мученичества. Так было и с Петром, который на час отрекся из страха, а потом восстановил себя плачем, в конце же венчался и мученическим венцом. У него и подобных ему не было отнято слово истины «до зела», вконец. Не отыми — значит не попусти что­бы выпало слово истины из уст моих. И Сам Господь говорит к Петру: молихся о тебе, да не оскудеет вера твоя» (Лк.22,32); а это то же значит, что — да не отымется слово истины у тебя «до зела».

Блаженный Анфим причину отнятия слова истины или исчезновения его из уст полагает в грехе. Пока нет явного греха, истина возвраща­ется смело; а когда впадешь в грех, то уже совестно становится возвещать истину устами, не оправдывая ее делами и жизнию. Бог не отнима­ет слова прямым воздействием, но попускает падения за гордость, которыми связывается язык. «Кто впадает в какой-либо грех, говорит он, у того вземлется слово истины не только из уст, но и из сердца. «Грешнику же рече Бог: векую поведаеши оправдания Моя и восприемлеши завет Мой усты тво­ими?» (Пс.49,16).

Если брать этот стих отдельно, вне контекста, то можно останавливаться и на этих последних мнениях; но прямая мысль — первая. К ней обя­зывает вторая половина стиха: «яко на судьбы Твоя уповах», чем выражает пророк вторую основу своего богоупования. И в этом главная цель его речи. Прежде говорил, что уповает на Бога, веруя слову   Его,   которым   Он  обещал  не  оставлять прибегающих к Нему и творящих волю его, а теперь говорит, что уповает, будучи располагаем и возбуждаем к тому судьбами Божиими. Судь­бы Божий значат здесь те Божий суды, которые Он не изрекал только, но и в дело приводил, наказывая грешников и возвышая и защищая праведников. Пророк испрашивает защиту пото­му, что уповает, а уповает потому, что суды Божий были таковы и над целыми народами, и над частными лицами и что если по тем же судам и с ним поступит Бог, то ему непременно должно получить милость и спасение от Бога.

Судьбы, имевшиеся при этом у пророка в виду, суть все те, которые были и до него: как Ной с семейством своим спасен был от потопа, как благословлен Авраам и патриархи, как наказан Египет, а народ Божий спасен, как народ этот веден был в землю обетованную среди милостей и караний, как он поселен в земле обетованной и как потом то предаваем был, за забвение Бога, в рабство сильным соседам, то снова избавляем, когда, покаявшись, обращался к Богу Созерцаю­щий эти суды не может не питать глубокого убеждения, что у Бога всегда готова милость даже к большому грешнику, только не упорствуй и не иди ожесточенно против Бога. Созерцание этих судов было постоянным занятием пророка, и он мог говорить: «яко вся судьбы его предо мною» (Пс.17,23). Из них он почерпал удостоверение в том, что Бог есть «Господь, судьбы творяй» (Пс.9,17) и что «судьбы Его истин­ны, оправданы вкупе» (Пс.18,10). Посему, всецело предаваясь Богу, он исповедует: «от лица Твоею судьба моя изыдет» (Пс.16,2).

Если перевести речь пророка по-нашему, то выйдет, что упование на судьбы Божий то же, что упование на промыслительное попечение о нас Божие, возгреваемое припамятованием опытов, какие явил Господь около нас и в нас, покрови­тельствуя добрым и вразумляя недобрых. Лиц сторонних нельзя знать так, чтобы верно оцени­вать, как и почему идут к ним такие и такие суды Божий, а себя как не знать? Если бы у человека достало терпения проследить все изменения в своей участи в течение целой жизни, по отноше­нию их преимущественно к своему внутреннему состоянию и к Богу, то несомненно открыл бы он, что как на весах две чаши в совершенном всегда состоят соответствии, так в совершенном соответ­ствии состоят и наши внешние судьбы, опреде­ленные судьбами Божиими, со всем тем, что происходит внутри нас, и особенно с тем, каковы мы в отношении к Богу. Есть лица, которые до того свыкаются с созерцанием этого Божия по­рядка, что каждую, как говорится, случайность определяют с этой точки зрения; потому-то и но­сят убеждение, что собственно случайного ничего нет. Философы пишут, что нет случая, а в жизни только и видят, что случайности. Благочестие же и без философии носит в сердце ту истину, что все от Бога. У Бога все, как в устроении вели­кого мира, так и в устроении участи всякого ма­ленького человека, мудро определено мерою, ве­сом и числом. Как это — нашему уму не по­стигнуть. «Судьбы Божий — бездна многа» (Пс.35,7). Сколько в этом утешения и сколько крепости получает упование того, кто дошел до такого убеждения! Блаженный Августин под судьбами, возгревающими упование, разумеет здесь именно судьбы каждого лица. «На судьбы Твоя уловах, то есть суды Твои, коими Ты меня исправляешь и наказыва­ешь, не только не отнимают у меня надежды, но и возвышают ее; ибо «егоже любит Господь, наказует; биет же всякого сына, егоже приемлет» (Евр.12,6).

Стих сорок четвертый

«И сохраню закон Твой выну, в век и в век века».

Это вывод из предыдущего и дополнение его. Этим выражается условие к образованию упова­ния со стороны человека. Со стороны Бога оно образуется верою в непреложность слова Божия или Божиих обетовании и размышлением о судь­бах Божиих, явленных над целыми народами или над частными лицами, преимущественно же над самым тем, кто ищет возгреть в себе упование; а со стороны человека — решимостию ходить в воле Божией, и особенно самым хранением зако­на Божия. Это последнее условие столь важно, что без него и первые два не в силах что-либо дать в деле образования упования. Пророк знал необходимость сего и выразил поэтому решение свое в настоящем стихе. Пред сим созерцал он суды Божий, и, конечно, не мог не видеть, что всем им одна надпись: всякая милость — богобояз­ненным ревнителям об исполнении закона, и вся­кая кара — нечестивым, не боящимся Бога и не­брегущим о Его законе. Вот он и постановляет для себя сам в себе и изрекает пред Богом такое правило: «когда так, то буду хранить закон Твой всегда и во всем, и в сей жизни, и в вечности». Этот закон упования изрекается пророком не здесь только, но по всему пространству псалмов, в разнообразных формах выражения. Раскройте книгу псалмов, и вы на всякой странице найдете не одно свидетельство о том. Да это такая истина, которой нечего и доказывать: она сама собою держится в сознании благочестно воззревающего к Богу. Как можно что-либо ожидать от Бога, когда сам ты Бога знать не хочешь и в своенравии непрестанно прогневляешь Его бес­страшным нарушением воли его? А между тем если испытать себя как должно, то найдем, что мы не совсем безукоризненны в этом отношении. Мы все молимся, но какой смысл может иметь молитва без упования? Молимся потому, что, имея нужду в чем-либо, надеемся получить то от милостивого Бога, и знаем, что милостивый Бог всегда готов даровать нам нужное: отчего же молитва наша, и не чуждая упования, не привле­кает милости Божией? — Оттого, что отношение наше к Богу неверно. Бог подай нам все, а мы для Него ничего не хотим делать; и если делаем что-нибудь как будто no-Божьему, то только то, что попадется под руку без особенного намере­ния и избрания; и притом, делая кое-что, остав­ляем в себе много неугодного Богу, намеренно прикрывая то забвением, как будто мы ни в чем не виноваты. Как же при такой неискренности и небрежности в хранении должного отношения к Богу надеяться, что Бог несомненно сделает для нас то, о чем мы Его просим? Исправьте эту неисправность, и тогда увидите, как пойдут к вам от Бога все милости: «волю боящихся Его сотворит, и молитву их услышит и спасет я» (Пс.144,19).

Скажете: да кто же без греха? И если грех погашает упование, а без упования молитва — не молитва, то зачем и молиться? — Но когда про­рок говорит: «сохраню закон Твой», то выражает не действительное сохранение, а решимость быть всегда верным закону. Эта решимость всегда и живет в благочестивом духе, хотя и то верно, что и праведник седьмижды в день падает.  Падает седьмижды, но не остается и одного раза в па­дении — а падает и встает, падает и встает. Это похоже на бег по скользкой или камнями усеян­ной дороге: кто положил достигнуть конца пути, тот сколько бы ни падал, никогда не станет ва­ляться на дороге, а упавши, вскочит и опять побе­жит. Путь богоугождения таков и есть. Старайся всегда быть чистым в совести пред Богом, людь­ми и собою и, коль скоро попадешь в какую нечистоту, тотчас очищай себя; намеренно же и с сознанием никогда не позволяй оставаться в тебе чему-либо нечистому и оскорбительному для Бога. Стараясь так, будешь в таком же положе­нии, в каком находился и пророк, когда говорил: «сохраню закон Твой», и будешь иметь дерзновение в молитве, которая будет свидетельствоваться не­сомненным упованием получить то, чего ты ищешь и просишь.

Смотрите, как широка и всеобъемлюща реши­мость пророка хранить закон Божий: «выну», гово­рит, «в век и в век века». «Выну», во всем, во всех случаях жизни, и важных, и неважных,— «в век», пока буду жить в веке сем, — «в век века», в вечности. Святой Амвросий говорит, что пророк ни одного момента жизни не оставляет в небре­жении, а ревнует преисполнить и пропитать всю ее законом. «И в пестунство детства и отроче­ства, и под дисциплиною юности, и в зрелости мужа и старца обещает не преступать пределов, положенных каждому возрасту. Ведь и душа имеет свои возрасты, по которым востекает к зре­лости, и, протекши которые, может говорить: «течение скончах» (2Тим.4,7). Полный «возраст души», «возраст старости» душевной, есть «житие нескверно» (Прем.4,9). Итак, выну хранит закон тот, кто и в возрастах телесных, и в степенях преспеяния душевного не по­зволяет себе уклоняться от закона».

Святой Иларий, высказав подобную же мысль, обозревает затем все области бытия и всюду видит свои законы. Стало быть, если есть буду­щая жизнь,— а она есть несомненно,— то и там будет свой закон. «Конца жизни своей не видит пророк. Вера его не ограничивается веком сим, и верность свою простирает он в бесконечность. Сказав: «выну», он не оставил ни одного момента в жизни, в который допустил бы забвение; а когда прибавил: «в век века», то восходил к сохранению вечного закона, которого здешний есть только тень и который вступит в силу тогда, когда веч­ность преемственно заступит место века сего. В загробной жизни есть закон для отшедших от­сюда душ, по которому они одна от другой разде­ляются пропастию великою, как дает разуметь Господь в притче о богатом и Лазаре. И по воскресении будет для воскресших закон, по которому они, как звезда от звезды, будут раз­ниться во славе (1Кор.15,41). Есть законы и для ангелов, по которым одни непрестанными гласы восхваляют Бога; другие же предстоят невидимому Богу в глубоком молчании; ангелы же детей выну видят лице Отца Небесного (Мф.18,10). Таким образом, зная, что есть вечные законы, пророк обещает и предрас­полагает себя хранить их, полагая сохранять в веке сем и те, которые суть только тень их».

Блаженные Феодорит и Августин объясняют, как это будет совершаться в будущем веке. Первый пишет: «Словами «в век века» пророк дал разуметь будущую жизнь, в которой всем дано будет чистое и полное хранение законов Божиих». Второй говорит: «Под законом здесь долж­но разуметь тот, о котором говорит апостол: пол­нота закона есть любовь (Рим.13,10). Этот закон хранится святыми не только в веке сем, но будет храним и в будущем вовеки. Не частные заповеди, но самая полнота закона будет там в действии, без всякой опасности греха, ибо и Бога мы будем любить полнее, потому что узрим его,— и ближ­него, потому что «Бог будет всяческая во всех» (1Кор.15,28).

Стих сорок пятый

«И хождах в широте, яко заповеди Твоя взысках».

С этого стиха до конца восьмистишия (сти­хи 45—48) изображаются плоды упования, или каков стал пророк после того, как возгрел в сердце   своем   крепкое   упование   упомянутыми способами. Блаженный Августин говорит: «Преж­де искал, а теперь (в стихах 45—48) повествует и исповедует, каким сделала его милость Божия, которую он испрашивал,— показывает, что услы­шан, и, вследствие того, вот что: «хождах в широ­те…».

Широта хождения всегда есть прямое след­ствие верности заповедям Божиим, и это потому, что заповеди убивают живущие в нас и теснящие нас страсти. Что всякое стеснение и вязание на­шей нравственной свободы зависит от страстей — это всякий сам знает. Что сжимает руку, готовую уже на благотворение? — Своекорыстие: себе нужно. Что томит душу, при виде счастия сосе­да? — Зависть. Что приковывает к постели или вяжет ноги, когда следовало бы идти в церковь помолиться? — Самоугодие и леность. Так и во всем. Но кто взыскал заповеди, то есть возлюбил их и положил быть всегда им верным, тот, хоть тоже чувствует припадки подобных страстей, но они не определяют его, не вяжут: он тотчас отра­жает их; а когда окрепнет в делании заповедей, то и совсем почти их не чует.

«Тому не тесно, говорит святой Амвросий, кто ума своего не заключает в земное и плотское, но направляет его к небесному и жительство свое имеет на небесах, а грешный сдавливается узами своих страстей. Возьмите богача: он владеет уже множеством полей, а все ему тесно, все желает он большего: ему мало целой земли». Святой Иларий пишет: «Пророку не тесно. Тесны сердца грешников, и душа оскверненная не удостоивается посещения Божия. Обиталище для принятия Бога необъятного нужно пространное, а оно уго­товляется верностию заповедям. Пророк ходит в широте, потому что в нем обитает Бог, а Бог оби­тает потому, что он заповеди его взыскал. При­помним, в какую широту разумения входит ум наш, когда мы, занимаясь чтением Божественных Писаний, исследуем заповеди Божий, и как широ­ки бывают чувства смирения нашего, когда они пленяются в Божественные желания. Грехи же сокращают широту всякой души; отвсюду бывает тесно тому, кто не удостоился быть жилищем славы Божией».— «Что значит ходить в широ­те? — спрашивает блаженный Августин и отве­чает: — Значит ходить в любви, которая изли­лась в сердца наши Духом Святым, данным нам. Он учит нас исполнению заповедей в любви Бога и ближних».

Зигабен дает этой широте другой оттенок. Он перефразирует это место так: «Во всех делах моих находил я простор и встречал успех, потому что полюбил заповеди Твои и всегда верен был им. Будучи даже в скорби от искушений, не тяго­тился тем; ибо доброе свидетельство совести моей внутренно удостоверяло меня в креп­кой любви и ненарушимой верности заповедям Твоим, расширяя сердце мое и в скорби. Добрая совесть всегда утешает того, кто ее имеет».

Но, судя по контексту, в настоящем месте пря­мее будет разуметь ту широту, в какой чувствует себя ходящим и действительно ходит уповающий на Бога. Эту широту упования, равно как и усло­вие ее — верность Богу в исполнении заповедей Его, пространно в разных местах живописует святой Исаак Сирианин. Приведем некоторые из них.

«Есть, говорит он, некоторый сокровенный Промысл. Сподобишься его и ты, если прежде с верою понудишь себя попечение свое возвергнуть на Бога и свою попечительность заменить Его промышлением. И когда Бог усмотрит в те­бе, что ты со всею чистотою мыслей доверился Богу более, чем самому себе, и понудил себя уповать на Бога более, нежели на душу свою, тогда вселится в тебя та неодолимая сила, и ощу­тительно почувствуешь, что она с тобою несом­ненно, — та сила, которую ощутив в себе, многие идут в огонь, и не боятся, ходя даже по водам, не колеблясь в помысле своем опасением потонуть; потому что вера укрепляет душевные чувства человека, и он ощущает в себе, что как будто что-то невидимое убеждает его не внимать видению вещей страшных и не взирать на видение невы­носимое для чувств» (Исаак Сирин, сл.49).

«Если однажды ты вверил себя Господу, вседовлеющему для охранения тебя и смотрения о тебе, и если пойдешь вслед Его, то не заботься уже ни о чем относительно себя, но скажи душе своей: на всякое дело довольно для меня Того, Кому однажды предал я душу свою. Меня здесь нет; Он это знает. Тогда на деле увидишь чудеса Божий, — увидишь, как во всякое время Бог бли­зок, чтобы избавлять боящихся Его, как и Про­мысл Его окружает их, хотя и невидим. Но по­тому, что невидим телесными очами Хранитель, пребывающий с тобою, не должен ты сомневаться о Нем, будто бы Его нет; ибо нередко открыва­ется Он и телесным очам, чтобы ты благодуше­ствовал … Когда утвердишься в таком уповании, тогда побегут от тебя устрашающие и ужасаю­щие тебя мысли, и все, что встретится тебе труд­ного и неудобного, покажется тебе удобным и легким» (там же).

«Ведение (свое благоразумие) сопровождает­ся страхом, вера — надеждою. В какой мере че­ловек водится способами ведения (то есть сам устрояет свое благосостояние по указанию благо­разумия), в такой же мере связуется он страхом, и не может освободиться от него. А кто после­дует вере (уповающей), тот вскоре делается сво­боден и самовластен и, как сын Божий, всем пользуется с свободою, самовластно. Возлюбивший веру (уповающую), как Бог, распоряжается вся­ким тварным естеством. А ведение (свое благо­разумие) всюду встречает преграды. И как быть иначе? Текучее естество воды на хребет свой не приемлет телесных стоп, и приближающийся к огню сожигает себя. Вера же (уповающая) вла­стно преступает эти пределы, воодушевляясь обетованием: «аще сквозь огнь прейдеши, не сожжешися, и реки не покрыют тебе» (Ис.43,2). Многие по вере вхо­дили в пламень, обуздывали сожигающую силу огня и невредимо проходили посреди его, и по хребту моря шествовали, как по суше» (Исаак Сирин, сл.49).

Вот как объясняет он то, что такое упование возможно только при верном служении Богу в исполнении Его заповедей. «Человек, который вовсе не имеет заботы о скоропреходящем, но всецело, днем и ночью, вверяет себя Господу, не заботится ни о чем мирском по великой своей рачительности о добродетелях, а все свое время употребляет на занятия Божественные и потому нерадит о приуготовлении себе яств и одежд, об устроении жилища телу и о всем прочем,— та­кой человек прекрасно и разумно надеется на Господа. И это подлинно истинная и самая муд­рая надежда. Да и справедливо такому надеяться на Бога, потому что он сделался рабом Ему и рачителен к делу Его. Такой достоин, чтобы на нем особенным образом показал Бог попечительность Свою. Но человек, у которого сердце совершенно погребено в земном, который всегда ест с змием персть, никогда не печется о благоугодном Богу, не имеет попечения ни об одной добродетели, — такой человек не может иметь светлого упования. Будучи стесняем скудостию или подавляем плодами беззаконий своих, может быть, и он скажет: возложу упование на Бога, и Он сделает меня беспечальным, и даст мне по­слабление. Безрассудный! до сего часа не вспо­минал ты о Боге, но оскорблял Его непотреб­ством дел своих, и имя Божие ради тебя, как написано, хулимо было язычниками, а теперь осмеливаешься открывать уста свои и говорить: на Него возложу упование. Он поможет мне и попечется обо мне! В посрамление таковых хо­рошо сказал Бог чрез пророка: «Мене денъ от дне ищут и разумети пути Моя желают, яко людие, правду сотворивший и оправданий Бога своего не оставивший» (Ис.58,2). К числу таких-то принадлежит и тот безрассуд­ный, который и мыслию своею не приближался к Богу, а коль скоро окружили его скорби, он воз­девает к Нему руки свои с упованием: возложу, говорит, упование на Бога; Он избавит меня. Не обольщайся; надежду на Бога предваряет труд для Бога в делании заповедей Его. Веруешь ли, что Бог промышляет о тварях Своих? Да сопро­вождает же веру твою и приличное делание, и тогда услышит тебя Бог» (Исаак Сирин. Сл.67).

Стих сорок шестой

«И глаголах о свидениях Твоих пред цари, и не стыдяхся.

Это второй круг дел, в которых обнаружива­ется крепкое, созревшее в сердце упование — небоязненное свидетельство истины Божией. Когда слово и дело идут наперекор желаниям и пристрастиям слышащих и видящих, оно везде сопровождается неприятностями, а тем более слово истины, когда оно изрекается пред сильны­ми земли. Можно у пророка видеть здесь речь вообще о свидетельстве истины и правды пред кем бы то ни было, — свидетельстве нестыдящемся, небоязненном, несмотря на последствия; а что он сказал: «пред цари», то можно доразумевать «даже», то есть даже пред цари, а о других-прочих и го­ворить нечего.

Свидетельство истины и правды есть прямое следствие верности закону и хождения в запове­дях, которыми образуется в сердце искренняя до­бросовестность, которая не может допустить, что­бы язык скрыл истину или сказал противное ис­тине. Но такая добродетель обнаруживается тихо и когда к тому случай откроется в житейском или гражданском порядке жизни. Тут, когда не касаются ее и не спрашивают,— она молчит. Но у пророка разумеется особая добродетель муже­ственного свидетельства истины, когда она не сидит на месте и не ждет,  когда ее затронут, а сама исходит на поприще народов и действует среди их небоязненно. Вызывает же ее пламень любви к Богу и славе его, и особенное мановение свыше, а то и прямое послание от Бога, как это было у пророков, апостолов, мучеников и испо­ведников.

Что движет и воодушевляет человека, верного Богу и заповедям его, на дело свидетельства истины? — Убеждение, что он исправляет чрез то дело Божие, которому Помощник и Покрови­тель Сам Бог; потому-то он и уверен, что Бог поддержит его и не даст ему пасть пред напором противляющихся и грозящих ему сил. Неприят­ности, потери, муки и самая смерть не ставятся в числе неудач; мученик, например, замученный считается победителем, потому что, несмотря на множество орудий к отклонению его от истины, он устоял в ней непоколебимо. Что на душе у таких свидетелей в час свидетельства? Они не на земле в эту пору, а на небе, в созерцании обе­тованных благ. Очевиднее всего это было в му­чениках, которые и воодушевлялись тем, что вот-вот оставят бедную землю и вселятся в светлые обители Божий, и нередко умоляли мучителей не отлагать мучений, а скорее посредством их пре­проводить их ко Христу, да будут с Ним прича­стниками славы его.

Наши толковники все стоят вниманием при этом стихе на картине мучеников. Святой Афанасий пишет: «Таков был Павел, таков Петр, таков лик апостолов и мучеников». Святой Амвросий говорит:  «Прилично исходить такому слову из уст всякого мученика, который, быв позван пред судилище,  не стыдился,  когда князи  и судьи поносили его за веру в Распятого, а, напротив, вменял себе в славу крест Христов и небесными свидетельствами доказывал, что в кресте спасе­ние миру». Блаженный Феодорит перечисляет и ветхозаветных свидетелей истины: «С великим удобством, говорит пророк, совершал я путь и, живя по заповедям Твоим, не боялся царского могущества, а с великим дерзновением обращал речь и к царям, потому что жизнь, согласная с законом, делает человека дерзновенным. Свиде­тель сему и великий Давид, потому что прежде грехопадения с великим дерзновением говорил пред Саулом; а после греха спасался бегством от сына-отцеубийцы, шел, поникнув в землю и по­крыв главу. И великий Илия, твердо полагаясь на правду, обличал злочестие Ахавово (3Цар.16), и Даниил сказал   Навуходоносору: и теперь, «царю, совет мой да будет угоден тебе, и грехи твоя милостынями искупи и неправды твоя щедротами убогих» (Дан.4,24). Так и Павел вещал Агриппе,  Фесту и Феликсу; так добропобедные мученики ни во что ставили уг­розы царей злочестивых» (см. Деян.24, 26).

Но некоторые толкователи наводят на мысль, что здесь можно разуметь и проповедников слова Божия во всякое время. Проповедь немолчна в Церкви, и хотя обращается к христианам, одна­ко ж не всегда встречает среди их христианский прием. В этом стихе внушается примером проро­ка не кривить проповеди истины, не прикрывать ее какими-либо изворотами из угождения силь­ным земли, но излагать без уклончивости, смело. Убеждение в истине, при доброй жизни, дает дерзновение. Святой Афанасий пишет еще: «Как приличествует слово сие (стих этот) мученику, который за Христа ведется «пред владыки и цари» (Мф.10,18); так приличествует оно и отверзающим уста свои пред царственными святыми душами. Посрамле­ния достоин тот, кто, прияв слово от Бога, не благовествует силою многою!» Святой Иларий восходит к источнику такого слова: «Долг рас­ширенного сердца — обильно изливать из себя словеса Божественного учения. Проповедникам истины должно при этом руководствоваться не примером только пророка, но и словом Господа, Который знающим ее заповедал проповедать ее всюду, воодушевляя их: «не бойтеся». Дидим, у Зигабена, располагает таковых возыметь ум мучеников: «Произносящему устами своими слове­са Божий надобно иметь ум мучеников и всегда быть готовым на страдания за слово истины. Посему-то свидетельство Божие и названо сло­вом, означающим вместе и мученичество». И всякий всюду, в своих обстоятельствах жизни может непрестанно встречать поводы к свидетельству истины и может даже пострадать за то. Чем же ему воодушевляться на такое сви­детельство, как не упованием на Бога, не остав­ляющего правды и правых?

Стих сорок седьмой

«И поучахся в заповедех Твоих, яже возлюбил зело».

Третий плод упования — искание единого на потребу. Читая этот стих, невольно переносишь­ся мыслью к Марии, сидящей у ног Спасителя и внимающей словесам, исходившим из Божествен­ных уст его. Тут же приходит на мысль и урок Господа в лице Марфы, изреченный всем: «Марфо, Марфо, печешися и молвиши о мнозе; едино же есть на потребу. Мария же благую часть избра, яже не отымется от нея» (Лк.10,41), а далее и общий закон, возложен­ный на всех: «ищите прежде царствия Божия и прав­ды Его, и сия вся приложатся вам» (Мф.6,33). Что же выхо­дит? — То, что пророк, возгревши в себе упова­ние, отрешился сердцем от всего житейского, земного, суетного и занят был одними заповедя­ми Божиими, то есть как лучше уразуметь их и как лучше исполнить; ибо «поучахся» — значит учился не понимать только, но и уметь делать. Все это потому, что возлюблены заповеди, а возлюблены потому, что в них одних кроются вечные элементы жизни, к созерцанию которых перенесло его упование, возгретое, как указано выше, в предыдущих стихах.

Как только придется услышать нам слово о «едином на потребу», тотчас приходят на ум потреб­ности,   необходимые для  поддержания  тела,   и рождается вопрос: да как же это? Но когда го­ворится, что надо избрать «единое на потребу», то это не значит,  что внушается ничего не делать,  а только соразмерять труды с достоинством дел: главному делу посвящать главную заботу и пре­имущественный труд, а делам побочным, прида­точным — заботу второстепенную и даже десятистепенную и таковой же труд. Положи на первом месте богоугождение и спасение чрез исполнение заповедей, а на втором, третьем и четвертом — все прочее, относящееся к поддержанию жизни; и к первому прилежи всем сердцем своим, а к по­следним относись внешне,  касаясь их как бы только концами пальцев, и будешь верным ис­полнителем того, что сказал Господь о «едином на потребу» и об избрании части благой. То будет у тебя главное дело, а это все— приделки или поделия, как выражались древние великие подвиж­ники. Нельзя не трудиться и не делать в житей­ском и гражданском быту, но надо вести эти дела в подчинении главному, в его духе, а не противно ему.

Припоминаю при этом беседу одного старца с учеником, в которой, когда старец, объяснив раз­личие дела и приделков, жаловался, что ныне (в то время то есть, когда это говорилось) по­рядок извратился и приделки стали главным делом, а главное дело — приделком, ученик просил его объяснить ему это примером. «Вот ви­дишь ли, сказал старец, сидишь ты за рукодельем, а тут ударили в било к церковной молитве; сле­дует тотчас бросить работу и спешить в церковь, положив несколько поклонов в келлии своей. Ты так и сделаешь, если у тебя на сердце главным делом имеется дело Божие. Но если ты скажешь: докончу, немного осталось, и просидишь сколько-нибудь за работою, отняв это время у службы Божией, то покажешь, что для тебя работа и при­обретение работою дороже дела Божия, и строй твой душевный перевернулся головою вниз, а ногами кверху. Так разумей и о прочем».

Прилагая это сказание к себе и обобщая его, мы получим вот что: коль скоро у кого только и заботы, что о временных потребностях, дело же спасения и богоугождения всегда из-за них ото­двигается на задний план и относящееся к нему исполняется лишь на столько, на сколько допус­кают те заботы, и притом кое-как, наскоро и наполовину: то у него главное стоит не там, где ему следует быть, и приделье занимает не свое место. Там, где число таких лиц размножается до того, что непохожих на них уже не видно, все общество находится не в настоящем строе; с духовной точки зрения это будет общество ходящих вверх ногами. А так как это не в порядке вещей, то естественно, что за этою непорядочностию развивается в нем и всякая другая непоря­дочность: отсюда смятение, разложение и пагуба. Сколько хлопот, шума, толкотни! Выходит же из всего этого одна грязь. Часто слышим, что оста­вившие мир и уединившиеся в обители толкут воду; — нет, вот эти толкут, да добро бы воду, а то грязь; те избрали благую часть, которая не отнимется от них. Они питают благое упование, которое не посрамит их; безуповательным же ни­чего другого и не остается, как хвататься за щеп­ки, которые вместе с ними погрязают в бездну.

Стих сорок восьмой

«И воздвигох руце мои к заповедям Твоим, яже возлюбих, и глумляхся во оправданиях Твоих».

Четвертый и последний плод созревшего в ду­ше упования — неуклонное пребывание на доб­ром пути, или терпение в доброделании. Воздви­гающий руки к заповедям то же, что возложив­ший руку свою на рало, по слову Спасителя. Как этот последний только тогда успешно обрабаты­вает землю, когда не озирается вспять и не гла­зеет по сторонам, а проводит борозду за бороз­дою, несмотря на то, что трудновато и пот льет, — так и делатель, воздвигший руки свои к запове­дям, только тогда может преуспеть в исполнении их, когда вооружится терпением и ни труда не будет жалеть, ни препятствий устрашаться, а все дело за делом вести сообразно с заповедями. Что именно об этом речь у пророка, на это, кроме однообразности выражения с приточного речью (речь притчами) Господа, наводит еще и слово «глумляхся», то есть приседел оправданиям и за­поведям Божиим, терпеливо пребывал в доброделании.

Чем производится такое постоянство и твер­дость? — Любовию, которая «николиже отпадает» (1Кор.13,8). Но прежде чем придет любовь, чем воодушев­лять себя и чем действительно воодушевляются делатели? — Ничем другим, как упованием.

В уповании приступают к делу спасения и богоугождения, в уповании и продолжают его. Какого ни возьмите предпринимателя, душа пред­приимчивости его есть надежда на успех; так и здесь. Надеются успеть — и трудятся. Это упо­вание сначала бывает голое, одно, без всякой под­держки со стороны других духовных движений, кроме непоколебимой веры, которая все живит; но потом, когда посредством терпеливого приседения заповедям и оправданиям покажутся хоть слабые плоды успеха и сердце начнет входить во вкус этого рода жизни,— тогда упование имеет это вкушение сладости доброделания, как одежду от холода и прикрытие от зноя, и окрыляется еще более, как окрыляется идущий домой, когда увидит издали кров свой: и ног своих удержать не может они бегут сами собою. Такое самоохот­ное хождение в заповедях есть плод терпеливого пребывания в исполнении их.

Святой Афанасий пишет: «Пророк называет здесь руками деятельные силы, потому что дело есть конец поучения в заповедях. По приятии слова о заповедях, всего лучше воздвигать руки к исполнению на деле того, что требуется в за­поведях, — не с печалию или по принуждению, но с добрым расположением». Блаженный Феодорит прилагает: «Царство Божие не «в словеси», но «в силе» (1Кор.4,20). Посему и пророк к научению присовокупил и деятельность. Чему научился, то и делом исполнил. «Не слышателие бо закона праведны пред Богом, но творцы закона оправдятся» (Рим.2,13), потому-то он и сказал: «глумляхся во оправданиих Твоих», так как непрестанно был занят ими».

«Прекрасный порядок! — взывает святой Ам­вросий. Прежде размышлять и поучаться в запо­ведях Божиих, чтобы тем расположить себя к усердному действованию по ним, а потом и дей­ствовать по ним. Как конец изучения, например, истории есть памятование о событиях ее, так конец поучения в Божественных словесах есть действование по ним,— труды, направленные к исполнению их. Надо руки поднять на дело по заповедям и делать их с любовию и радостию, чтобы не вынужденно было добро наше, не со скорбию и тяготою делалось, а доброхотно. Не с охотою делающий — раб. Кто друг, тот делает дело доброхотно. Постараемся же, заключает святой Амвросий, чтобы доброхотным исполнени­ем заповедей и нам заслужить слова: «вас же рекох други». (Ин.15,15)

Святой Иларий идет далее: «И размышление с любовию недостаточно: надо приложить дея­тельность воли — воздвигнуть руки к заповедям, не на разорение их, а для смиренного исполне­ния, чтобы вере и упованию соответствовали де­ла. «Глумление» показывает непрерывность дела­ния. Он себя представляет постоянным блюсти­телем оправданий, постановленных свыше, не столько взирая на настоящее их, сколько прозре­вая и услаждаясь будущим».

Это прозревание в будущее, подаваемое упо­ванием, есть главная подпора терпению в дела­нии должных дел и производитель их. Апостол заповедует, например: «в молитве терпите, бодрствующе в ней» (Кол.4,2). Для чего же? — Для того, что «просяй приемлет, ищай обретает и толкущему отверзает­ся» (Мф.7,8).  Святой  Петр учит: «подадите… в воздержании терпение». Это для чего? — «Сия бо сущая в вас и множащаяся, не праздных ниже безплодных сотворят вы в Господа нашею Иисуса Христа познание» (2Петр.1,5-8). Далее: «и всяко, еже аще творите, от души делайте, яко Господу, а не человеком». Для чего? — «Ведяще, яко от Господа приимете воздаяние достояния» (Кол.3,23-24). Так без тер­пения в доброделании — ни в чем не успеешь, а терпения этого негде почерпать, как в уповании. Это упование и должно посему возгревать всеусердно, вооружась верою.

Стихи  49 — 56

Седьмое восьмистишие идет под буквою «заин» — «маслина».

Маслина — дерево, из плодов которого выделывается елей — символ милости Божией и все­го утешительного и целительного. Ни один, мо­жет быть, предмет из мира вещественного не прилагается в слове Божием так часто и разно­образно к предметам духовным, как елей: то он елей радости (Пс.44,8), то помазания (Исх.25,6), то целительности (Ис.1,6), то светения (Исх.27,20), то елей жертвенный (Лев.6,15), то хлебный (в хлебе) (Лев.8,26), то благочестия (Екк.7,2), то мира (в песни: «милость мира»).

В настоящем восьмистишии святой Давид собирает изречения, выражающие то, о чем скор­бела душа его и откуда брал он утешение для нее. То беспокоит его медленность исполнения обетовании Божиих (стих 49), то смиряющие об­стоятельства жизни (стих 50), то гордые враги и насмешники (стихи 51—52), то, вообще, размно­жение греха и нечестия (стих 53), то пребывание на земле — месте странничества нашего (стих 54). Во всех этих прискорбиях он ищет и находит утешение себе только в Боге и святом законе Его, всячески стараясь сохранять должное к ним от­ношение. Это последнее выражается разнообраз­но по фразе, но почти одинаково по мысли, как это мы увидим (стихи 55 — 56).

Стих сорок девятый

«Помяни словеса Твоя рабу Твоему, ихже упование дал ми ecи».

«Словеса с упованием»,на которые пророк питал утешительные надежды, были данные ему обето­вания. Он просит вспомнить о них, конечно, потому, что в текущих обстоятельствах было что-нибудь не соответствовавшее ожиданиям, воз­бужденным словами Господа, или потому, что впереди видел он нечто такое, что могло разру­шить его надежды, или потому, что чувствовал в ту пору нужду в утешении и милости Божией; обетования же обещали всякую милость, потому он и говорит: «Помяни, что сказал, и даруй хоть малую часть из обещанного, потому что, в особен­ности теперь, я чувствую в том нужду». В основе такого прошения лежит непоколебимая уверен­ность в непреложности слова Божия.

«Помяни..». Но неужели и у Бога бывает забве­ние, как у человека? — Не может быть. Так по­чему же говорится — «помяни»? Слово это часто употребляется в Писании и в прямом, и в обрат­ном смысле, как, например: «почто мя забыл ecu?» (Пс.41,10), или: «вскую… забываеши нищету нашу?» (Пс.43,25). И Сам Бог говорит чрез пророка, что забудет все согреше­ния грешника, если он, обратившись, покается (Иез.18,21-22). Забвение в Боге следует понимать не так, как понимается оно у нас, людей. Когда Бог, сверх ожидания человеческого, изменяет порядок ве­щей, не изменяя Совета Своего, «пребывающего во век» (Пс.32,11), то говорится, что Он «раскаяся». Так говорится о Нем — «забы», когда, по-видимому, Он замедляет Своею помощию или исполнением обетования Своего, или должным воздаянием грешникам, или другим чем-либо, как будто выпало из памяти у Него то, чего надеются или чего боятся, но что не сбывается, хотя Бог делает это по особенному промышлению Своему, не по оскудению памяти и не по изменению воли. Таким образом, когда говорится Ему: «помяни»,то этим выражается лишь желание молящегося получить обещанное, а не то, чтобы что-либо предлагалось Богу, как будто выпавшее у Него из мысли. «Помяни»,говорит, «словеса Твоя рабу Твоему»; это значит: исполни то, что Ты обещал рабу Твоему; «ихже упование дал ми ecи»— значит: «положившись на слова Твои, вы­ражавшие обетование, я, толкует блаженный Ав­густин, стал питать надежду».

Святой Иларий видит в этом слове еще ту мысль, что как обетования Божий суть условные, даны то есть под условием верности того, кому они даны, то пророк, не надеясь исполнить этих условий сам, просит Бога помочь ему в этом, чтобы потом исполнить и обетование, ограничен­ное такими условиями. «Пророк молится, гово­рит он, да явится достойным того, чтобы Бог удостоил его помянуть о слове Своем, которым обнадежил его.»

Что это за словеса Божий к Давиду — опре­деленно указывается в слове Божием. Так Бог говорил ему чрез пророка Нафана: «поях тя от пажити овчия на властелинство людем моим Израи­лю, и бех с тобою во всех, аможе ходил ecu, и искорених вся враги твоя от лица твоего». И далее: «и упокою тя от всех враг твоих», и проч. Услышав такой ответ Божий, святой Давид воззвал: «Кто есмь аз, Господи мой, Господи, и что дом мой, яко возлюбил мя ecи даже до сих? И мала сия пред Тобою суть, Господи мой, Господи,  и глаголал ecu о доме раба Твоего вдалеко». И ниже: «И ныне, Господи мой, Господи! Ты ecu Бог, и словеса Твоя будут истинна, и глаголал ecи о рабе Твоем благая сия. И ныне начни и благослови дом раба Твоего, еже быти ему во век пред Тобою, яко Ты, Господи мой, Господи, глаголал ecи, и от благословения Твоего да благословится дом раба Твоего, еже быти в век пред Тобою» (2Цар.7,8-29)Обнадеженный этими словами, святой Давид не переставал ожидать сбытия их и, опираясь на неизменяемость слова, изреченного чрез пророка, приступает к Богу с молитвою, да помянет обетования, о которых необычно Ему за­бывать. «Не по горделивому какому-либо притя­занию, толкует святой Амвросий, говорит он так, но в уверенности, что Бог истинный не может быть ложен в словах Своих. Он говорит как бы так: не по восхищению уповал я; напротив, Ты сам сделал то, что я стал питать надежды. Раб я — жду напитания от господина; воин я — жду оброка от царя».

Таков смысл этих слов в устах святого Дави­да. Но в каком смысле можем и мы обращать их к Богу? И нам всем даны в Господе Иисусе обетования, не о будущем только, но и о настоя­щем. Приводя посему на мысль эти обетования и не видя их исполнения на себе, молись, да по­мянет их Бог и исполнит в тебе, и если препона к исполнению их находится в тебе, то проси вместе с тем разрушить эту препону и сделать тебя достойным принятия того, что обетовано. Так, обещано всепрощение кающимся; но всепро­щение приносит радость, а у тебя все та же туга и как будто нечаяние,— молись же, чтобы Гос­подь изрек в сердце твоем обетованное всепро­щение и ты ощутил радость от того, потому что «Блажени, ихже оставишася беззакония и ихже прикрышася греси» (Пс.31,1).Обещано, что крещеный водою и Ду­хом или омытый слезами покаяния обновляется духовно и начинает жить новою жизнию: это же должно совершиться и в тебе; а между тем ты сознаешь, что деяния ветхого человека все продолжают прорываться с такою же будто бы си­лою, как и прежде,— и молись, чтоб избавил тебя Господь благодатию Своею от «тела смерти сея» (Рим.7,24) и чтобы не грех, а уже Сам Бог жил в тебе. Обе­щано, что все будут научены Богом, не внешне, чрез письмена, а внутренне, чрез написание невидимым перстом глаголов Божиих на скрижалях сердца: следует и в тебе этому быть; а ты видишь все неясно, и в сердце твоем никогда не изрека­ется всепросвещающее и животворящее сло­во, — и молись, чтобы Господь стал наконец для тебя светом, просвещающим всякого человека, гря­дущего в мир. Обещано, что истинные поклонни­ки будут поклоняться Богу духом,— следует и тебе так поклоняться; а ты между тем видишь, что и телесное-то поклонение твое неисправно, а духовного и начатков нет,— вот и молись, чтобы «Дающий молитву молящемуся» (1Цар,2,9) и тебя научил приступать к Нему в молитве достодолжно. Так поступай и в отношении ко всему другому. Но при этом, чтобы молитва твоя не была пустым словом, не забывай исполнять или обещаться исполнять то, что требуется от тебя самого, дабы смысл слов твоих всегда был таков: «вот я делаю, или буду делать по силе, что от меня за­висит,— вспомни же, Господи, и Ты, что обетова­но Тобою работающим Тебе, и исполни благ Твоих бедную душу мою». Когда потрудишься так в жизни, то и в конце ее можешь сказать с апостолом: «подвигом добрым подвизался, течение скончах, веру соблюдох. Прочее убо соблюдается мне венец правды, егоже воздаст ми Господь в день он, праведный Судия» (2Тим.4,7-8). Это верх обетовании и надежд, опирающихся на слове Господа: «идеже есмъ Аз, ту и слуга мой будет» (Ин.12,26).

Стих пятидесятый

«То мя утеши во смирении моем, яко слово Твое живи мя».

Прежде сего, пророк выражал мысль, что в жизни его есть что-то не соответствующее обетованиям Божиим, потому и просил воспомянуть о них; теперь определенно сказывает, что имен­но   смущало   его.   Это — какие-то   смиряющие, уничижающие, убивающие дух обстоятельства, и что среди их он оживляет убитую горем душу свою словом Господним.

Что же такое это «смиряющее?» — Могло быть и сознание нравственных своих недостат­ков, с которыми не справишься; «оживляющее» же в этом случае будет слово Господа о том, что тот, кто смиренно думает о себе, возвысится, а более всего то обетование, что восскорбевший об этом и взывающий к Богу всегда получит благо­датное оживление: пошлет Господь Духа Своего и созиждется разорившийся нравственный строй его. Так учит блаженный Августин: «Можно здесь разуметь, говорит он, то смирение, которым смиряются, исповедуя грехи свои и горделиво не приписывая себе правды. Смиряющим себя та­ким образом дано такое утешительное слово: «Бог гордым противится, смиренным же дает благодать» (Иак.4,6). И Сам Господь сказал:»возносяйся смирится, смиряяй же себе вознесется» (Лк.14,11). Но, прибавляет блажен­ный Августин, хорошо разуметь здесь и то сми­рение, когда кто смиряется скорбию, посылаемою к сокрушению гордости и испытанию терпения. Живительное для таковых слово такое: в «терпе­нии вашем стяжите души ваша, и — влас главы вашея не погибнет» (Лк.21,18,19); и еще: «верен Бог, иже не оставит вас искуситися паче, еже можете, но сотворит со искуше­нием и избытие, яко возмощи вам понести» (1Кор.10,13). Такое же упование дал Господь и в молитве, которой научил нас, повелев говорить в ней: «и не введи нас во искушение». Если Он хотел, чтобы молящиеся так говорили в молитве, то, конечно, этим дал и обе­тование, что исполнит просимое».

То же разумеет и святой Афанасий о словах пророка: «то мя утеши во смирении моем». «Это са­мое упование (о коем сказано в предыдущем стихе), порожденное во мне словом Твоим, уте­шало и успокоивало меня столько, что если постигало меня какое-либо бедствие или опас­ность, чаяние смерти, тяжкая болезнь, или потеря имущества, или гонение, или что-либо другое, по мнению людей тяжкое, — то утешением для меня было упование».

Святой Амвросий говорит также: «Упование, осенившее меня, воздействием слова Твоего уте­шало меня и воодушевляло к терпению неприят­ностей, встречаемых мною в жизни. А уповал он так потому, что верен был Господу: без этого не возымел бы он упования. Это видно на святом апостоле Павле. Когда Павел шел против имени Господа, то не имел утешения упования, а когда начал терпеть за имя его, то почерпал утешение из источника упования. Смотри же, как, сделав­шись верным, и всех воодушевлял он к терпению и благодушию. «Кто ны разлучит от любве Божия: скорбь ли, или теснота, или гонение, или глад, или нагота, или беда, или меч? Якоже есть писано: яко Тебе ради умерщвляемы есмы весь день; вменихомся, яко овцы закаления». Затем прибавляет и то, как можно все это перенесть:» но во всех сих препобеждаем за Возлюблшаго ны» (Рим.8,35-37). Итак, кто хочет препобедить противности, когда случится гонение, или беда, или смерть, или тяжкая болезнь, или набег разбойников, или отобрание имений, или другое какое бедствие, — удобно препобедит все это тот, кто преисполнен утешительною надеждою. Пусть встретится что-либо подобное — оно не может действовать подавляющим образом на того, кто в сердце носит убеждение, что «недостойны страсти нынешняго времене к хотящей яеитися в нас славе» (Рим.8,18). Кто чает лучшего, тот не может быть сокрушен чем-либо маловажным».

Еще и другое разумеет святой Амвросий под «смиряющим», именно, внутренние искушения от греха и диавола, с которыми надо вступать в борьбу в надежде победы силою благодати Гос­подней. «Во время смирения нашего, говорит он, утешительница наша — надежда. Временем же смирения души нашей я полагаю время искуше­ния. Душа наша смиряется, когда бывает преда­ваема искусителю на испытание тягостными притрудностями, которые неизбежны, чтоб устоять в борьбе и препобедить, когда чувствуешь приступ противной силы. В этих-то искушениях и живит­ся душа словом Божиим. Оно есть жизненная эссенция души нашей, которою она питается, возращается и управляется. И нет ничего, что могло бы так живить душу разумную, как слово Божие. Насколько вкореняется оно в душе нашей, когда, разумеется, оно приемлется и вкушается, настоль­ко раскрывается и жизнь души. Напротив, по мере того, как оскудевает слово Божие в душе,— и жизнь души терпит ущерб и оскудение. Как союз между душою и телом поддерживается и живится жизненным духом, так словом Божиим и благодатию Духа животворится душа наша (поддерживается союз ее с Богом, источником жизни). Потому-то мы всячески должны стараться, чтобы, оставя все прочее позади, собирать словеса Божий и вносить их во владычественное наше (ум), в чувства (сердце), в начинания (во­лю), и во все дела наши, чтобы вся деятельность наша согласна была с изречениями Писания, и деяния наши нисколько не разнились с строем небесных заповедей. Тогда и ты можешь гово­рить: «слово Твое живи мя».

Последнюю мысль святой Афанасий выража­ет так: «Ничто не дает разумной душе сил жить своею жизнию так, как Божие слово. В какой ме­ре Божие слово возрастает в душе человеческой, постигаемое и приемлемое ею, в такой же мере возрастает и то, что составляет жизнь (а именно, чтобы жить здесь добродетельно) и что впослед­ствии даст жизнь вечную».

Святой Иларий все изложенные мысли совме­щает кратко в следующих словах: «Упование утешало его «во смирении», то есть когда терпел он презрение, насмешки и обиды, когда бесчествуем был поношениями. Зная, что борьба с искушениями такого рода неизбежна в настоящем веке, он утешал себя в ней надеждою, возбужденною в нем Самим Богом, и оживотворялся словом Божиим. Из него почерпал он удостоверение, что слава на небесах несравненно выше, чем степень нынешнего его уничижения за верность воле Божией. Знал он также, что душа, наполненная словесами Божиими, содержит в себе как бы не­кое пастбище вечной жизни. Кто живится словом Божиим, того не колеблет пустая слава счастлив­цев. Знает он, что его бедность богаче их богат­ства, его постность насыщается небесным благо-обилием, его смирение вознаградится преславною честию».

Стих пятьдесят первый

«Гордии законопреступоваху до зела, от закона же Твоего не уклонихся».

«Гордые, говорит, преступали закон Твой в продолжение многого времени, но я не последо­вал их худому примеру и беззаконию; или так: гордые беззаконно поступали в том, что насмеха­лись надо мною, как непрестанно поучающемся в законе Твоем, но из-за насмешек их я не оставил поучения в законе Твоем. Гордыми называет он презрителей и преступников Божественного за­кона, потому что такие преступники обыкновенно бывают горды». Так объясняет этот стих Зигабен.

В предыдущем стихе из неопределенно скорб­ного указал он на смиряющие обстоятельства жизни; а теперь и из этого круга скорбных слу­чайностей выделяет он такие, которые исходят от гордых презрителей закона, хулящих закон, насмехающихся над исполнителями его и сбиваю­щих всех с должного пути. Это — коноводы вся­кого зла, встреча с которыми наиболее болезненна для людей, преданных закону и искренно, всем сердцем, любящих его. Они-то и суть законо­преступники «до зела», то есть не только преступающие закон, но и восстающие на него, презирающие, ненавидящие и вооружающиеся против него злым словом своим. Против них-то пророк во­оружался постоянством и твердостию в верности закону, не позволяя себе не только преступить его, но и подумать о чем-либо противном ему. «По закону, говорит, проводил я жизнь, соблюдая владычественную силу души моей (ум), чтобы не утаивать в сердце моем слово беззаконное»; «ибо, толкует это место святой Афанасий, когда преступают они закон «до зела», я даже и в малом не преступал закона Твоего». В этом стихе выражает пророк только твер­дость своего характера, но эта твердость не ис­ключала и сердечного болезнования. Где же на­ходил он целительный елей на такую рану сер­дца? — В воспоминании о судах Божиих. Вот и урок, как надо действовать, когда вокруг нас рас­пространяются не преступники только закона, но и презрители и поносители его. Пусть их! Ты пребудь тверд: всех не переговоришь и не пере­уверишь. Есть на небе Судия всех, Который ви­дит, как восстают на Его повеления, и сумеет воз­дать всем должное.

«Гордость, говорит святой Амвросий, в челове­ке есть великий грех. От нее получило начало и наше повреждение. Этою стрелою в начале уяз­вил и поразил нас диавол. Если бы человек, об­манутый хитрою речью змия, не восхотел быть Богом и если бы, довольствуясь данными ему ограничениями, не коснулся запрещенного, то никогда не перешло бы к нам пагубное наслед­ство падения. Да что говорю я о человеке! Сам диавол через гордость потерял благодать есте­ства своего, когда сказал: «выше звезд небесных по­ставлю престол мой… буду подобен Вышнему» (Ис.14,13-14),— и ниспал из сонма ангелов. Будучи праведно нака­зан за такое преступление, он вздумал сделать причастным тому и человека и перелил в него яд свой. Что может быть хуже такого греха, который начало свое получил от восстания против Бога! Потому-то Писание и говорит: «Бог гордым проти­вится». Как отмститель оказанного Ему неуваже­ния, Бог предпринял как бы специальную брань с гордостию. Он говорит как бы так: «гордый — это Мой враг; Меня он вызывает, Мне надо схва­титься с ним». Потому-то пророк и говорит: «гордии законопреступоваху до зела», то есть гордым свой­ственно не только делать неправду, но неправду «зельную». Показав, какова сила зла в гордости, надо было научить нас и тому, как побеждать ее. Он это и делает: «от закона», говорит, «Твоего не уклонихся». Таким образом, один закон Божий мо­жет выжать сок гордости, научая богобоязненно­го и благоговейного человека осмотрительности, с которою он должен править собою. Многие, не только чуждые вере, но из тех, которые уже довольно вкусили от доброго глагола заповедей, бывают прельщаемы успехами гордых, видя, как нарушители закона, ходатаи нечестия, высокомер­ные презрители искренно верующих, превознося­щиеся над теми, которые, по страху Божию и повиновению небесным заповедям, смиряют сер­дце свое,— видя, как такие обилуют в веке сем богатством, славою, почестями и властию, и как, чем тягчайшие они делают неправды, тем обиль­нейший получают приток мирских выгод, и как люди праведные большею частию терпят недостаток и другие невзгоды, — видя все это, возмущаются тем до омрачения ума и склоняют­ся к тому, что будто в этом суд Божий некото­рым образом погрешает, забывая ту главную ис­тину, истину очевиднейшую, что воздаяние за труды богоугождения положено не в этом веке, а отложено на век будущий. Но редкие берут это во внимание. Вначале и сам Давид соблазнен был этим, как пишет: «се сии грешницы и гобзующии в век» (богатящиеся в веке сем), «удержаша богатство. И рех: еда убо всуе оправдих сердце мое и умых в неповинных руце мои, и бых язвен весь день?» (Пс.72,12-13). Неред­ко и среди нас, несовершенных, иные, видя подоб­ное, говорят: где же провидение Божие, где прав­да? Вон горделивец обилует, высокомерный богатится, нечестивец счастлив и в силе; а этот пра­ведный лежит, брошенный всеми, в такой бедно­сти, что хлеба насущного не имеет, и к тому же терпит поношение от нечестивца, попирается гор­децом. Конечно, это не легкое искушение, и ты не избудешь его, если не прозришь в грядущее, если не напитаешься обильнее небесными оброками. Давид думал прежде, что он знал эту истину; но когда пришло искушение, то оказалось, что не знает, потому-то и волновался и болезновал ду­хом; потому и говорит: «и непщевах разумети: сие труд есть предо мною, дондеже вниду во святило Бо­жие, и разумею в последняя их» (Пс.72,16-17). Увидев в пророчес­ком духе как гордые за то, что так возносятся, будут отвержены и уничижены, он говорит: «како быша в запустение? Внезапу исчезоша, погибоша за беззаконие свое, яко соние восстающего» (Пс.72,19-20). Так познал он, что успехи нечестивых в веке сем суть сно­видение, а не действительность; их преимущества дотоле и видятся им, пока спят. Как только про­будятся они от сна сего, тотчас окажутся жажду­щими те, кои видели себя доселе напоенными, — алчущими, которые видели себя обильно напи­танными, словом, из сна того не вынесут они ни­чего твердого, что успокоило бы их в действи­тельности. Да, крепким сном спят люди века се­го… Пусть бодрствуют они для мира, но для Бога они спят; и хорошо говорит о них святой Иов, который прежде дивился их показности: «будут, аки плевы пред ветром, или якоже прах, его же взя вихрь», умирают в горести души, ничего не вку­сивши и не имея никакого блага (Иов.21.18,25). А праведник, имея свидетельство доброй совести, утешает себя особенно тем, что ожидает его напоследок, зная, что с исходом из сей жизни он освободится от всех притрудностеи и несомненно получит возда­яние за дела свои. Но это доступно только тому, кто может сказать о себе: «от закона Твоего не уклонихся», — в ком не только сияет благодать доброделания, но и чистота искренней совести. Мы воинствуем Господу по закону не видимыми только делами,  но и сокровенными чувствами. Закон и говорит: «да не будет слово тайно в сердцы твоем беззакония» (Втор.15,9), чтобы то есть не только делом не погрешал ты и не проговаривался словом, ви­дя гордых в славе, но и в тайне сердца своего не принимал приражения неправды, когда помыш­ляешь при этом о судах Божиих.

Изложим теперь кратко, какое настроение следует иметь мужу святому. Во-первых, ему должно памятовать небесные обетования; во-вторых, разуметь, какая участь положена для живущих, чтобы, когда встретятся беды и скорби, не падал он духом, но утешал себя надеждою, почерпаемою из цепи свидетельств Божественно­го Писания; в-третьих, не следует ему, как неверу какому, уклоняться от закона, когда увидит, что гордые нечестивцы и неправедники обилуют бо­гатством в веке сем, но твердо тещи по своей стезе, избегая общения с гордыми, дабы избежать и заражения от них, так как «нечист пред Богом всяк высокосердый» (Притч.16,5).

Стих пятьдесят второй

«Помянух судьбы Твоя от века, Господи, и утешихся».

Этот стих служит дополнением предыдущего. «Помянул я, Господи, говорит он как бы так, пра­ведные суды Твои, от начала мира Тобою явлен­ные, как Ты страждущих за добродетель чтишь и прославляешь, как тех, которые полны счастья со грехом, бесчестишь и посрамляешь, и воспоминанием этим утешился в скорбях и злостраданиях моих пред лицом гордых порицателей закона Твоего». Так толкует это место Зигабен. «Содер­жа, говорит святой Афанасий Великий, в памяти то, чем от века и до века воздается каждому, чем утешается праведник и пребывает беспечален; воспомянув суды, какие творил Ты древле над притеснителями израильтян, я утешился, зная, что и сам не буду оставлен в гонениях, и что с людь­ми все бывает по суду Божию». «Привел я себе на мысль, поясняет блаженный Феодорит, что бы­ло с Авелем, Авраамом, Исааком, Иаковом, Иоси­фом, Иовом, Моисеем, как попущено было впа­дать им в различные искушения и как соделал Ты их впоследствии славными и знаменитыми, я почерпнул в этом для себя достаточное утеше­ние». «Гордые, пишет святой Амвросий, своими нападками на закон колебали мою преданность закону; но я помянул суды Твои и, утешась ими, возвратился к прежним убеждениям и решениям; ибо, если кто, будучи научаем законом и убежда­ем примерами, не станет питать той глубокой уверенности, что слова Божий непреложно истинны, тот в опасности скоро уклониться от за­кона. Но собери в памяти прошедшее, пересмот­ри цепь древних событий, и увидишь, что как грешник не избегает кары за свои неправды, так и   праведник   не  лишается   воздаяния  за  свою  правоту. Смотри, вон в самом начале Адам, за преступление небесной заповеди, изгоняется из жилища райского; вон Каин Божиим приговором осуждается оплачивать стенанием и трясением братоубийственное злодейство; вон Енох, за благоговеинство взятый на небо, избегает жала смер­ти; вон Ной, за богоугодную праведность победи­тель потопа, делается новым родоначальником рода человеческого; вон Авраам за веру прием­лет обетование потомства по всему лицу земли; вон Иаков за терпение печатлеет народ верую­щих печатию нового данного ему имени (именем израильтян); вон Давид за кротость предпочита­ется старшим братьям и облекается честию цар­скою; вон Илия, за ревность Божию колесницею взятый на воздух, вселяется в нового рода жили­ще, в обитель небесную. Перебирая все это в па­мяти, найдешь, откуда взять утешение и чем под­крепить себя в верности Божиим повелениям. Хранящему заповеди сладки суды Божий, а не­брегущему о них горьки, ибо в посрамлении грешных он предвидит готовящийся ему самому приговор Божий. У кого совесть чиста, тот не сму­щается ничем, прилагая к себе утешительное опре­деление: «наследницы Богу, сонаследницы же Христу, понеже с Ним страждем, да и с Ним прославимся» (Рим.8,17).

Как естественно находящемуся в горести, особенно терпящему напраслину,  обращаться в утешение себя к праведному суду Божию, это доказывает повседневный опыт. Обижаемый ка­кое обыкновенно произносит слово, когда возьмет его за сердце? — «Бог тебе судья!» или: «Есть Бог праведный, Который все видит!» — и тем вполне облегчает свое горе и успокоивает свое сердце. С другой стороны, ничто так не остепе­няет грешников и обидчиков, как воспоминание о судьбах Божиих и праведном окончательном суде Его, на котором ничто уж не укроется и ничто не останется без воздаяния. Кто хоть не­много придет в сознание и чувство этого суда, тотчас опускает руки, простертые на беззаконие, и останавливает ноги, текущие на грех. Суд Божий есть постоянный проповедник покаяния, и внимающий этой проповеди не посрамится. Бла­женный Августин замечает, что слово «утешихся»некоторые понимают, как «получил урок», при­нял наставление.

Святой Амвросий обращает ко всем такое слово: «Кто же из нас таков, чтобы мог утешить­ся воспоминанием судов Божиих? Для грешни­ков страшны и человеческие суды, — насколько же страшнее должны быть для них суды Божий! Посмотрите, как бывает в обычном течении дел. Невиноватые с радостию идут в суд и, досадуя на медленность, требуют скорейшего решения, а виноватые боятся и бежат суда, и когда попадут­ся в чем-либо, то всячески стараются оттянуть   подальше день суда,— и каким испугом поража­ются они, когда наступает наконец час его! По­добное тому, но в необъятнейших размерах, по­вторится и на суде Божием. Блажен, кто с радостию может ожидать сего небесного суда!»

Стих пятьдесят третий

«Печаль прият мя от грешник, оставляющих закон Твой».

Размножение нечестия и повсеместного разврата — вот новый источник скорби для про­рока! Впереди указал он на выдающиеся из это­го круга личности,— на насмехающихся и на нападающих; теперь обозначает всю сплошную массу грешащих без страха Божия и страха суда Его, хоть и не нападающих, но видом своим и бесстыдством смущающих благочестивое сердце. В этом стихе он говорит только о скорби из-за того, а в следующем указывает, откуда приходило ему утешение в такой скорби.

Печаль брала его при виде умножения греха столь сильная, что он бывал близок к обмороку, как показывает греческое слово и соответ­ственное ему слово еврейское. Сердце, любящее Бога и ближнего, и не может иначе относиться к этому, ибо грехом и Бога бесчестят те, кои носят на себе имя Божие, и себя самих губят безвоз­вратно, если не покаются. Принимая то и другое к сердцу, искренно благочестивый мучится. О праведном Лоте святой апостол Петр пишет: «ви­дением и слухом праведный живый в них» (среди без­законных содомлян) «день от дне душу праведну без­законными делы мучаше» (2Пет2,8). То же испытывал и праведный Давид: «видех», говорит он, «беззаконие и пререкание во граде. Днем и нощию обыдет и по стенам его, беззаконие и труд посреде его, и неправда. И не оскуде от стогн его лихва и лесть» (Пс54,10-12). Болезнуя о таком положении людей, он и говорит: «печаль прият мя».

«Не многим обще такое чувство, говорит свя­той Амвросий. Большая часть печалятся, ког­да терпят от кого-либо обиду, или убыток, или бесчестие; но более совершенные и более креп­кие духом печалятся не о своем унижении, а о грехе тех, кто унижает их. Им причинена обида, а они воздыхают о падении другого, оплакивая себя, как причину греха обидчиков. Так поступал исвятой Павел: «от печали многия и туги сердца», писал он к коринфянам, «написах вам многими сле­зами». Но, скорбя сам, он не хочет, однако ж, опеча­ливать тех, которые достойны были обличения: не яко, прибавляет он, «да оскорбитеся, но любовь да познаете, юже имам изобильно к вам» (2Кор.2,4).Понятно, что он хочет того, дабы падшие пришли в сокруше­ние покаяния, уверяя их, что такого рода сокру­шение будет для него источником радости: «аще бо», продолжает он, «аз скорбь творю вам, то кто есть веселяй мя, точию приемляй скорбь от мене?» (2Кор.2,2). Таким образом, он хоть и обличает, но с тем, чтобы, при­чинив некую скорбь, привести ко спасению,— осуждает, чтобы разрешить,— отлучает, чтоб ис­креннее принять. Павел таков, между прочим, и потому, что, будучи сведущ в законе, знал поучи­тельный пример того, кто говорил: печаль прият мя от грешник. Болезновал Давид не о том, что его презирали, не от того, что ему доставалось, а о том, что был оставляем и презираем закон Бо­жий; болезновал о тех, которые это делали, пото­му что они погибали чрез то для Бога. Как доб­рый отец, когда помешавшийся сын бранит его, и злословит, и даже бьет, оплакивает не себя, но бедственное положение сына своего; так и доб­рый человек, когда видит, что какой-либо греш­ник делает недостойное, в присутствии даже старца, не уважая седин его и не сознавая в греховном обезумлении, как непристойно и нече­стно поступает он, болит о нем, воздыхает, как о смертельно больном. Как добрый врач сначала предлагает советы, потом, взявшись лечить, не бросает уже больного, несмотря на то, что боль­ной от нетерпения скажет что-нибудь и неприят­ное ему; так и праведник не отвращается от грешника, несмотря на презрение, которое терпит от него. Встречая даже обиды, приписывает их не ему, а неистовству смущающего его врага, и заботится не о вознаграждении себя, а об уврачевании души отчаянно больного духом».

«Источник такой заботы о грешниках, говорит святой Иларий, есть любовь по Богу, в силу ко­торой, когда страждет один член, состраждут ему и все другие». «Печаль прият», пишет святой Афа­насий, то есть печаль о грешниках, из которых одни грешат, не изведав и начала законов, а дру­гие хоть и знают закон, но преступают его. «Аще страждет един уд, с ним страждут вcи уди: аще ли же славится един уд, с ним радуются вcи уди» (1Кор.12,26).

Равнодушие к разливу нечестия и поголовно­го разврата обличает ослабление нравственно-религиозных чувств. Когда это случается, обще­ство бывает в положении эпидемическом. Когда зайдет куда холера, все жители чувствуют при­падки холерины в разных степенях; так и тут; расширяющиеся нечестие и разврат затрогивают понемногу всех. Иной и не участвует делом, зато смотрит; иной хоть и не смотрит, но молчит, и редко-редко кто подымет голос, да и то полуше­потом. Таково и наше несчастное время! Это, однако ж, не оправдывает равнодушия, потому что ревновать о славе Божией и о царствовании добра и света есть долг всех сознающих, что в этом — истинное благо человека, человеческих обществ и человечества.

Стих пятьдесят четвертый

«Пета бяху мне оправдания Твоя, на месте пришелъствия моего».

«Пета»— петельны, возбуждали то есть к пению. Кто занят чем-либо до воодушев­ления и с чувством удовольствия, тот готов петь, и поет, если умеет. От избытка сердца уста го­ворят. Так и пророк, углубляясь в оправдания Божий, восприяв их сердцем и увлекшись любовию к ним, пел о них, хвалил и выражал их достоинство, Божественную важность и обяза­тельность для всех.

Поставляя эти слова в соотношение с преды­дущим, мы видим, что там высказывалась печаль, а тут указывается источник утешения. Он как бы так говорит: «Грех и нечестие, размножившиеся вокруг меня, повергали в печаль душу мою, а я, углубляясь в оправдания Твои, согревал любовию к ним сердце мое и тем прогонял мрачное настроение в себе и то пагубное влияние, которое обыкновенно оставляет в душе окружающая нас греховность». Или так: «Скорбно было видеть разлив зла и нечестия вокруг себя, но я утешался оправданиями Твоими, размышляя о них и возгревая удостоверение в непреложности и спаси­тельности их, в противоположность пагубе, наво­димой нечестием».

Место пришельствия это — настоящая жизнь. Чувство,  «яко странны и пришельцы есмы на земли» (Евр. 11, 13), обще всем искренно богобоязненным людям. У пророка оно возвышалось тем, что в окружаю­щих он не видел никакого согласия с настроени­ем своего сердца. Они замышляли и делали одно, а он — совсем другое, и потому был чужой меж­ду ними. В нем действовал иной дух жизни, не от мира сего. Потому-то, отделясь от всех, он прилеплялся к тому, что исходило из той же области небесной, из которой была и сила жизни, воодушевлявшая и услаждавшая его оправданиями, исшедшими от Бога. Они веяли на него родным воздухом Отечества духовного. И как вес­ною, когда пробудившаяся новая жизнь охваты­вает вышедшего на простор поля из душного жилья, невольно исторгается песнь для выраже­ния радости жизни, так пел и пророк, когда в оправданиях охватили его родные духу небесные стихии. Этим он и себя утешал, и отгонял наве­вавшийся на него дурной дух из грешного мира. И в Церкви Божией затем установлено пение песней духовных еще святыми апостолами, чтобы души собравшихся благочестивых людей уте­шить в разнообразных прискорбностях и вместе с тем отвеять дух мира, который не может не влиять тлетворно на живущих в его среде. Во­шедший в дом Божий не может вдруг стать пред Бога: его надо отпеть, а когда он отпоется, надо ввести в сочувствие с духовною областию. То и другое достигается духовным пением в храмах. Без пения богослужение не будет в своем чине.

И вне храма ничем так легко не отвеешь дух мира, как пением духовных песней. Когда при­падки его усилятся — начинай петь, и он отой­дет. Для этого надо иметь заученные псалмы и песни. Святой Иларий пишет: «Пророк, восприяв однажды слухом псаломские песни, примером своим научает нас всегда хранить их в сердце, чтобы потом повторять их и устами, как бы служ­бу справляя». «Гордые, говорит святой Амвросий, не уклонили его от закона; он находил утешение в судах Божиих. И печаль от грешников не пог­лощала его; против нее вооружался он пением об оправданиях Божиих. Что держится на сердце, о том обычно и поется; а что поется, то лучше за­печатлевается в чувствах. Не следует нам поверхностно пробегать то, что читаем, дабы не во вре­мя только чтения содержать то в мысли, но и когда нет книги в руках. Оправдания Божий да будут для нас гимном, песнию, псалмом; воспоем духом, воспоем и умом (1Кор.14,15), чтобы, если забудем о том во время нужное, не сказано было каждому из нас: «отергл ecи словеса Моя вспять» (пс.49,17). Чтобы прогнать забвение от святого дома, мудрый Соло­мон велел петь певцам, и они возвещали о див­ных делах Божиих (2Пар.5,12). В собрании молящихся Бо­гу всегда должны быть поющие, чтобы пением их отгоняем был дух нечистый, подобно тому, как пением святого Давида отгоняем был дух, мучив­ший Саула (1Цар.16,23). Случалось, что и пророки, пред тем как пророчествовать, приказывали искусным певцам петь, чтобы приятным сладкозвучием предрасположиться к наитию благодати Духа (4Цар.3.15). Слад­ко пение не то, которое нежит слух, но которое возвышает дух и сердце; и Новый Завет назван песнию, ибо Сам Господь благоволил изречь: «пискахом вам, и не плясасте» (Лк.7,32).Воспел Он нам в Евангелии отпущение грехов. Должны были внять сему иудеи — не вняли, и заслужили укор».

«Но оправдания Божий не могут быть певаемы тем, кто не отрешился от всех забот земных. Посему пророк и прибавил: «на месте пришелъствия моего». Здесь — мы пришельцы, а у Бога — свои. Потому-то апостол говорит, что в доме Божием по призвании к вере мы уже не страннии и пришельцы, но сограждане святых и домашние Божии (Еф.2,19); а кто домашний Божий, тот уже выходит из мира; кто вращается в небесных вещах, тот странник на земле; кто поет, у того отложены все тяготящие заботы или расчеты, сжимающие сердце. Не как опечаленный заботою о недоступ­ных, но как свободный от всех телесных нужд и страстей пел тот же пророк: «воспою Тебе, Боже,в гуслех. Возрадуетеся устне мои, егда воспою Тебе, и душа моя, юже ecи избавил» (Пс.70,22-23). Так пел он в радости, потому что был насыщаем лучшими благами. Дух его насыщался пищею благоговения к Божественному — и он пел».

Стих пятьдесят пятый

«Помянух в нощи имя Твое, Господи, и сохраних закон Твой».

Последние два стиха представляют общий вывод из предыдущего, на чем то есть, главным образом, должно останавливаться при всех не­приятностях, наводящих скорбь, или какой все­объемлющий закон жизни нашей на земле, пол­ной скорбей и бед. Этот закон словами сына Да­видова можно выразить так: «помни Бога и заповеди Ею храни», взыскав их, конечно, всею душою, «яко сие всяк человек» (Еккл.12,13). Это есть содержание предлежа­щих стихов.

«Помянух в нощи имя Твое».Ночь здесь означает или обыкновенную часть суток, или в смысле пе­реносном — настоящую жизнь вообще, или скор­бные обстоятельства жизни, или припадки забве­ния, нечувствия и восстания всяких недобрых по­мыслов, чувств и страстей.

В первом случае будет мысль такая: ночью, когда все вокруг меня погрузилось в глубокое молчание, когда и душа моя освободилась от гне­та внешних впечатлений, я вспомнил имя Твое, живее сознал, что Ты и Творец, и Промыслитель, и Воздаятель милостивый и праведный, в руке Которого всё; следовательно, и я с бедною душой моей. Помянув это, я воодушевился большею решимостию хранить закон Твой. Или так: не ночью только, но и во всякое другое время я всегда поминал имя Твое; оно не выходило у меня из мысли при всех делах и обстоятель­ствах жизненных, и это подало мне удобство со­хранить закон Твой. Если я хранил его доселе, то потому, что воспоминал о Тебе, что Ты везде-присущ,— сознавал, вместе с тем, как неуместно при этом допускать что-либо неугодное Тебе, не только в словах и делах, но и в мыслях, и всегда оставался я верным закону Твоему.

Во втором смысле можно понимать это так: хотя неприятности, бедствия, напасти и всякого рода неудачи наводили мрак на душу мою и колебали верность закону Твоему; но, помянув в этой ночи имя Твое и сознав, что все от Тебя и все строится ко благу моему, я успокоивался и оставался верным закону Твоему.

Какую ни взять мысль, намерение у пророка при этих словах одно — внушить, что памятова­ние о Боге есть источник всякого утешения и полной крепости нравственного характера, всегда верного Богу.

Блаженный Феодорит пишет: «памянух в нощи…»

Лик святых, всегда вставая ночью, и молится, и песнословит Бога всяческих. Но думаю, что ночью именуется здесь время искушений, потому что оно приносит мрак и подобно ночи постигает людей. В это-то время преимущественно необхо­димо памятовать о Боге всяческих: это утешает, ободряет и отражает противные помыслы».

Блаженный Августин подводит под это и все скорбности, о которых поминалось в сем восьми­стишии: «Ночь, говорит он, есть и уничижение, в какое поставляет нас наша смертность,— ночь от гордых, законопреступствующих «до зела»,— ночь от печали из-за грешников, оставляющих закон Божий,— ночь, наконец, от места пришельствия сего, пока приидет Господь и во свет приведет тайные тьмы и объявит советы сердечные, и тогда похвала будет каждому от Бога (1Кор.4,5). В этой ночи должно человеку памятовать о Боге, «хваляйся, о Господе да хвалится» (1Кор.1,31); потому-то и написано: «не нам, Господи, не нам, но имени Твоему даждь славу» (Пс.113,9), так как чрез это можно расположиться хранить закон не ради себя, а ради славы Божией, как это и делал Давид, по указанию настоящего стиха. Не сохранил бы он закона, если бы, понадеяв­шись сам собою сохранить его, не помнил об имени Божием; «ибо помощь наша во имя Господа» (Пс123,8).

Святой Амвросий говорит: «Праведному свой­ственно во всякое время устремляться на хвале­ние Бога, не только днем, но и ночью. «Помянух», говорит, — всегда, значит, помнил, не позволял ни одному моменту времени пройти без молитвенно­го обращения к Богу. Если занимающиеся свет­скими науками не поблажают сну, то во сколько раз больше желающие познать Бога не должны быть воспящаемы (отвлекаемы) в этом со стороны сна теле­сного, уступая ему лишь столько, сколько требу­ется естеством! Давид всякую ночь омочал сле­зами постель свою, вставал в полночь и испове­довался Господу; а ты всю ночь думаешь отда­вать непробудному сну! Тогда-то наиболее и дол­жен ты молиться Господу; тогда-то наиболее и просить Его помощи, наиболее опасаться греха, когда кажется тебе, что ты от всех сокрыт. Когда тьма вокруг и стены укрывают тебя, тогда наисильнее восстановляй мысль, что Бог видит все и сокровенное. Не говори: покрыт я тьмою, — кто меня видит и кого мне бояться, заключенному и спрятанному в стенах? «Лице Господне на творящия злая» (Пс.33,17). Но пусть не видишь ты свидетеля, а сам-то себя разве не видишь? И разве не боишься ты свидетельства своей совести? Не знаешь разве, что мрак ночи — не обезопаситель, а возжига­тель греха? Когда сном и пищею разгорячает­ся тело, тогда ослабляется бодренность ума,  и крепость его расшатывается сном, а затем напа­дает похотливость и возмущает сердце. И это бывает тем опаснее, что тогда не видится срамота нечистоты, не ценится светлость непорочности, не сознается слава целомудрия. Ночь была, когда Иуда предал Господа и Петр отрекся от Него. Особенно в это время надлежит памятовать о Боге, пересматривать оправдания Его, перечиты­вать увещательные наставления Его. Заповеди о чистоте да не отходят от мысли твоей; занятый ими ум отвратит воспламенение похоти, охладит разжжение плоти».

Стих пятьдесят шестой

«Сей бысть мне, яке оправданий Твоих взысках».

В этом стихе могут быть допущены две мыс­ли: память об имени Божием была для меня причиною того, что я взыскал оправданий Твоих; и еще: память эта «бысть во мне»,образовалась и укрепилась в душе моей потому, что я взыскал оправданий Твоих.

В ходе жизни ревнующих о богоугождении и спасении то и другое совершается на самом деле. Вспомнит человек о Боге, о том, что во всем от Него зависит и что должен будет некогда во всем дать отчет Ему,— и приходит в себя; видя затем неисправности в жизни, решается испра­вить их и посвятить потом себя на хождение в воле Божией. Очевидно, что не иное что, а па­мятование о Боге заставило его взыскать оправ­даний Божиих. Так разумеет это блаженный Феодорит: «Это, говорит пророк, привело меня в состояние одержать верх над собою (переломить себя) и избрать для себя стяжание Твоих оправ­даний». Затем взыскавший такого рода жизнь не может обойтись без того, чтобы не памятовать о Боге, ибо всякая заповедь, какую предлежит ему исполнять, есть Божия заповедь, а ему предлежит исполнять их непрестанно, так как все дела и от­ношения наши обложены заповедями. Всякий шаг и напоминает ему о Боге, и жизнь, постоянно верная заповедям, неизгладимо напечатлевает память о Нем в уме и сердце. За такое дело об­разования памятования о Боге он и сам произ­вольно берется, и нудит себя к нему, в той уве­ренности и опытом изведанной пользе от сего, что при этом исполнение заповедей течет благоуспешнее и страсти преодолеваются легче и глубже.

Святой Иларий пишет: «сей бысть», относится к памятованию, которым поминал он по ночам имя Божие, а словами «быстъ мне»означает, что оно набежало не случайно, воспринято не на вре­мя, но всегда было и пребывало в нем, и навсегда укоренилось внутри его силою веры. «Быстъ» же таким оно для него потому, что он взыскал оправданий. Чрез непрестанное взыскание их он достиг того, что стал содержать непрестанную па­мять о Боге во Христе Иисусе, Господе нашем».

Этот стих, как замечено, вместе с предыдущим составляет заключение сего восьмистишия, в ко­тором святой пророк, указав разные скорби и источники утешений в них, выражает, наконец, на чем остановиться и оставаться вернее. Он говорит как бы так: взыскав угождать Богу чрез хождение во святой воле Его, пребудь в непрес­танной памяти Божией, всего себя предав Богу и от Него ожидая содействия всякому благому делу. Отсюда прибудет тебе неодолимое муже­ство в борьбе со скорбями и неколебимая верность заповедям Божиим.

Приводим на этот предмет несколько слов святого Исаака Сирианина:

«Человек, сомневающийся, что Бог помощник в добром делании, боится тени своей и во время достатка и обилия томится голодом, и при окру­жающей его тишине исполняется бури; а кто уповает на Бога, тот тверд в сердце своем, и всем людям явна достаточность его, и пред врагами его похвала его.

Заповеди Божий выше всех сокровищ мира. Кто стяжал их, тот внутри себя обретает Бога. Кто успокоивается всегда в Божием попечении, тот приобрел Бога домоприставником своим; кто вожделевает исполнения воли Божией, тот будет иметь путеводителями небесных ангелов; кто боится грехов, тот беспреткновенно совершает страшное шествие и во время сумрака пред со­бою и внутри себя обретает свет. Стопы бояще­гося грехов охраняет Господь, и во время поползновения (искушения) предваряет его милость Божия».

Стихи  57 — 64

Восьмое восьмистишие идет под буквою «хет» — «грех».

Пророк говорит тут не о самом грехе, а о том, как грешник вырывается из уз его и какие употребляются приемы, чтоб устоять на добром пути. Он берет грешника в ту минуту, когда по пробуждении от греховного усыпления ему пред­стоит решить — или перестать грешить, или, от­ложив покаяние, опять ходить тем же путем греха.  Перед ним мир со сластями и Господь с заповедями. Обсудив как следует ту и другую сторону, он решает: «часть моя еси, Господи; рех сохранити закон Твой» (стих 57). Решился хранить закон вперед — а с прежнею-то жизнию что сделать? — Ничего другого, как, припадши к челове­колюбцу Богу, вопиять: «помилуй мя по словеси Тво­ему» (стих 58)! Покаяние принесено, разрешение грехов получено: за тем что же делать? — Надо обдумать новую жизнь, и в общем, и в частностях, подвесть ее под заповеди Божий, — и возвратить ноги свои на свидения Божий (стих 59). При вступлении в новый путь сколько препятствий! Но когда обдумывались порядки новой жизни, все они были предусмотрены, и на подъятие их и преодоление изъявлена готовность, чего бы это ни стоило. Оттого-то встреча с ними и не колеб­лет положившего намерение хранить заповеди (стих 60). Чувствительнее всего могли бы коле­бать это намерение товарищи греховной жизни и греховные навыки, но и они не заставят твердо решившегося забыть закон Божий (стих 61). Таким образом, все связи с грехом порваны. Но искушениям еще не конец: надо укреплять себя в добре и запасаться силами на противостояние злу. Пророк указывает три могущественнейших на это приема: ночные бдения (стих 62), общение в слове и молитве с людьми богобоязненными (стих 63) и особенно — предание себя милости Божией (стих 64).

Стих пятьдесят седьмой

«Часть моя ecи, Господи; рех сохранити закон Твой».

«Часть моя ecи, Господи». Кому прилично сказать это? — Прилично и оставляющему все и возже­лавшему служить едину Господу, но прилично и оставляющему грех и возвращающемуся на доб­рый путь закона Божия. Оба они в сердце своем говорят: «Тебе, Господи, посвящаю всего себя», первый — чтобы всегда пребывать с единым Гос­подом, избирая часть Марии, слушавшей у ног Господа только слово Его; а второй — чтоб угож­дать Господу исполнением заповедей Его в по­сильном служении братиям. На обоих их призи­рает Господь, так как и они полагают в сердце своем Ему угождать.

Мысль в этом стихе та, что душа в едином Господе полагает верховное свое благо, свое со­кровище и источник всего желанного. Люди из­бирают себе разные предметы, в которых чают находить удовлетворение своим желаниям и ко­торым потом посвящают все свои занятия и все свое время; находят ли искомое — им самим это лучше знать. Но те, которые, минуя все, в едином Боге полагают свое последнее благо, действи­тельно находят его в Нем, так как ничто не может дать довольства духу нашему, кроме Бога: уж таково свойство его. Он-то и служит непре­станным призывателем душ наших. Зовет же он не гласно, а молча, изъявляя недовольство всем,чем из круга тварей думает напитать его чело­век. Слово Божие дает ясность и определенность Его зову, а благодать — силу. И вот когда, по милости Божией, сретят они человека, живущего или вдали от Бога, или в богозабвении, обымут и проникнут его; тогда, склоняясь на них и реша­ясь жить по их указанию, он отвращается от всего и говорит во глубине сердца своего: «часть моя ecи, Господи». Отселе все прочь; Тебя единого буду искать, к Тебе единому стремиться».

Судя по заглавию восьмистишия, пророк имел тут в мысли именно этот момент, как это видно и из второго полустишия: «рех сохранити закон Твой». Блуждал я доселе на распутиях греха; те­перь полагаю твердое намерение хранить закон Твой, Господи, чтоб, угодив Тебе, стяжать Тебя и в Тебе обрести полное успокоение сердцу моему. Отселе Ты часть моя, и закон Твой — правило моей жизни! Это решение есть вывод, или след­ствие из предшествующих изменений, происходя­щих в душе грешника, ибо не вдруг он может сказать так. Какой грешник не сознает, что он грешник и что ему надо бросить, наконец, худой образ жизни своей! Это свойственно лишь оже­сточенным и отчаянным. Большая же часть их думает так: погрешу еще немного, а потом бро­шу. Хотя чрез это они все больше и больше запутываются в сетях греха; но отрицать в них такой мысли нельзя,  разве уж они дойдут до ожесточения и окончательно предадут себя греху и чрез грех сатане, к чему, впрочем, и идут они, отлагая свое обращение. Таким образом, все поч­ти грешники думают только ныне погрешить, а завтра обратиться. Но иным приходит на ум не завтра, а ныне, сейчас, заняться своим обращени­ем, и притом с тою серьезностью, какой требует самое дело.

Как это приходит на ум, как приковывается к тому внимание и как заинтересовывается этим человек до того, что, оставя все, один только этот предмет берется обсудить и решить окончатель­но, не отлагая ни на минуту,— это секрет нашей духовной жизни, которого никто объяснить не в силах. Говорим только, что благодать Божия, ей только ведомыми путями, проходит внутрь до глубины сознания и совести, и растревоживает там дух человека так, что он находит неотлож­ным делом сейчас же заняться своим нравствен­ным состоянием и исправлением его.

Но это только начало дела. Можно сказать, что редкий грешник не испытывает внутри тако­го поворота; но, побыв в нем несколько минут, или час-другой, или даже день-другой, отступает от него, не дошедши до должного решения, и опять предается прежнему «завтра». Уж это де­ло свободы, так как обращение производится не одною благодатию, а совместно с свободою. Бла­годать расшевелила дух, слово Божие прошло до разделения души и духа, сознание и совесть внятно услышали обличение прежней жизни и согласились с ним,— теперь предлежит самому человеку работа — обсудить, и одно отбросить, а другое принять. И это главное: тут начинается борьба внутри на жизнь или на смерть. На од­ной стороне — привычный грех с сатаною и ми­ром; на другой — дух и совесть с благодатию, а сознание с свободою стоит посреди, с желанием, однако ж, отделаться от рабства греху, преодолев поработителей. Как и что происходит тогда в ла­боратории духа — кто определит? И сам тот, в ком это происходит, не всегда припомнит все, бывающее в ту пору. Но, наконец, грех, мир, са­тана обличаются в неправости, разоблачается их обманчивость; человек ясно сознает, что был прель­щаем и увлекаем призраками на пагубу себе, и отвращается от них, как от врагов, переходя же­ланием и избранием на противоположный им путь заповедей и богоугождения. Благодать Божия закрепляет это желание за человеком, и в духе произносится решение: «рех сохранить, закон Твой, Господи». Отселе — Ты, Господи, часть моя!»

Вот момент, который изображается пророком в этом стихе. Это есть первый, главный и неточ­ный порыв из области греха. После него и все прочее идет уже хотя не беструдно, но не безус­пешно. Человек стал уже твердою ногою на зем­лю обетованную.

Стих пятьдесят восьмой

«Помолихся лицу Твоему всем сердцем моим: поми­луй мя по словеси Твоему».

Человек-грешник положил намерение не ос­корблять более грехами своими Господа и всегда хранить закон Его; ну, а с прежнею-то жизнию как быть? Куда девать это множество безобраз­ных дел, которые в книге правды вечной числят­ся за грешником и должны быть изглажены, что­бы та же самая правда дала свободный доступ милостям Божиим к грешнику? К такому изглаждению грехов у самого грешника нет ника­ких способов. Осмотревшись кругом и ниоткуда не чая в этом отношении помощи, он прибегает только к милости Божией, и вопиет: «помилуй мя!» И не просто говорит это, но от всего сердца, и не как-нибудь неопределенно, но ясно сознавая Бога присущим пред собою и правосудяшим неправды его, не предъявляя никаких прав на милость, ко­торую оскорблял, греша в надежде на нее, а при­поминает только обетование Божие, что Он готов принимать всякого кающегося: «помилуй мя по сло­веси Твоему!»

На этом пункте враг обык уловлять обраща­ющегося от греха безнадежней помилования, ради множества грехов, и тем пресекать ему путь к обращению. «Куда, говорит, идешь? Нет тебе помилования! Видишь, сколько срамных дел ты наделал!  С каким лицом предстанешь ты пред Бога, Всесвятого и всеправедного?» Поразитель­но раздается этот голос в совести; и нет грешни­ка, который не был бы им поражаем на пути обращения своего. Доселе враг выставлял толь­ко прелести царства своего, как у него все сладко, славно и всего вдоволь; но когда грешник, ощу­тив горечь сластей его, срамоту славы его, убыточ­ность довольства его, решительно отринул все,— то он берется за другой прием: «Отсюда отста­нешь, представляет он ему, а туда не пристанешь. Видишь, каков ты? Кто тебя примет? Уж оста­вайся так, как есть. Бог правды решил уже участь твою и положил, ради великих непо­требств твоих, не принимать тебя более на лицо к Себе».

Искренно кающийся все это и сознает, и со­глашается, что так и следовало бы поступить с ним; но вера удостоверяет его, что нет греха, побеждающего милосердие Божие. Он видит в Боге не милость, которую заслоняет правда, а правду, заслоняемую милостию, — и милостию не голою, а такою, которая ведет с правдою все расчеты праведно, удовлетворяя все ее предъяв­ления. Он верует, что Господь Иисус Христос все грехи наши вознес на древо и крестом все рукописания их растерзал. Остается только ус­воить себе этот акт экономии спасения нашего, что и делает он, прилагая к обету хранить за­кон обет спострадать  Господу.   Воодушевляясь этим, грешник говорит пред Богом в совести: «Я все готов перенесть, и внешно, и внутренно, изму­чу себя, преогорчу за греховные сласти и утехи, только помилуй!» Эта совестная епитимия, согре­ваемая верою и от ней получающая вес пред Богом, открывает вход благонадежности в серд­це; и наперекор искусителю, устрашающему, что Бог на лицо его не примет, обращающийся начи­нает лицу-то Божию и молиться от всего сердца: «помилуй мя», живо сознавая, что он стоит пред Самим Богом, неисследимо великим и всеправедным, и притом так, что в оправдание свое ничего не может представить,— а все-таки стоит перед Ним, окриляемый благонадежностью, что давший ему бытие и хранивший его во дни беззаконий его не отринет его и не лишит участия во спа­сении, щедродательно устроенном для всех и всем независтно подаваемом. Сознание о Боге живо в кающемся, и наипаче с той стороны, что Он есть огнь поядаяй. Оттого и благонадежен он, стоя пред Ним и предавая участь свою в руки Его, потому-то от всего сердца и молится Ему: «помилуй мя!»

От всего сердца — не с холодным рассужде­нием, а с полнотою покаянных чувств. То стыд, что так унизился, то самоукорение, что мог, да не хотел, то сокрушение, что столь милосердо­го Бога оскорблял, то жаление, что так себя ис­портил, то страх — ну, если в самом деле Бог отвергнет, то опять благонадежность, что Тот, Кто Сына Своего не пощадил для нашего спасения, как же не даст прощения, испрашиваемого во имя Его? Все такие чувства проходят одно за другим и держат молящегося в напряженном состоянии, в котором он болезненно вопиет из глубины души: «помилуй мя по словеси Твоему!»

Доколе же так вопиять ему? — Начал, и пусть вопиет. Разве можно забыть, как много оскорб­лен Бог? — Если нельзя, то нельзя назначать и времени, когда совесть перестала бы вынуждать вопли сокрушенного покаяния. И это еще за прошедшее; а тут поминутно подбавляется и но­вое, хоть и не самоохотно; потому-то сокрушен­ному покаянию нет предела. Оно составляет фонд богоугодной жизни: «сердце сокрушенно и сми­ренно Бог не уничижит» (Пс.50,19). Путь сокрушенного безо­паснее от падений, ибо смиренны «стопы его, и не поткнутся» (Пс.36,31).

Стих пятьдесят девятый

«Помыслих пути Твоя, и возвратих нозе мои во свидения Твоя».

О грехах плачь, а жить все-таки надо, как обе­щался, по закону Божию. В сердце держи плач, а прочими членами делай дела правды, как преж­де делал ими дела неправды. Не ходи уже там, где прежде блуждали ноги твои, а направляй их на пути Божий, во свидения Его и заповеди. Освободившись от греха, поработись правде, и как прежде представлял «уды свои рабы нечистоте и беззаконию», теперь представляй уды свои «рабы прав­де во святыню»  (Рим.6,19).

Благодарение Господу, мы не имеем надобно­сти ломать голову свою над тем, как жить, чтобы более, уже не оскорблять Бога делами своими. У нас есть Евангелие, есть апостольские Писания и Писания пророческие. Всюду пространно изо­бражены «пути Божии» — пути, Им Самим опреде­ленные для нас. Приведи на мысль пути эти, приложи их к себе и к течению жизни твоей, приладь все так, чтобы тебе удобно было ходить по ним, и потом возврати ноги твои с путей недобрых.

Заповеди исполняются не одними ногами, но на всякий член есть своя заповедь. Не блуждай глазами, чтоб не встретиться с грехом, который осужден Господом; не открывай слуха своего на всякую речь, чтоб не раздражить похотных по­мыслов или не набрать материалов для пересудливости в осуждение себе; воздержи вкус от сластей и гортань от многоядения, чтоб от мень­шей сласти не перейти к пагубнейшей и умножени­ем тука (жира) не добыть разленения, сонливости и болезней; свяжи язык молчанием и благоразуми­ем в слове, чтобы словоохотливостию не забресть к пустословию и, растревожив улегшееся в себе зло на зло себе, и в других не засеменить подоб­ного же зла; замени ненужные развлечения до­моседством, чтобы, углубив внимание уедине­нием, являться всегда крепким на борьбу с собою и со врагом; приучи руки к щедродательности и труду, чтобы за неимением праздного времени некогда было занимать их делом грешным и чтобы молитва облагодетельствованных тобою всегда покрывала тебя от невидимых стрел. Занимайся только Богом и вещами божественны­ми; предприятия и начинания направляй лишь к тому, чтобы от них больше было добра во славу Божию; не ищи других утех и услаждений, кроме тех, кои о Господе. Собери все это и подобное сему и направь жизнь свою так, чтоб она вся шла по свидениям Божиим.

Собирая свидения Божий и прилагая их к себе, в них же найдешь и нравственное подкреп­ление себе к хождению по ним. Вот что говорит святой Афанасий Великий: «Поелику всю мысль мою устремил я на заповеди Твои, то и вступил на путь свидений». Привлекательны Божий сви­дения; заповедь Господня светла и светоносна. Когда осветишь ею всю жизнь свою, то в каком привлекательном свете явится она, особенно ког­да сопоставляешь ее с мрачною жизнию в гре­хе и страстях! Вступил ты на путь сей, так имей же   эту   светлость   и   светоносность   заповедей путеводною звездою и напрягайся достигнуть ее. Естество наше прекрасно, стройно и боголепно. Заповеди ничего лишнего не налагают, а только поставляют естество наше как ему следует быть. Кто всегда исполняет заповеди, тот сам становит­ся светлым и светоносным, и это потому, что заповеди пролагают путь Богу в душу или, вернее, Сам Бог чрез них устрояет этот путь Себе к нам и, вселившись и возобитав в нас, преисполняет светом все естество наше. Крепись и мужайся! Сколько мрака, тревог и нестроений испытал ты, живя в грехе; столько же света, покоя и мудрой во всем стройности предлежит тебе, если пребудешь верен заповедям, которые познал ты, обдумал и нашел их приложимыми к себе.

Помышление о путях Божиих однажды на всю жизнь устанавливает стопы обратившегося от греха и сопутствует ему на всяком шагу. Об­думать и обсудить в начале можно только общее; между тем всякое дело, всякий шаг имеет свои особенности, которые тоже все должно опреде­лять при свете свидений Божиих. Но, коль скоро начала ведомы ясно, частности из них определят­ся почти сами собою. Однако ж внимать все-таки надо и непрестанно обсуждать и слова, и дела свои, чтоб не погрешить и не запятнать чем-либо совести своей. Опыты жизни потом приучат к этому так, что   определение должного ни в каком случае не затруднит, как бы запутанным оно ни казалось. В этом смысле выводит отсюда такой урок для нас святой Иларий: «Пророк поминает, как он поступал, и дает урок, как и нам надлежит поступать. Он обдумывает каждый шаг свой и так полагает его, чтоб он был сооб­разен с свидениями Божиими. Ни языку гово­рить, ни ноге ступать, ни руке простираться к деланию чего-либо не позволял он прежде, чем обсудить все дело во всех подробностях, чтобы действие было потом лишь исполнением поло­женного в уме, при свете свидений Божиих». Оттого и тверд бывает человек в делах своих, и если встретит что-либо, то не останавливается, потому что все это большею частию вошло уже в его план. Такого уж не поразишь нечаян­ностью.

Стих шестидесятый

«Уготовихся и не смутихся сохранити заповеди Твоя».

Уготовление, как и обдумывание путей Божи­их, двояко: одно — в начале вступления в этот путь, при обзоре его всего; другое — каждоднев­ное, при прозрении возможных случайностей дня. Еще премудрый Сирах советовал приступающе­му работать Господу, «да уготовит душу свою на искушения» (Сир.2,1). Не на покой и утехи зовет и Господь вслед  Себе,   но говорит: «в мире скорбни будете» (Ин.16,33). Обращающийся от греха к добродетели, говорит святой Афанасий, для угождения Господу напе­ред это видит и, избирая этот путь, готовится на все неприятности, или, по слову Господа, берет крест свой и последует Ему. Оттого, что ни встретилось бы с ним, ничто не смущает, ничто не колеблет его мужества, потому что, поясняет бла­женный Феодорит, «приведши себя в готовность встречать приражения бедствий, не подвергается обуреванию и при внезапном приражении. Так мужественный Даниил, так блаженные отроки, так досточудные Маккавеи, так все мученики Спасовы преодолевали злочестие».

Безуспешность препятствий или тех, кои стре­мятся поколебать благоразумно приступающего к Господу, зависит от того, что он в самом начале, когда еще решается на этот путь, отвергается себя, отвергается то есть жизни своей, и решени­ем воли приносит ее в жертву Господу. Потому-то, хотя бы и смерть встретил, она не была бы для него неожиданностью. Как к борцу, который борется на отчаянную, приступа нет, ибо самое настроение придает ему поражающее мужество, так нет у врага приемов к преодолению того, кто, вступая на путь добродетели, наперед положил — умереть, но не отступать от нее.

Святой Павел видит источник несокрушимой крепости таковых в любви их ко Господу. С Гос­подом сочетаваются они в начале, ибо чрез веру в Него возникают к благонадежности помилова­ния, и не чрез веру только, но с приложением решимости и желания войти в спострадание с Ним. От того горят к Нему любовию, и любовь эта есть несокрушимая их сила. «Кто ны разлучит от любве ко Господу, — скорбь ли, или теснота, или гонение?.. Ничто, ни смерть… ни настоящее, ни буду­щее…   Все препобеждаем за Возлюбльшаго нас» (Рим.8,35-38).

Таково общее приготовление; но бывает у них, или должно быть у всех нас, приготовление частное. Каждый день с утренней молитвы обо­зри все возможные случайности и, соответствен­но тому, какие могут они, по свойству своему, возбуждать в тебе мысли и чувства, заготовь противомыслия и противочувствия и огради их благими помышлениями, чтоб они имели кре­пость в себе. Это же делай и всякий час, как скоро видишь что-либо приближающееся; поско­рей окинь взором возможное и облекись в ору­дия противодействия. Нечаянность поражает и полошит душу, а всполошенная, она не может иметь ни силы, ни соображения.

Приготовление это состоит в том, чтобы заго­дя положить не поддаваться впечатлению и не допускать возбуждающегося движения до серд­ца. Там глаз, там слух, там слово, там движение, там другое что-нибудь падают на сердце, как камень на спокойно стоящую воду,— и пошли круги помыслов и движений. Борись с ними! А если не допустишь до сердца, если наперед противомыслием и противочувствием закрепишь поверхность сердца, так что она станет будто льдом покрывшаяся вода, тогда все эти камешки, совне внутрь падающие, будут отскакивать, свидетельствуя звуком своим лишь то, что они уда­ряли, но вглубь не прошли.

Пророк готовился и не смущался, а всегда хранил заповеди Божий, к исполнению которых обязывали его встречи. Иное возбуждало гнев, а он не гневался; иное возбуждало похоть, а он не похотствовал; иное приводило к осуждению, а он не осуждал; иное — к зависти, а он не завидовал; иное заставляло тщеславиться и выситься, а он не тщеславился, а смирялся. Так и во всяком случае, какая заповедь на него приходилась, ту и исполнял. И это шло у него всегда верно и правильно, потому что ко всему этому он гото­вился. Не в ту пору прибирал заповедь, когда действовать приходилось, а наперед заготовлял­ся; оттого и успех был добрый.

Стих шестьдесят первый

«Ужя грешник обязашася мне: и закона Твоего не забых».

«Ужя», по объяснению блаженного Феодорита, означает верви; «обязашася» — затянуты на мне; верви, какими чувствует себя затянутым обращающийся от греха к добродетели, суть или связи с грешниками — греховное сотоварищество, или свои греховные навыки, которые, действительно, суть верви, вяжущие всякого грешника туго-натуго. Порвать то и другое — труднее всего; даже и тогда, когда они бывают порваны, труд­ность эта не уменьшается, ибо при встрече или с прежними обстоятельствами, или лицами в голо­ве подымается буря воспоминаний, и сердце от­зывается на них сочувственно. Тогда они засло­няют собою, как туманом или облаком пыли, светлый лик закона, и безобразие свое преобразу­ют в заманчивую прелесть. Несмотря на это, я, говорит пророк, не забыл закона Твоего, не дал им затмить его в моем сознании или дать сочув­ствию к ним какой-либо перевес над сочувствием к закону.

Порвать эти верви необходимо бывает в пер­вый же акт решимости, как это и бывает, ибо тог­да все приносится в жертву Господу, несмотря ни на какие последствия такого шага. Затем, когда обдумываются порядки новой жизни (стих 59), имеется в виду и то, как противодействовать дур­ному товариществу, и то, как искоренять худые навыки и в самом себе. В таком порядке и идет потом самая жизнь обратившегося. Но он еще только исправляющийся; сочувствие к прежнему пробуждается в нем всякий раз, как скоро воз­буждают их какие-либо случаи, а возбуждаясь, они как будто вновь вяжут и затягивают. Тут-то
для противодействия им и восстает в сознании и
совести память закона, которому положено следовать вседушно в час решимости.  Эта память вновь разрывает те верви, как порвала их внача­ле решимость хранить уже закон. Хотя пророк говорит: «не забых», но этим дает разуметь, что содержал в памяти закон и что память эта была ножом, обрезывавшим те верви, когда они вновь самодельно сплетались и покушались затянуть его.

Рассказывают об одном исправившемся, что, когда товарищи недоброй жизни, встретив его, звали на прежние дела, он сказал им наотрез: «Я уже не тот», и, отвернувшись от них, пошел своею дорогою. Так-то сильна и многозначитель­на первая, полная и неотступающая решимость! Она дает ту крепость и силу воли, которую не сильны поколебать даже и более нежные связи, чем сотоварищество.

Святой Иоанн Колов в «Достопамятных ска­заниях» предлагает на этот предмет такую при­точную историйку. «В одном городе жила краси­вая прелестница, имевшая много поклонников, понравилась она и правителю области. Раз он сказал ей: обещай жить целомудренно, и я же­нюсь на тебе. Она согласилась и поступила к нему в дом. Но прежние поклонники ее не пе­реставали  искать  ее  и,   узнав,   что  она   взята правителем, обдумывали, как бы выманить ее оттуда. Если, рассуждали они, мы прямо пойдем в дом, то правитель засадит нас в тюрьму, а мы сделаем вот что: пойдем позади дома и свистнем; она узнает наш свист, и выйдет к нам. Так и сде­лали. Но остепенившаяся прелестница, услышав свист, заткнула уши и, вбежав во внутренние по­кои, заперла двери». Притчу эту святой Иоанн Колов толковал так: прелестница — грешная ду­ша; ее друзья — страсти и грешные люди; прави­тель — Христос; внутренний покой — сердце, преданное Христу; свистание — соблазны помыс­лов и встреч. Так обратившаяся ко Господу ду­ша всегда убегает в сердце, чтобы в молитве предстать там Господу и тем разгонять восстаю­щие соблазны.

Вот как греховные верви, порванные первою решимостию работать Господу, удобно разрыва­ются потом и всякий раз, как враг замышляет снова опутать ими исправляющегося грешника.

Стих шестьдесят второй

«Полунощи востах исповедатися Тебе о судьбах правды Твоея».

Этот стих и два последние указывают, какие приемы берутся, дабы удобнее отторгнуться от уз греха. Многое и из сказанного доселе имеет тот же смысл, потому что и то, чтобы обдумать все порядки новой жизни и определить их заповедями, есть прием противостояния греху,— и то, чтобы наперед готовиться к возможным встречам, могу­щим соблазнить, есть тоже прием; прием и то, чтобы порвать все грешные связи и изменить обычаи, питающие грех. Но здесь указываются самые решительные приемы.

«Полунощи востах». Разумеем это, как ночное бдение, проводимое в славословии и молитве. Святой Афанасий пишет: «Не только день, но и ночь, даже самую средину ночи, когда овладевает наиболее приятный сон, проводил я, песнословя Тебя и воспевая праведные определения Твои. Так поступал и божественный апостол вместе с Силою, когда, прияв на себя раны и бичевания, с связанными ногами растворял молитву с песно­пением и пожал плод сего прекрасного бдения, потому что изведал на себе Божественную щедродательность».

К этому подходят и слова святого Амвросия: «Не довольно днем молиться,— надобно вста­вать и ночью, и в полночь. Сам Господь прово­дил ночи в молитве, чтобы Своим примером возбуждать и тебя к молитве. Прежде говорил пророк: «памянух в нощи имя Твое» (стих 55); а теперь говорит: «в полунощи востах», — чтобы научить и тебя не ночью только, но в самую полночь вставать на молитву. Можно помянуть ночью Бога и не встать; можно встать и не стать на молитву,— а он говорит: встал в полночь и стал на молитву исповедатися Богу. В это наипаче время надо молиться Богу и оплакивать грехи свои; не только просить прощения в прошедших грехах, но молитвою отвращать грехи настоящие и предограждать себя от будущих, ибо в ту пору много подступает к нам искушений. Тогда наи­паче горит похоть плоти, и враг строит свои приманки, цепляясь за нее. Тогда кровь бывает в большем движении, а ум, одолеваемый сном, теря­ет трезвенность свою. Враг и подступает свобод­но, и разбрасывает свои сети, чтобы запутать душу, отложившую осмотрительность. Нечистые духи обступают ее, окружают мраком и начинают внушать всякое непотребство, толкуя, что никто не видит: нет ни доносчика, ни свидетеля. Если ум воспротивится, то вступают с ним в спор, представляя в пример много святых, которые согрешали, но потом испрашивали себе прощение и покрывали прежние грехи. Такого рода ис­правления ненавидит враг, но, чтобы обольстить, обещает это исправление. Когда же успеет выз­вать согласие на грех, тогда, видя, что от самого греха душа удерживается уже не любовию к добродетели, а страхом суда и наказания, натолковывает ей разные обманные мысли, так что она и сама себе начинает уже говорить: «кто мя видит? Тма окрест мене, и стены закрывают мя… кого убоюся?» (Сир.23,24-25). Не видит Вышний, не доходят до Него грехи наши, не смотрит Он на наши гнус­ности. Так-то время это удобно для искушения. Рассмотри все это, и бодренно воспаряй тогда мыслию к Богу, чтобы враг, видя, что светом пребывания твоего с Богом заключен для него приступ к душе твоей, бежал от тебя, и ты без соблазна перешел полночное время. Вставай же в этот час на молитву, в который искуситель обык ввергать нас в непотребства. Чем больше опасность, тем большую надо привлекать и по­мощь свыше. Она и готова, но только бодрству­ющему и молящемуся. Вставай же и возбуждай ум свой. Не воздремлет и Хранящий тебя, если найдет недремлющим, но Сам восстанет, будучи возбуждаем бодренностию души твоей; повелит ветрам, и улягутся, и водворится тишина в груди твоей, взволнованной бурею вражеских приражений. Надо нам в эту пору вставать и потому еще, что Жених приходит в полночь. Смотри же, чтоб не застал он тебя спящим’. Надо вставать для славословия Господа и воспевания благодарных Ему песней; надо исповедать судьбы Его вечные, восписуя Ему все доброе, бывающее с нами. Что ты на добром пути, это Его присуждение: он хранит предающих себя Ему. И во всякое время так надо поступать, — и ни днем, ни ночью, и ни в какое другое время не переставать славосло­вить Бога». И все желавшие пресечь в себе худое и водворить доброе любили  посвящать полночь молитве и, вообще, большую часть ночи проводить в беседе с Богом. Святой Исаак Сирианин приписывает этому подвигу весьма вели­кое значение в преспеянии духовном.

Почему же пророк из всех подвигов поминает только об этом? — Потому, что он есть сокра­щенное представление всех других. Кто в пол­ночь не дает покоя телу, тот будет ли покоить его в другое время? Даст ли ему пищи в сытость и пития вдоволь? Поблажит ли ему в лености на труд? Позволит ли ему омовения, курения и масти благовонные? Попустит ли гулянья и раз­влечения? Вставанье в полночь есть цвет на де­реве всех телесных подвигов. Равно молитва полночная есть сокращение всех душевных под­вигов — трезвения, бодренности, внимания, богомыслия, углубления в словеса Божий, созерцания тайн Божиих и всех дел Его промышления, и всего прочего, что обыкновенно делает душа, в видах противления греху и страстям и насаж­дению в себе добродетелей. Об этом только и помянул пророк, зная, что, кто так поступает, тот видит, что за полунощным бдением у него стоят и все другие делания, свойственные подвизаю­щимся; потому нечего было и поминать об них. По ходу же его наставительных молитвенных воззваний, надобно было коснуться сего предме­та, как звена, совершенно необходимого в цепи его уроков.

Стаж шестьдесят третий

«Причастник аз есмь всем боящимся Тебе, и храня­щим заповеди Твоя».

«Симмах, вместо «причастник», говорит: «союз­ник», переводчик же Сирский: «друг». Отвраща­ясь то есть тех, которые избирают противное за­конам Твоим, я имел сообщниками и близкими к себе поставляющих выше всего страх Божий и вознамерившихся жить согласно с законом. То же сказал пророк и в другом месте: «мне же зело честни быша друзи Твои, Боже» (Пс.138,17)  (Феодорит).

Прежде выставляемы были греховные связи с грешниками, как самое крепкое вервие, влекущее ко греху; теперь, в противовес тому, предлагается благочестное общение с богобоязненными и доб­родетельными людьми. В полунощной молитве совместил пророк все труды, подъемлемые чело­веком в пользу добра в себе самом, в своем лице; в общении же с боящимися Бога и хранящими заповеди Его совмещает он все, чем можем мы пользоваться к победе над злом от других, иду­щих тем же с нами путем, разумея здесь взаим­ную беседу, совет братский или заповедь старчес­кую и взаимную любовь. Становясь всеми этими способами причастником с другими ревнителями добра, подвизающийся делается столько же силь­ным, сколько сильны все они вместе,— и Бог посреди их. Если там Господь, где два или три собраны во имя Его, то тем более там, где их десятки и сотни, особенно когда никто из них не тянет куда-либо в сторону или назад, а все идут вперед и вперед, к почести вышнего звания. Вступившему в такое содружество и ослабеть некогда, и уклониться некуда. Пример и сорев­нование непрестанно и ревность возжигают, и представляют способы удовлетворять ей.

Один молодой подвижник спрашивал старца: «Как мне возыметь страх Божий?» — «Поди,— ответил ему старец,— прилепись к мужу, испол­ненному страха, и научишься, как иметь страх Божий».— Другому старцу говорили: «Что ты не учишь ученика своего и не толкуешь ему, как и что нужно делать?» — «Что учить? — отвечал он. — Пусть смотрит, как я делаю, и себе пусть так делает». И страху Божию и всякой другой добродетели пример — самый лучший учитель. Ни одного слова не произносит он, а все изъяс­няет и всему научает столько, что слову потом и дополнять нечего. А сколько имеет силы общая молитва! О скитских подвижниках говорили, что нет ничего, чего бы они не могли испросить кому угодно в молитве своей, когда все начнут молить­ся. Оттого, пока там держался тесный братский союз и пока все одинаково ревновали о преуспе­янии, — и процветала духовная жизнь. Всякий с верою объявлял им: «Братия и отцы! такое и такое   искушение   томит   меня,— помолитесь!». Начиналась молитва, и искушение проходило. И во всякое время и во всяком месте общение людей богобоязненных, взаимная их любовь и доверие дают такую крепость их нравственному строю, которым всякий из них силен бывает противостоять всякому искушению, как бы оно сильно ни было. Вот почему и святой пророк, говоря о приемах, какие употреблял он против греха, в числе сильнейших поместил и братское общение с боящимися Бога и хранящими запове­ди Его.

«Кто, говорит святой Григорий Великий, при­лепляется к человеку, ревнителю добра, тот полу­чает пользу от одного пребывания с ним, а не Только что от его бесед и примера. Он возгревает тем в себе любовь к истине и добродетели, научается, как освободиться от тьмы греховной, воспринимает желание созерцать свет вечный; в нем уже не найдешь равнодушия или холодности к вещам Божественным».

Стих шестьдесят четвертый

«Милости Твоея, Господи, испалнъ земля, оправдани­ем Твоим научи мя».

И подвиги, которые несет сам в себе ревни­тель добра, и помощь, какую получает он от об­щения с людьми богобоязненными,— сами по себе только человеческие орудия и действенны толь­ко в меру сил человеческих. Если они являются мощными к преодолению зла, то потому, что Господу угодно бывает приложить к ним Свою силу. Привлекая благодать Божию, они рассеива­ют зло и укрепляют в добре. Потому-то при всех их внимательная вера не останавливается на них, но, минуя их, восходит горе и, при всех трудах своих и при всем пособии от других, ожидает помощи «оттуда». Вот это самое и выражает про­рок в словах: «оправданием Твоим научи мя». И я, говорит, обучаю себя в подвигах душевных и телесных, и другие меня учат и словом, и приме­ром,— но и то, и другое мало надежно и мало успешно. Ты Сам, Господи, научи меня всему, и укажи, что нужно делать, и дай уменье, как делать, и силу к тому подай. Как мастер, который берет к себе неуча и, обучив его, потом пускает от себя полным знатоком своего мастерства, на­стоящим мастером, так и Ты, Господи, возьми меня и обучи мастерству доброделания и угож­дения Тебе единому. Вот о чем просит пророк! Надежду же свою на умоление Господа и на получение просимого основывает на одной благо­сти Божией. Вся земля, говорит, исполнена мило­сти Твоей, Господи,— я ли один буду обделен ею? Уповаю, Господи, что не лишишь Ты и меня милости Твоей. Не богатства прошу себе, не чести и славы, а ищу только — научи меня, как благоугождать Тебе, верно исполняя все заповеди Твои. Если ты питаешь и неразумное животное, то усомнюсь ли я, что напитаешь и душу мою, созданную Тобою по образу и по подобию Тво­ему? «Милости Твоея, Господи, исполнь земля, оправда­нием Твоим научи мя».

В деле преспеяния духовного это ненадеяние на себя и на других и чаяние истинной помощи только от Господа есть расположение первой важности. Приступающий работать Господу обыкновенно много загадывает делать сам, и делает; но это делание не простирается далее обучения себя внешним порядкам благочестивой жизни, и много-много если на удержание грехов­ных в душе движений, настолько, впрочем, чтоб они не проторгались в слово и дело, как, напри­мер, гнев. Но надо еще насадить добродетели в сердце, а для этого исторгнуть оттуда страсти; надо поставить ум пред Господа и всегда пребы­вать с Ним; надо стать и душевно, и телесно во всем святым и непорочным, как подобает готовя­щемуся получить Царство Небесное, куда не войдет ничто нечистое. Кто же введет все это в душу? — Никто, как Господь благодатию Своею! Усердно начавший работать Господу скоро сам научается опытно, что сам собою он ни к чему недоволен (неспособен). Дальнейшие опыты утверждают его более и более в этом убеждении, и дело кончает­ся совершенною преданностию себя и всей учас­ти своей в волю Божию, с воплем сердечным: «ими же веси судьбами, спаси мя!»Такой же смысл имеют и слова пророка.

Опытные в таком делании говорят: когда страсть возбуждается и помыслы смущают душу, не борись сам, а зови Господа на помощь, и Он защитит тебя. Так это и бывает. Но как в одном случае, так и в другом, и во всяком; как в один день, так и во все, всегда и во всем ищи защиты у Господа, и Он не даст тебя в обиду врагам. Так и идет борьба со страстьми. А добродетели как вкореняются? Я, говорит апостол, «насадил, Аполлос напоил, а возрастил Бог (1Кор.3,6). Так было у коринфян; так бывает и со всяким. «Без Мене», говорит Гос­подь, «не можете творити ничесоже» (Ин.15,5). Стало быть, нечего и браться. Становись, и взывай: «оправдани­ем Твоим научи мя, Господи».

Святой Амвросий пишет: «Пророк того ради желает быть от Самого Господа научен оправда­ниям Божиим, что на земле трудно найти такого учителя, который ухитрился бы научать тому, чего сам не ведает. Потому-то он внутренним желанием устремляется к Тому учителю, Кото­рый один есть истинный Учитель; да и как человек может учить чему-либо истинному, когда сам он — ложь? И праведно Господь не велел кого-либо на земле нарицать своим учителем, по­тому что настоящий учитель один для всех. И как Давид мог бы другого искать учителя, когда сам сказал о Боге: «учай человека разуму»( Пс.93,10)? Учит же Бог и души просвещает, вливая в них свет ведения, когда ищут Его и отверзают уста сердца своего для принятия светлости небесной благодати. «Ищите, и обрящете» (Мф.7,7), толцы и в дверь Писания, и отверзется тебе, но опять не иным кем, как Богом Словом, о Котором читаешь ты в Апо­калипсисе, что Он, яко Агнец, отверз книгу, запе­чатленную печатями».

Стихи  65 — 72

Девятое восьмистишие идет под буквою «тет» — «брение».

Брение, грязь, есть, между прочим, и уничижи­тельное слово; так мы говорим иногда: с грязью смешать. Но есть и целительные грязи; и Гос­подь, сотворив брение от плюновения, помазал очи слепому и исцелил его. Брение в руках скудельиика дает в производстве разные изделия, годные на всякую потребу. Какую же мысль принять в руководство при размышлении о сем восьмистишии? — Можно взять и мысль о брении как о целительной грязи, и видеть в этом месте указание того, какие целительные средст­ва употребляет Господь для уврачевания душ, недугующих грехами; можно взять мысль о брении как о материале, из которого скудельник вы­делывает разные сосуды, и видеть в этом месте то, каким образом Господь, взяв души как брение, делает из них сосуды в честь. Обе мысли прила­гаются удобно; но, чтобы не путаться в наведени­ях, берем одну последнюю. В подобном значении слово «брение» употреблено и апостолом Павлом: «или не имать власти скудельник на прении, от тогожде смешения сотворити ов убо сосуд в честь, ов же не в честь?» (Рим.9,21). Как скудельник делает сосуды, подвер­гая брение разным операциям, так и Господь образует душу, подвергая ее разным воздействи­ям, внутренним и внешним. Эти образовательные в руках Господних средства суть духовные — благодать и слово Божие (стихи 65, 66) и вне­шние, по Божию устроению,— жизнь скорбная или счастливая (стихи 67, 68), и по Божию по­пущению, нападки людей небогобоязненных (сти­хи 69, 70). Указав это, пророк как бы сводит итог образовательных Божественных действий и обоз­начает, сколь успешно это действие (стихи 71, 72). Он говорит все о себе; но надо полагать, что в каждом отдельном случае он разумеет и особые лица. На себя же все сводит для того, чтобы чи­тающий, поняв, что к нему относится, тем же оборотом речи слово пророка мог относить и к себе. Восьмистишие это, очевидно, состоит в прямой связи с предыдущим. Там он показал, как греш­ник, все более и более вырываясь из уз греха, наконец, предает себя всецело в руки Господа, а здесь показывает, как Господь относится к такой душе, взяв ее, как брение. Пророк коротко кос­нулся духовного воздействия на душу, а раскры­вает больше то, как «Господь внешнею участию прибе­гающих к Нему способствует их внутреннему преуспея­нию». Так можно и выразить смысл этого восьми­стишия.

Стих шестьдесят пятый

«Благость сотворил еси с рабом Твоим, Господи, по словеси Твоему».

Кому прилично такое слово? — Обращенно­му благодатию Божиею от греха к добродетели. В его лице и говорит пророк: «Изведал я опытом благость Твою». «Наставленному в Божественных заповедях, говорит святой Афанасий, препо­дается урок быть не бесчувственным к благоде­яниям Божиим, так как он не освободился бы от греха и не был бы сопричислен к рабам Господ­ним, если бы не была тому виною Божественная некая благодать. Таков был святой Павел, кото­рый никогда не забывал великой милости Божией, явленной ему в его обращении к вере во Христа, и который не пропускал ни одного слу­чая прославлять благодать Божию, просветив­шую и хранящую его. Таковы и все надлежащимобразом пользующиеся таковою благодатию, ибо непамятование о сем означало бы, что они испали от нее».

Кто идет путем погибельным, тот сам вступа­ет на этот путь; никто не виноват тут, кроме его самого. По-нашему, и пусть бы шел; но благость Божия не может сносить того, что украшенный образом Божиим безобразит его чрез грех и чрез сообщество с врагами Божиими; потому Он раз­ными способами открывает себе вход в душу его, чтобы внушить ей опасность такого пути и дать восчувствовать ее: то внутренно воздействует Он чрез ум и совесть, то внешно, чрез слово Свое, чрез дивные дела Своего промышления, чрез примеры людей богобоязненных и чрез многооб­разное сплетение вразумляющих обстоятельств жизни. Всем этим останавливается грешник на пути своем и погружается в раздумье. Но и тут, когда начнет раздумывать, благодать Божия блю­дет возникающие добрые намерения и дает им перевес. Затем, когда выскажет человек реше­ние: «часть моя ecu, Господи: рех сохранити закон Твой» (стих 57), она воодушевляет его и преиспол­няет силою привесть в исполнение такое реше­ние. Когда начавший действовать в этом новом порядке жизни обратится вспять и припомнит, как все устроилось, то ничего не может сказать, кроме того, что «благость сотворил ecu, Господи, с ра­бом Твоим»;  погибать бы мне,  но вот благодать Твоя пробудила меня от беспечности, просветила слепоту мою, и извела меня «из рова страстей из брения тины» греховной (Пс.39,3). Слава долготерпению Твоему, Господи, не погубившему меня во время греховного моего безобразия! Слава милосердию Твоему, призвавшему меня на путь добродетели и научающему меня по силам моим угождать Те­бе! Слава благоснисхождению Твоему, несмотря на малость усердия моего, не бросающему меня и не дающему врагам моим снова возобладать мною! «Благость сотворил ecu с рабом Твоим!». Я не был рабом, или был и тогда рабом по долгу, но бежал от лица Твоего по своеволию и ходил в волях своих, свергнув благое иго Твое и совсем забыв о подработности Тебе. Но от лица Твоего куда убежишь?! Только враг до того ослепляет нас, что нам думается, будто не видит Бог; око же Твое все видит. Видело оно и меня на распутиях моих и во всех непотребствах моих; но не погнушалось снова возвратить меня на путь правый и из непотребного раба сделать потреб­ным, хоть сколько-нибудь начавшим угождать Тебе и хоть малое что делающим в дому Твоем по воле Твоей. «Благость сотворил Ты, Господи, со мною», сотворив меня снова рабом Твоим!

«Благость сотворил ecи, Господи, со мною по словеси Твоему». Какое же это слово? — «Живу Аз», глаголет Господь, «не хощу смерти грешника, но еже обратиться нечестивому от пути своего, и живу быти ему» (Иез.33,11). И то уже благость, что есть такое обетование, ибо грешник, пока грешит, дерзости его и самонадеянности предела нет, а когда бывает пойман закон­ным Владыкою своим, и глаз к Нему не смеет показать. Не будь такого сильного обетования, враг всех успевал бы ввергать в отчаяние. Толь­ко на него опираясь, наперекор страшливости своей, приступает грешник к Господу. К успоко­ительной же благонадежности восходит уже пос­ле того, как удостоится милостивой встречи и приятия от Отца Своего Небесного. Воспоминая это, пророк и исповедует, что точно Господь со­творил благость с рабом Своим по словеси Свое­му, совершенно так, как обетовал, вполне соглас­но с тем.

Стих шестьдесят шестой

«Благости и наказанию и разуму научи мя, яко заповедем Твоим веровах».

Ты позвал меня от греха на путь заповедей Твоих; я уверовал, что действительно нет другого пути, кроме пути заповедей Твоих, и вступил на него. Дополни же дело благости Своей, научи меня как идти сим путем, чтобы шествие мое бы­ло благоугодно Тебе: «благости и наказанию и разу­му научи мя»,«благости, объясняет Зигабен, то есть любви к братиям моим, — наказанию, то есть искусству в деятельной добродетели (благоразу­мию),— разуму, то есть ведению Божественных вещей или совершенству созерцательному. На­учи меня так, чтобы я обладал этими качества­ми».

В первом стихе сказано о принятии покаяв­шегося в школу Божию; здесь же представляется программа образования. Все показанные предме­ты указаны в слове Божием: изучай это слово и узнаешь их. Но пророк ищет от Господа науче­ния, потому что обучение себя словом Открове­ния есть только внешняя наука; созидание же и образование внутреннего человека совершается под действием слова невидимою благодатию Божиею, потому он и молится; Сам, Господи, приди и привей к душе моей эти качества, чтобы, дей­ствуя по ним, я действовал не как по уставу написанному, а сам из себя, словно мне и свой­ственно было так действовать.

«Научи»:я готов все слушать и все делать, как внушишь,— только научи; так как я знаю, что ничему не научишься, если не станешь учиться; но знаю, опять, и то, что нельзя научиться, если не учат. «Может быть, толкует это место блажен­ный Августин, я окажусь и непонятливым в чем-либо, но Ты, как некогда ученикам Своим отверз ум разумети Писания, отверзи и мой ум. Может быть, и пойму иное, но не буду уметь делать, так Ты научи меня «творити волю Твою» (Пс.142,10). Может быть, будет и уменье делать, но не будет доставать усердия к деланию; так вдохни же Ты в меня благую любовь, источник усердия на всякое доб­ро, чтобы земля сердца моего всегда износила благой плод в угодность Тебе. «Се душа моя, ят земля жаждущая» (Пс.142,6), жаждет поучения Твоего».

Научи меня «благости».«Молится, продолжает блаженный Августин, чтобы Бог вдохнул любовь к добру, сладкую, охотную, или, говоря прямее, да даруется от Бога любовь к Богу, и ради Бога любовь к ближнему». Этим желается созидание внутри всего нравственно-религиозного строя, угодного Богу. Это верх обучения Божия. В ком водворится любовь, того уже нечему учить. Она сама далее все поделает.

Научи «наказанию».Люди не наказанные (не наставленные), зна­чит неразумные люди. Стало быть, наказание есть разумность действования, или уменье надле­жащим образом действовать, мудрость практичес­кая. Она определяет место, время, средства, соот­ветствие лицам и всем другим соприкосновенностям дел, чтобы всякое дело являлось прекрас­ным, как прекрасное изделие искусного художни­ка. Любовь — дух жизни, наказание — внешнее ее благообразие.

Научи «разуму»,то есть ведению таинств веры. Как взошедшее солнце освещает все на земле и всю атмосферу делает светлою, так и ведение Божественного освещает всю область ума и все сущее и бывающее делает ясно светлым. Свет­лость дает вкусить радость жизни, прогоняет сон и поднимает на дело и делание. Освещенные предметы сами манят к себе и сами же дают понять, с какой стороны подойти к ним. Оттого все видящий светло не может быть недеятель­ным. Умственная же темнота, напротив, подсека­ет энергию, и если она подвигается натуральным побуждением, то действует тогда, как нечто при­шлое. Свет ведения в жизни так много значит, что без него жизнь не может быть успешною. Потому-то хоть это поучение стоит и позади дру­гих, но на деле оно всегда впереди.

Указанное здесь обучение происходит духов­ным образом. Оно почерпается из слова Божия, прививается Божиею благодатию к сердцу того, кто все познанное обращает и в дело. Основа же обучения — вера. Если ученик не верит учителю, то и азбуке не выучится. Тем более духовной жизни нельзя научиться, если приступишь к этому не с полною верою, что это заповеди Божий, что они ведут к Богу, делают благоугодным Ему и прямым путем приводят к наследию вечного блаженства. Только неколеблющаяся вера во все это поддерживает усердие к обуче­нию и дает крепость и силу довести его до конца.

Стих шестьдесят седьмой

«Прежде даже не смирити ми ся, аз прегреших, сего ради слово Твое сохраних».

С этого стиха и далее изображается Божие обучение со внешней стороны. Тут говорится об обучении чрез скорби, беды и лишения; в следу­ющем же стихе — чрез счастливое течение жиз­ни. «Здесь, как объясняет Зигабен, говорит про­рок: прежде, чем подвергся я злостраданиям, гре­шил; но, нагрешив, привлек наказание и смирен им. Будучи же вразумлен этим, я образумился, и начал хранить закон Твой, и храню, чтобы, согре­шив, опять не подвергнуться смирительному на­казанию».

Святой Афанасий пишет: «Будучи предан бе­дам за прежние мною содеянные грехи, доведен я до смирения, претерпев это по праведному суду Божию. Посему-то, подвергшись врачеванию, про­шу научить меня и привести в познание, что сми­рение, до которого доведен я, служит к пользе и к вразумлению моему».

Вот слово и блаженного Феодорита: «Сам я, говорит пророк, навлек на себя наказание; в оп­ределении о моем наказании нет ни малейшей несправедливости; за грехом последовало нака­зание, за наказанием хранение законов. Был я болен, потерпел от врача сечение, и стал здоров».

«Виждь благость Божию в непощадении, взывает святой   Амвросий. Наказывание  есть признак любви, а не отвержения. Благ Господь во всем, и когда прощает кающегося, и когда наказывает грешного: «егоже 6о любит Господь, наказует» (Евр.12,6). Пророк говорит как бы так: наказание на время казалось мне горьким, но оно принесло благой плод — воззвало меня от греха: «наказуя наказа мя Господь, смерти же не предаде мя» (Пс.117,18). Отсю­да всякому, кого смирят обстоятельства, вот ка­кой урок: «не стыдись сознать вину свою и ис­правиться, и затем блюдись, чтобы не согрешить опять».

Пророк указывает только на то, как скорби и лишения обращают на путь добродетели. Опыты того, что так действительно бывает, повсюдны. Но они же в руках спасающего нас Промысла Божия служат иногда верным, а нередко и ис­ключительным средством и к тому, чтобы дер­жать на этом пути и возводить исправляющегося к возможному совершенству. Пророк и не говорит, чтобы смирившие его обстоятельства измени­лись, когда он начал хранить слово Божие, а только указывает, какую произвели они в нем пе­ремену. Для иного путь тесный и прискорбный есть самый надежный страж добродетели, да, мо­жет быть, и для большей части из нас. Недаром же ревнители нравственного совершенства, по зре­лом обсуждении дела, находят, что гораздо лучше, оставя все, вести жизнь среди прискорбных лишений. Если человеческое благоразумие так находит, то не тем ли более Божественная пре­мудрость? Или не потому ли человеческая муд­рость так поступает, что следует внушениям Божиим, или примерам Божеских распоряжений в устроении участи усердно работающих Ему? Послушаем на этот предмет наставление свя­того Павла: «Сын мой, не пренебрегай наказания Гос­подня, и не унывай, когда Он обличает тебя. Ибо Господь, кого любит, того наказует бьет же всякого сына, которого принимает. Если вы терпите наказа­ние, то Бог поступает с вами, как с сынами; ибо есть ли какой сын, которого бы не наказывал отец? Если же остаетесь без наказания, которое всем обще, то вы незаконные дети, а не сыны. Притом, если мы, будучи наказываемы плотскими родителями нашими, боимся их, то не гораздо ли более должны покориться Отцу духов, чтобы жить? Те наказывали нас по своему произволу для немногих дней, а Сей для пользы, чтобы нам иметь участие в святости Его. Всякое наказание в настоящее время кажется не радостию, а печалию; но после наученным чрез него доставляет мирный плод праведности. Итак, укрепите опустившиеся руки и ос­лабевшие колена, и ходите прямо ногами вашими, дабы храмлющее не сокрушилось, а лучше исправилось» (Евр.12, 5-13).

Стих шестьдесят восьмой

«Благ ecи Ты, Господи, и благостию Твоею научи мя оправданием Твоим».

Для одного скорби вразумительны, а другого они могут ожесточить. Такого скорее образумит неожиданное счастие, чем какие-либо потери. Вот такого-то человека и берет здесь пророк и, как бы опасаясь, чтобы скоро не последовал удар свыше, молится: не наказывай, но, яко Благий, благостию Твоею научи меня!

И в медицине не все лекарства горьки и не все пластыри рвут или жгут: есть лекарства сладкие, есть пластыри, приятно действующие. Хороший врач, когда видит, что без ущерба лечению может пользовать без боли, всегда изби­рает последнее и сам по себе, а тем более когда о том его просят. Не тем ли более поступит так сердобольный Отец наш Небесный, Который луч­ше всех видит, что кому благопотребно? «По­смотри на врача, говорит святой Амвросий, то горькие употребляет он лекарства, резания и прижигания, то приятные и не производящие ничего болезненного. Но когда больной по сво­ему темпераменту не может сносить болезненно­го лечения, то долг врача избегать горьких меди­каментов или так составлять их, чтобы горькое было скрываемо в приятном. Так действует и Господь на нас, врачуя наши нравственные не­мощи».

Нас часто смущает вопрос: отчего неравна участь людей? — Никто еще не умудрился объяс­нить этого до осязательной очевидности в част­ностях. Но общий закон промышления Божия в этом отношении ясно открыт в слове Божием, и притом самый утешительный. Богатство и бедность, слава и безвестность, преобладающее господство и смиренное послушание, и все прочее, чем испещрен быт человеческий на земле, суть в руках Божиих нравообразовательные средства. Что кому лучше идет в этом отношении, то ему и подается. Лучше светлый быт — подается свет­лый; лучше низкий — подается низкий; лучше средний — средний и дается. И никак нельзя вступить в спор: вон тому как хорошо, а он меж­ду тем вовсе не так-то исправен. А почему ты знаешь, — может быть, если умалить его благосо­стояние, он станет еще хуже? Равно нельзя го­ворить: вот если б тому-то посчастливилось, сколько бы было от него добра! А знаешь ли, что если улучшится его состояние, он сам станет лучше? Всякому дана такая участь, в которой одной он и может делать наибольшую сумму добра. При другой участи он не может столько делать, а изменить ее на худшее или на луч­шее — значит ввергнуть его в зло существенное. Цель бытия нашего на земле — нравственное совершенство, для должного приготовления себя к вечности.   Все сюда и  направлено Господом.

Полная разгадка разнообразия участей наших будет там. Там все увидят, как все хорошо было устроено, а здесь мы живем пока во тьме. Разум­нее всех тот, кто, всецело предав участь свою и всех людей в руки Господу, держит себя спокой­ным в отношении ее неравностей.

Есть сказание, как один жил трудами рук своих и все, что вырабатывал, раздавал бедным, удерживая на свою долю лишь столько, сколько нужно на прожитие; на утро ничего не сберегалось. Кто-то из богоугодных людей, видя, как он благотворит, подумал: что если б ему достаток, сколько бы наделал он добра! — и стал молиться, чтобы Бог послал ему довольство. Послал Бог; но тот, сделавшись богатым, не только не стал помогать бедным, но и гнал их от себя с ожес­точением. Увидев это, он опять помолился, чтобы Господь лучше возвратил его в прежнее труже­ническое житье. Господь и возвратил, и тот опять начал жить по-прежнему, делясь тем, что добы­вал, с бедными. В этом же роде были бы и все другие поправки участей людских, какие мы придумываем иногда с нашим благоразумием и пра­восудием.

То же и относительно изменений в участях: иному лучше постоянно ровное состояние, иному то повышение его, то понижение, а иному одно­кратное изменение из лучшего в худшее или из худшего в лучшее.   Иов то  в  высшей степени  счастлив, то крайне несчастлив, то опять счаст­лив; Авраам всю жизнь живет в полном доволь­стве; Иосиф из раба делается правителем целого царства; Саул бедственно кончает жизнь и для всего рода своего полагает конец царскому вели­чию.

Так действует Господь не потому, что имеет власть и силу изменять участи людей, а потому, что так действовать лучше всего для них самих, для их последних целей. А так как и счастием ведет Господь к добру, то очень уместна и мо­литва: «благостию Твоею, Господи, научи мя оправдани­ем Твоим».

Стих шестьдесят девятый

«Умножися на мя неправда гордых, аз же всем сердцем моим испытаю заповеди Твоя».

Стих этот и следующий показывают, как спо­собствуют совершенству нравственному людские напраслины. В руках Божиих и они обращаются в орудия для образования человека и обучения его добру.

Спаситель сказал святым апостолам, а в лице их и всем верным, что Он изъемлет их из мира и что за это будет ненавидеть их мир. Если бы, говорит Он, вы от мира были, то мир любил бы вас, как свои исчадия; ныне же, поелику Я изъял вас из мира, то мир вас не перестанет нена­видеть. Так это всегда и бывает: входит ли в соприкосновение с людьми века сего ревнитель о богоугождении, или нет,— одна известность о том, что он таков, отвращает от него живущих в самоугодии. И это понятно: он обличает их со­бою. Они не могут отрицать, что и сами должны бы быть такими же, как и он; но терпеть не могут, когда напоминают им о том. Да и он хоть ничего не говорит им, но мысль о нем, а тем более присутствие его растревоживает их совесть, кото­рая начинает их точить; значит, он и виноват. Без встреч неприязнь к нему глухо ходит по сердцу; но при первой встрече обнаруживается недоброхотством и желанием мешать во всем и вредить ему; желания обращаются в дела, и чем дальше, тем больше. Без вины виноватый богобо­язненный человек со всех сторон осыпается уко­рами, напраслинами, обидами, оскорблениями. Не может этого он не видеть, и хоть благодушно терпит, но перед Богом праведно свидетельствует, что умножилась на него, и все более и более умножается неправда людская.

«Умножися».Пророк не жалуется, а только свидетельствует о том с тем, чтобы сказать: они свое, а я свое. «Чем усерднее кто работает Гос­поду, говорит святой Амвросий, тем более воз­буждает к себе врагов, как тот мужественный бо­рец, который вызывает против себя множайших соперников, чтоб, одолев их, стяжать светлейший венец правды».

«Неправда». То-то и воодушевительно, что не­правда. Что вы терпите скорби, говорит святой Петр, об этом не тужите много. Об одном только заботьтесь, чтоб это не было по вашей какой-либо вине. Если же страдаете только за то, что ревностно служите истинному Богу, то радуй­тесь. «Аще укоряеми бываете о имени Христове, ближени есте: яко славы и Божий Дух на вас почивает. Понеже приобщаетеся Христовым страстем, радуйтеся, яко да и в явление славы Его возрадуетеся веселящееся» (1Пет.4,13-14).

«Гордых».Пророк называет гордыми вообще жи­вущих в богозабвении, не хотящих знать запове­дей Божиих, но вместе с тем сильных земли, дер­жащих в руках своих какую-либо власть, или знатных и богатых. И в обыкновенных грешни­ках, при плохой внешней их обстановке, гордость есть главная причина греха, а тем более у таких, которые почему-либо выше других. Зазнается человек, и забывает Бога, и начинает презирать закон Его. Затем уже нелюбы ему и все люди богобоязненные и строгие исполнители заповедей Божиих. Но как бы они ни злились, а я «всем серд­цем испытаю заповеди Твоя».«Как бы ни множилась неправда, изъясняет блаженный Августин, любовь моя к заповедям Твоим не иссякнет. Так говорит тот, кто в сладость поучается в оправданиях Божиих. Сладки ему заповеди Божии, и он исследует их с любовию, чтобы познанное делать и делая познавать; потому что познанное совер­шеннее познается, когда исполняется делом».

«Испытаю» —буду исследовать и углубляться в значение Твоих заповедей, чтобы понять их во всей широте воли Твоей, выраженной в них, не обсекая их и не сокращая потому только, что встречаю препятствия и что это противно сынам века. Как познаю, так и исполнять буду, то есть буду показывать опыты исполнения заповедей Твоих в совершенстве, пред лицом врагов Твоих и всякой правды, ненавидящих и меня. На то себя определяю, чтоб быть всегда верным запове­дям Твоим, не принимая в расчет противодей­ствия тому гордых; даже учиться у них буду, ибо то должно быть и есть настоящая воля Твоя, против чего они более восстают. И буду еще учиться из того, что стану придумывать, как бы, несмотря на их противление, всегда приводить в исполнение дела, угодные Тебе.

Стих семидесятый

«Усырися, яко млеко, сердце их, аз же закону Твоему поучихся».

Что вышло из умножения неправды гордыми и из верности заповедям человека богобоязнен­ного? — У тех сердце ожестело или отолстело, а этот вполне обучился закону Божию.

«Усырися сердце»,ожестело как сыр. Молоко, сгу­стившись и ожестевши, становится сыром, так и сердце гордых, по природе мягкое, жестеет от неправды. «До того простерли гордость, говорит святой Афанасий, что сердце в них стало, как сыр». «Это сходствует, пишет Феодорит, с проро­ческим изречением: «одебеле бо сердце людей сих, и ушима своими тяжко слъшаша, и очи смежиша» (Ис.6,10); сходствует и с тем, что в книге Исхода сказано о Фараоне: «ожесточися сердце Фараоново» (Исх.8,19). Посему пророк и говорит: они имеют сердце упорное, и сами претворили мягкость его в грубость, подоб­но тому, как сгущают и усыряют молоко, а я таял, поучаясь закону Твоему». Значение этого одно и то же — упорное противление Богу и Божиим порядкам: «уты, утолсте, разшире, и забы Бога создавшаго его» (Втор.32,15).«Сердце святых, говорит святой Афанасий, утончено, а сердце гордых утолщено». Так бывает с бедным сердцем человеческим потому, что не в ту сферу вводит его неправда, в какой ему следует быть по естеству; вот оно и сжимается. «Молоко, пишет святой Амвросий, по природе своей чисто, приятно на вид и подвижно, а когда портится, то закисает. Так и сердце че­ловеческое по природе чисто, мягко, тепло, но, когда примешается в него порок, оно хладеет, жестеет и мрачится. Молоко, окисши, сседается и уже не имеет свойственной ему приятности; так и человек, пока не поврежден неправдою, бывает приятен  в  словах   и  в  обращении, но когда уклоняется в неправду — изменяется, ибо иным становится сердце его. Неправда сжимает его, и, вместо приятного доброхотства, оно исполняется горечью недоброжелательства. Так усыряется сердце гордостию и неприязнию, когда естествен­ную его кротость, источающую доброту, повреж­дают закваскою злобы и лукавства».

Жестеет сердце с первых опытов неправды и потом все более и более ожестевает; конец это­го — состояние ожестения. В противоположность сему у богобоязненного под действием неправд созревает обученность закону, подвижность на всякое добро и твердость в доведении начинае­мых добрых дел до конца. А так как он не по чувству только долга стоял в добре, но всем сердцем, по любви к нему, и наипаче к Тому, Кто дал закон, то, чем больше он устаивает в нем, несмотря на ожесточенное сопротивление тому, тем теплее согревается сердце любовию, тем оно мягче, и человек сердечнее. Сам он всегда тепл и вокруг себя распространяет теплоту.

Пророк говорит: «поучихся»,научился, узнал, все обсудил, или делом изучил, и знаю твердо, содер­жа то в сердце. Что ни встретилось бы мне, нет нужды ломать голову, чтобы усмотреть, как лучше поступить: само сердце мне то скажет. Как из порочного сердца, по слову Господа, при разных встречах исходят помышления злые, так и из сердца  доброго  исходят  помышления  добрые, указывающие, какое добро и как следует сделать в тех или других обстоятельствах. «Поучихся» — напоминает слово апостола о чувствах, обучен­ных в рассуждении добра и зла. Таким образом, оправдывается самым делом то, что неправда гордых, устремляемая, по попущению Божию, на боящихся Бога и хранящих закон Его, есть, по Его промыслительному устроению, школа для обучения сих последних в добре. И пророк, говоря, что научился, свидетельствует, что цель обучения достигнута, что школа эта действи­тельно доводит поступающих в нее до того, что требует изучения и для чего они вводятся в нее.

Так-то в жизни все зависит от того, с каким духом встречают бывающие случайности. Ни од­на из них, по природе своей, не ведет к злу: зло от произволения. Что вредного для Иосифа сде­лала жена Пентефриева? — Ничего. Она только в большем блеске явила его целомудрие, а дру­гие сами напрашиваются на грех. Будь тверд; и внешние случаи, могущие ввести в грех, не толь­ко не повредят тебе, а, напротив, послужат к большему утверждению тебя в добре. Одна устойчивость проложит дорогу к другой, и так далее. В конце добудется стойкость в доб­ре — не легкая, а любовная, сердечная, привлекающая.

Стих семьдесят первый

«Благо мне, яко смирил мя ec, яко да научуся оправданием Твоим».

Как успешно окончивший курс в каком-либо заведении изъявляет сердечную благодарность обучавшим его, так и пророк, прошедши Божию школу нравственного обучения горестями жизни и напраслинами людскими, благодарит Бога, введ­шего его в этот скорбный путь обучения и проведшего чрез него с успехом. Когда говорит: «яко да научуся»,то указывает не цель Божию в смирении его, а свидетельствует о достижении ее. Мысль у него такая: ввел меня Господь в эту школу, чтобы научить; я прошел этот курс, и те­перь, слава Богу, научен; иначе не научиться бы мне.

Святой Афанасий пишет: «Пророк как бы так говорит: благодушествую в немощах, в оскорбле­ниях, в нуждах, в гонениях, в теснотах, только бы явиться достойным оправданий Твоих, ища того, чему иначе и научиться невозможно».

«Пророк, говорит Феодорит, восписует врачу благодарность за жестокие врачевства, дознав, что ими возвращено здоровье». Господь мог бы обучить и не вводя в лишения и скорби, но того требуют правда и благость. Грешник, кающийся и исправляющийся, то есть обучающийся запове­дям, идет из области греха противоположно тому, как погружался в нее. Возлюбив грех, набрал он себе греховных навыков и привязался ко множе­ству вещей, удовлетворяющих этим навыкам. Такие вещи ценны в очах его. Господь снимает с них эту призрачную ценность отнятием их, пока­зывая делом, сколь они ничтожны и сколько гре­шат, действуя в угождение людям. За это и от­плачивается он, покаявшись, перенося благодуш­но напраслины от людей,— иногда даже от тех, которым прежде угождал. Лишения и напрасли­ны — это очистительный путь.

Припомним и тактику врага, который всюду встревает и с своим злоумышлением. Пока у кающегося и исправляющегося еще не испари­лись сочувствия к предметам страстей, до тех пор он надеется возвратить опять к себе бежав­шего из его области, возбуждая злые помыслы и пожелания. Но когда сочувствие это иссякнет, и в сердце водворится трезвенность и чистота тогда этот способ соблазнения уже не подает ему никакой надежды на успех. Он обращается к другому: не успел увлечь в похоть, ну так ус­трою дела так, чтобы увлечь его в ненависть. Для этого он поднимает против своего нелюба людей, подручных себе; и вот начинают они осыпать его оскорблениями, насмешками, обидами, притеснениями, гонениями, всякими неправдами, даже сами не понимая иногда, для чего так делают. Но труженик, понимающий, откуда все это исходит и с какою целию, все терпит благодушно, и, как бы ни были чувствительны напраслины, всячески старается не впасть в неприязнь к кому-либо и не дать, таким образом, врагу восторжествовать над собою и не лишить его плода и всех преж­них трудов, подъятых в борьбе с похотию. Сам Господь, попускающий такие искушения, помогает ему устоять. Тогда враг перестает бороть его и с этой стороны, видя, что нападения его готовят труженику только венцы, а его злоумышлениям не пособствуют. Когда враг отстает, тогда и люд­ские напраслины прекращаются: иные примиря­ются с ним, иные оставляют его в покое, отстра­няясь от него.

Такой ход дела повторяется всюду. Оттого мы видим в писаниях отеческих указания, что когда кто подвергается напраслинам от людей, то значит, что он возводится на высшую степень со­вершенства. Прошедший эти испытания является очищенным, как золото в горниле, и сияет светлостию боголюбезного нрава, смирением, сокру­шением, кротостию, правотою, милостивостию, чистотою, миролюбием и миротворением. Он есть один из числа тех, о коих свидетельствует святой апостол: «иже Христовы суть, плоть распята со страстми и похотми… на таковых несть закона» (Гал.5,23-24);потому что он не совне им предписывается, а является в них самих, водворенным в сердце их.

Стих семьдесят второй

«Благ мне закон уст Твоих, паче тысящ злата и сребра».

Это и есть то совершенство, с которым труже­ник исходит из горнила искушений, как указано перед сим. Благ ему закон, потому что он весь им проникнут; ни мысль — движения, ни жела­ние — стремления, ни сердце — сладости вне за­кона не имеют, а все в нем вращаются. Ум на­ходит в нем удовлетворительное решение всех своих вопросов, сердце — удовлетворение всех вкусов, воля — достижение всех желаний. Вот потому-то он и благ, что дает высшее благо, какого только может желать человек, именно — покой духу. Апостол, в Послании к филиппийцам, объясняет, почему это так: «прочее», говорит он, «братие моя, елика истинна, елика честна, елика пра­ведна, елика пречиста, елика прелюбезна, елика доброхвална, аще коя добродетель и аще коя похвала, сия помышляйте… сия творите; и Бог мира будет с вами» (Флп.4,8-9).

Закон есть выражение воли Божией. Если законом полно все внутри, значит, волею Божиею полно; элемент Божеский принят внутрь и срастворен со всем существом человека. Он и слу­жит проводником для вселения внутрь Бога, и приготовляет Ему достойное жилище. И вселяет­ся любообщительный Бог; а где Бог, там все же­ланное и превожделенное.

И строгого обучения, о котором поминалось впереди, у Господа цель та, чтобы, очистив душу, приготовить себе жилище в ней. Еще в создании по образу и подобию Своему Он назначал ее для этой цели, но падение расстроило дело. Оно при­внесло в нас нечистоту страстей, отдаливших Господа. Сделалось невозможным войти Ему в общение с душою, пока в ней страсти; надо преж­де их изгнать, а изгоняются они принятием и сращением с душою противоположных им запо­ведей. Затем, как сделанная из железа вещь бы­вает мягка, ненадежна к делу, пока не закалится, так и душу, приявшую все заповеди, закаливает Господь в горниле всесторонних искушений, из которого выходит она уже не только хорошо об­деланною во всех частях, но и твердою, проч­ною,— является то есть благонадежным сосудом для вмещения Господа. Он и вселяется. «Блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят» (Мф.5,8) — узрят не вне, пред собою, а в себе, у себя дома. Это благо дает закон; оттого и благ он.

«Паче тысящ злата и сребра». Под словами золо­то и серебро здесь представляются все блага мира сего, а «тысящи» — их количество бессчетное. Собери, говорит, бессчетное множество благ мира; они все ничто для меня сравнительно с законом уст Божиих. И не думайте, чтобы в этом выраже­нии была какая-нибудь натяжка.  У вкусивших посредством верности закону, колико благ Гос­подь, все другие блага возбуждают не сочувствие, а отвращение. Есть вещи, которыми мерзит чело­век; и что испытывает он, встречаясь с такими вещами, то испытывает и вкусивший Господа при встрече с благами мира,— не как дела рук Божиих, а как предметов, предлагаемых в противо­вес закону Божию. Иной, может быть, подумает: ну, это уж слишком. Нет, не слишком; но и это сравнение еще мало для пояснения того, как от­носится сердце, вкусившее благо закона, к тыся­чам злата и сребра. Отчего иной с такою же жадностию раздает все, с какою никто другой не собирает? — Оттого, что он со всем рассчитался; все для него чуждо, все это сор, который надо разметать. А в заключение всего и жизнь, самое дорогое достояние свое, отдает он за закон уст Господних; и все оттого, что и сердцем, и мыслию, и сознанием он уже не на земле, а в другом мире, куда и стремится, сбросив эту бренную одежду, мешающую ему быть лицом к лицу с Господом. Это, впрочем, естественное течение развития ду­ховной жизни; имеющие ее и в начатках легко понимают это, так как требование духа с самого начала ударяет на такое расположение. Но в совершенстве оно является на последних сте­пенях развития духа, под действием Духа Божия.

Стихи  73 — 80

Десятое восьмистишие идет под словом «иод»«рука».

Рука — символ всемогущества Божия. Все со­творил, все и содержит Он в деснице Своей и о всем промышляет. Этому соответствует содержа­ние сего восьмистишия. Помянув о сотворении себя Богом и даровании разумения к исполне­нию своего назначения (стихи 73, 74), пророк далее молится, чтобы Господь улучшил и вне­шнюю участь его к славе богоугодной жизни. Праведно, говорит, Ты, Господи, смирил ме­ня (стих 75); но буди милость Твоя ко мне и ще­дроты Твои да приидут на меня, во-первых, по словеси Твоему (стих 76), во-вторых, да жив буду (стих 77), в-третьих, да постыдятся гордии (стих 78), в-четвертых, да обратятся ко мне боящиеся Тебя (стих 79). Но главное, устрой, да будет сердце мое непорочно в оправданиях Тво­их (стих 80).

Это восьмистишие, по содержанию, очень сход­но с предыдущим, ибо рассматривает жизнь нрав­ственную в том же отношении.

Стих семьдесят третий

«Руце Твои сотвористе мя, и создаете мя: вразуми мя, и научуся заповедем Твоим».

Пророк поминает о творении не затем, чтоб излагать этот предмет, а чтобы в сем действии Божием получить подкрепление молитве своей о помощи Божией к нравственному преуспеянию своему. Я Твое создание, Господи; а Ты создал меня не за тем, чтобы я погибал, но чтобы удостоился вечного блаженства. А так как для этого необходимо исполнять волю Твою, выра­женную в заповедях, то вразуми меня и научи, как это сделать.

Поминанием о творении пророк приводит на мысль последнюю цель человека и в указании на нее дает побуждение к богоугодной жизни. Чело­век создан по образу Божию и подобию для того, чтобы жить богоподобно и чрез богоподобие стать в живое общение с Богом. Благ Господь — будь и ты благ; долготерпелив Господь — терпи и ты; праведен Господь — блюди правду и ты; истинен Господь — возлюби истину и ты; кроток и смирен сердцем Господь — будь таков и ты; милует Господь — прощай и ты; словом, каким благоволил явить Себя Господь, таким будь и ты. Потому-то и сказано: «будьте совершенны, как Отец ваш Небесный совершен есть» (Мф.5,48).Но если собрать все эти свойства Божий и, соответственно тому, выра­зить нашу обязанность подражать им, то полу­чится весь круг заповедей Божиих. Таким обра­зом, и выходит, что жить в богоподобии значит жить по заповедям Божиим. Пророк и говорит прямо: «вразуми мя, и научуся заповедем Твоим».        

«Вразуми, и научуся». Ты дал мне разум, Господи; но разум не источник истины, а сила, приемлющая истину. Видеть все, чему как должно быть он не может; но он способен уразуметь все, что откроет ему Твоя премудрость. Таким Ты создал его; таков он и у меня: вразуми же меня; вложи в ум мой разумение всего того, что нужно к ис­полнению заповедей Твоих, то есть вложи и самое познание заповедей с признанием их неот­ложности, и твердое намерение жить по ним. Тогда я самым делом научусь, как исполнять их и опытом познаю, сколько жизнь по ним блажен­на и как прямо ведет она меня к последней цели моей.

«Пророк, рассуждает святой Амвросий, начи­нает речь, выставляя себя делом рук Божиих, чтобы удобнее приклонить благоволение Творца к творению Своему; ибо хотя материя для наше­го тела взята из брения, хотя мы и плотию обложены, костьми и жилами сшиты, но никто не усомнится, что человек есть наилучшее творение Божие. Посмотри на одно устройство тела, и найдешь, что ничего не может быть красивее и благоустроеннее его. Впрочем, формы членов телесных превосходны и у других животных, но кроме того в них нечего похвалить; а чело­век превосходен не тем, что видимо, а тем, что невидимо, что, содержась в теле смертном, пред­назначено для вечности, что, пребывая и в земной гостинице, жительствует на небе и состоит в жи­вом союзе с Богом. Посему Соломон праведно воззвал: «велика вещь человек» (Притч.20,6), ибо он есть истолко­ватель Божественного миротворения и подража­тель Богу. Затем и сотворен был человек после того, как уже были благоустроены небо и земля, и   притом   не   словом: «да будет»,   но   по  некоем Божественном совещании: «сотворим человека по об­разу Нашему и по подобию» (Быт.1,26).  Бог начинал как бы особый некий труд не потому, чтобы для Него не то же было — сотворить великое, как и малое, но для того, чтобы показать особенность человека. «И вдуну в лице ею дыхание жизни» (Быт.2,7). Внемли же себе, человек, и устремляйся к Тому, дыханием Коего вдохновен ты. Познай, чем ты велик, и возревнуй быть в том великим. Земное в тебе не так вели­ко, но велико то, что носит в себе образ Божий. Неизреченно велико это преимущество! Смотри же, блюди и не погуби великого дара сего. Как это сделать, учит тебя пророк, молясь и тебя поу­чая молиться: «вразуми мя, и научуся заповедем Тво­им».  Сознавая себя духовным, он просит дара, первого между дарами Духа,— духа премудрос­ти и разума, не для того, чтоб исследовать небо и землю, но чтобы точно уразуметь волю Божию и верно исполнять ее».

Стих семьдесят четвертый

«Боящийся Тебе узрят мя, и возвеселятся, яко на словеса Твоя уповах».

«Я буду поводом к веселию для благочести­вых, говорит пророк, потому что я на Тебя упо­вал и достиг конца, соответствующего сему упо­ванию». Так объясняет это место Феодорит. «Пророк научает, говорит святой Афанасий Ве­ликий, что не один он примет сие дарование (то есть что, будучи вразумлен, научится заповедям Божиим), но что будет оно простерто на всех боящихся Господа; ибо (научившийся запове­дям) одним только благочестивым приятен, ощу­тительно познаваемый ими и в слове, и в предна­чертаниях премудрости, которою он обладает; для других же тяжело и видеть его, потому что жизнь его не похожа на жизнь других и различ­на от стезей их. Потому он и говорит: «возвеселят­ся, яко на словеса Твоя уповах»».

Получив вразумление от Господа, пророк на­деется, что, с помощию Божественной мудрости, хорошо научится жить по заповедям Божиим, явится то есть совершенным в нравственном от­ношении. Теперь говорит, что все богобоязнен­ные, увидев его таким, возвеселятся. Чему же? — «Яко на словеса Твоя уповах»,или тому то есть, что хорошо я сделал, возложив упование на словеса Твои, вседушно предавшись им и в совершенстве их  исполнив,— или   тому,   что  я   не   напрасно уповал, но достиг того, чего надеялся. То или другое — все одно. Удар мысли не на этом, а на том, что богобоязненные, увидев его нравственное преспеяние, возвеселятся. Пророк Божий не осо­бится, но сознает себя состоящим в союзе со все­ми богобоязненными, которых обыкновенно инте­ресует не свой только личный успех, но более всего — успех других, ревнующих об угождении Богу. Славу Божию и славу богоугодной жизни видят они в том, что жизнь богоугодная процве­тает, что число лиц, живущих по Богу, множится и что всякий, начавши дело свое, доводит его до конца, не останавливаясь на полдороге.

Но, выставляя это пред Господом для умоления Его о помощи себе, он дает разуметь, что и Самому Господу приятно видеть такое общее сорадование успехам в доброй жизни. Господь создал нас на радость; «нечестивому же несть радоватися» (Ис.48,22), радуется только богобоязненное благоче­стие. И вот Господь, видя, как расширяется такое радование, утешается тем, ибо это значит, что цель Его в творении достигается. На небе — лики ангелов присно радуются в общем своем составе; на земле по их примеру и общество лю­дей богобоязненных так же радуется общею радостию. Радость жизни разливается всюду. Пророк умоляет Господа тем утешением, которое Он имеет, видя радость богобоязненных.

Из этого видно, что не одно сознание живого союза с Богом, но и сознание живого союза со всеми угождающими Богу входит в состав духа богоугодно настроенного как неотъемлемая чер­та. Один умник сказал: я не вижу этого союза. Неудивительно; потому что он невидим и устрояется без особых напряжений и исканий. В каж­дой местности одинаково настроенные по Богу естественно знаются друг с другом,  ибо, видя одинаковые стремления, сходятся и сорадуются друг другу. «Чистый, говорит святой Амвросий, естественно располагается к чистому и сорадуется ему;  милосердый располагается к щедродательному и сорадуется ему; постник — к постни­ку, молитвенник — к молитвеннику». Хоть они и не вместе телом, но духом всегда неразлучны. Случись побыть кому в другой местности, и там он скоро спознается с единодушными и стано­вится с ними в один дух. Еще местность — еще общение. Так духовное общение расходится кру­гом. Сидящий в тесном уголку состоит в живом сердечном союзе со всеми знаемыми богоугодниками и в мысли их держит более, нежели иной, бывая с кем-либо лицом к лицу. В этом общении и крепость жизни.  Кто сознает себя одиноким пред лицем Бога, тот да не хвалится, что достодолжно является пред Богом.  Не хочет Бог и не благоволит к таким одиночкам. А пустынники? — Пустынники весь мир носят в сердце:  они не одиночки в духе.

Стих семьдесят пятый

«Разумех, Господи, яко правда судьбы Твоя, и воистинну смирил мя еси».

Предполагается, что пророк получил мудрость и научился заповедям, вступил в союз с богобо­язненными и обвеселил их всех своим совершен­ством. Стало быть, эта сторона духовная светла. Теперь он начинает просить, чтобы Господь под­вел в уровень с нею и внешнюю его участь. На первом месте ставит сознание, что если она до­селе не светла, то в держании ее такою ничего нет неправого: сам я виноват; Ты праведно, Гос­поди, смирил меня. «Пророк, толкует Феодорит, говорит это, преимущественно изъявляя благо-признательность свою. Знаю в точности, говорит он, что право и праведно произнес Ты приговор надо мною, и подверг меня всякого рода напас­тям».

«Разумех…»когда это? — После того, как пока­ялся, как стал жить исправно и, испросив вразум­ления, научился заповедям Божиим. А до тех пор что было? — До тех пор и на мысль не приходило посмотреть на жизнь свою с этой точ­ки зрения, то есть как и почему так направляет рука Господня течение ее. Или если и приходило, то  в  основание  и  причину,   почему  она  была такова, никак не ставилась своя грешность и виновность. Грешник, пока в грехе,— слеп и не видит перста Божия над собою, и хоть кругом во грехах, но не имеет того в мысли, что в измене­ниях своей участи несет наказание за грехи, а скорее склоняется к тому убеждению, что терпит напрасно, и готов отнестись с ропотом к распоря­жениям Промысла Божия. Так искривлен у него ум! И недивно, потому что чрез грех получил к нему доступ враг — отец лжи, который и испол­няет его своим кривотолкованием.

Но когда благодать коснется сердца грешни­ка и он пробудится от своего греховного сна, тогда мгла, покрывавшая его ум, начинает рассе­иваться. Когда завершится покаяние решимостию жить исправно — около него становится уже довольно светло. Жизнь исправная по запо­ведям усиливает этот свет. Когда нрав доброде­тельный совсем установится, тогда атмосфера умовая очищается, и ум ясно видит, почему что было в жизни его. Тогда говорит он с пророком: «разумех»,— теперь то есть ясно вижу, «яко правда судьбы Твоя, и воистину смирил мя еси».

«Кто, пишет святой Амвросий, разумеет пути Промысла Божия, тот может употребить те же слова, какие здесь изрекает святой Давид. Без ведома Божия ничто не бывает; все, что бывает, бывает по Его суду. Но к познанию сего приво­дит то, о чем он выше молился, то есть чтобы Бог вразумил, как научиться заповедям. Получив та­кое вразумление, уразумел он и праведность су­дов Божиих. Это уразумение есть достояние мужа совершенного. Иное дело — веровать, и иное — разуметь. Вера в том, кто восприял страх Божий; разумение — в том, кто умудрился уже во спасение… Смирен я был, чтобы это ура­зуметь, потому что те, кои высокосерды, не имеют очей, чтобы видеть такую истину. Когда же сми­ряемся, тогда познаем грехи свои, и самым сми­рением очищаем падения свои. «Смирился», говорит, и «спасе мя» (Пс.114,5). Истинно смирен, кто смирен во спасение; не тщетно подвергся скорбям тот, кто направлен ими к покаянию. Но между уразумением означенной истины и страхом, приведшим к покаянию, есть расстояние. Господь говорит к уверовавшим иудеям: «аще пребудете в словеси Моем… уразумеете истину» (Ин.8,31-32). Видите ли, не с самого начала, как только кто по страху Божию слушает слово Его, дается уразумение».

Стих семьдесят шестой

«Буди же милость Твоя, да утешит мя по словеси Твоему, рабу Твоему».

«Paбу Твоему» относить можно и к «словеси Твоему», И к «буди же милость Твоя рабу Твоему». Последнее лучше, ибо первое само собою разуме­ется. Так толкует святой Афанасий: «Умоляю, да будет, по слову Твоему, милость Твоя утешением и ободрением рабу Твоему; ибо многие, прияв утешение, предаются обольщению, будто бы при­обрели его собственным благоразумием. Чтобы и мне не впасть в такое же заблуждение, да будет мне, рабу Твоему, по слову Твоему, милость Твоя».

В какой же связи состоит это с предыду­щим? — Вот в какой: «Но время уже, говорит Феодорит, человеколюбию и утешению, ибо Ты обетовал кающимся благоволение Свое. То самое сказал Бог и устами Исайи: «егда возвратився воздохнеши, тогда спасешися» (Ис.30,15), и устами Малахии: «обра­титься ко Мне и обращуся к вам» (Мал.3,7). Чего же, стало быть, просить? — Милости утешения, по слову Господа.

Можно, впрочем, разуметь это и так: измени смиряющие меня обстоятельства скорбные на утешительные. Пластырь произвел свое действие, сними же его. Хоть об этом далеко лучше нас знает Сам Врач душ и телес, однако ж молиться об этом не неуместно, только не безусловно, а с подразумеванием: если благоугодно Тебе, Госпо­ди, если это спасительно будет для меня; молить­ся то есть, не выходя из пределов преданности в волю Божию, которая составляет душу богоугод­ной жизни. Мы видим из опытов, что Господь изменяет иногда скорбное на утешительное, как, например, в Иове; а иногда до конца жизни дер­жит в смирительном положении, как видим это на Лазаре, который с гноища взят и на лоно Авраамово.

Святой Амвросий полагает, что пророк молит­ся только о милости утешения, не касаясь смири­тельных обстоятельств и предавая воле Божией изменить их на лучшее или так оставить. «Иной, говорит он, смиренный бедствиями, молится о том, да престанут искушения, да укротит Господь свирепствующую против него бурю бед; а про­рок, как крепкий и мужественный борец, уразу­мевший, как бедствия и скорби возводят душу к совершенству, желает не скорбности удалить, не противности отклонить,— просит пресечь не все то, что причиняет утомление и труд, а молится, чтобы во время притрудной борьбы его против бури искушений подано было ему утешение, что­бы мужественным духом переносить наносимое, и чтобы не ослабеть от приражений печали и уны­ния. Таким образом, он умоляет благость Божию не попустить, чтобы, быв лишен помощи, подава­емой утешением, не прекратил он, не кончив, начатого им доброго воинствования. На небесах несомненно готово утешение всем терпящим за добродетели, и тем большее утешение, чем боль­шие подъяты скорби; но и здесь, из опасения пасть под тяжестию бедствий, моли Господа, да дарует тебе утешение,  как даровал святому Павлу, который свидетельствует: «благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, Отец щедрот и Бог всякия утехи, утешали нас о всякой скорби нашей, яко возмощи нам утешити сущия во всякой скорби, утешением, имже утешаемся сами от Бога» (2Кор.1,3-4).

Но нельзя не видеть, что, кроме душевного утешения, пророк чает и внешнего утешения, как дает разуметь и течение речи. Ниже говорит он, чтоб и враги увидели это и устыдились, и богобо­язненные тоже обратились к нему (стихи 78 — 79). То и другое возможно лишь тогда, когда утеше­ние не в сердце только влито, но и внешне оказано.

Стих семьдесят седьмой

«Да приидут мне щедроты Твоя, и жив буду, яко закон Твой поучение мое есть».

«Пророк, говорит Феодорит, лишившись Божия благоволения, почитает себя мертвым; посе­му умоляет, чтобы ему как бы снова ожить, по Божию человеколюбию». «Да приидут, толкует Зигабен, Господи, щедроты Твои на меня, погло­щаемого печалию, и я жив буду ими; да приидут же на меня потому, что предмет всегдашнего мое­го помышления и попечения есть закон Твой, а не какое-либо благо мира сего».

«Щедроты»благоутробие, подающее благо, не только как благорасположение, но как показывающее щедрость самым делом. «Да приидут, -милость», как выше сказано, «да будет, а щедроты да придут», — милость, как постоянный покров, а ще­дроты, как перемежающееся ниспослание нуж­ных благ, которые отходят и приходят. «И жив буду» — и оживу. Как о том, кто был убит горем и потом обрадован, или как о том, кто, обеднев, опять богатеет, или, будучи обесчещен, опять вхо­дит в почет, говорят: «ожил», так и пророк про­сит щедрот, чтоб ожить в чувствах сердца. Это оживление здесь, как и предыдущая милость уте­шения, стоят у пророка в противоположность смирительным или уничижительным обстоятель­ствам, праведно посланным от Бога, как испове­дал он выше. Потому по течению речи они от­носятся к поправлению внешнего быта покаяв­шегося и исправившегося. Что уместно просить и об этом, это видно из молитвы Господней, в которой, наряду с высокими духовными благами, стоит и — «хлеб наш насущный даждъ нам днесь» (Мф.6,11). Но при этом надо иметь в уме: если Господу так угодно. Если Ты видишь, Господи, что то и то полезно для спасения моего, то даруй мне. Безус­ловно прилично просить только духовных благ покаяния, сохранения решимости жить хорошо, разумения воли Божией, молитвы, терпения и проч. О внешних же благах всегда надлежит мо­литься условно, а еще лучше — предавая свою участь в волю Божию.

И «жив буду» — можно, соответственно тому, как понимал святой Амвросий: «да утешит мя» в пре­дыдущем стихе, понимать и как оживление тер­пеливого духа мужества. Тесные обстоятельства производят два рода действий: наводят печаль и подрывают энергию. В предыдущем стихе про­рок молился о милости утешения, которым отго­няется печаль, а здесь молится об оживлении энергии. Пусть, как бы так он говорил, пусть все остается, как есть, — пусть буду состоять я под смирительным гнетом, но у меня опускаются ру­ки, слабеет мужество: вдохни же в меня непоко­лебимую твердость и неустрашимую бодрость сердца, чтоб и я сам сознавал, и другие видели, что как ни тесно мне, но я нимало не слабею в нравственных силах, а все тот же, все так же бодро выступаю на борьбу с лишениями и скорбями.

«Яко закон Твой поучение мое есть». Вот на чем основывает пророк упование на то, что молитва его будет услышана. Только и мыслей у меня, говорит он, что о законе Твоем; тем только и за­нят я, как бы лучше его исполнить; а по суду Твоему, блаженны те, воля коих в законе Твоем, и кои поучаются в нем день и ночь. Не Ты ли сказал: «Аз любящая Мя люблю, и ищущий Мене обрящут благодать?» (Притч.8,17). «Потому, прибавляет святой Афа­насий, как обещал Ты утешение, так и сотвори, ущедряя служителей Твоих».

Милости утешения просил себе пророк, как рабу; а щедрот оживления просит, как ревнитель закона. То и другое научает, что приступать к Богу с прошениями в молитве благонадежно мо­гут только те, кои усердно работают и всячески стараются благоугождать Ему. Мы часто жалу­емся, что молитва наша не услышана: не работа­ли Богу — и не услышана молитва.

Стих семьдесят восьмой

«Да постыдятся гордый, яко неправедно беззаконноваша на мя, аз же поглумлюся в заповедех Твоих».

Гордыми пророк называет презрителей зако­на, которые, не любя закон, не любят и ревност­ных исполнителей его, презирают их, насмехают­ся над ними и не задумываются причинять им всякий вред. Видя ревнующих о богоугождении исполнением заповедей Божиих в смирительном положении, они еще более восстают на них и на правила их жизни. Это и значит неправедно беззаконновать на них. Пророк молится: отними у них, Господи, этот повод презрительно говорить о законе и относиться так же и к исполнителям его. Возврати мне светлое состояние и положи тем конец торжеству их. Пусть станет явно пред лицом всех, что не напрасно рабы Твои строго исполняют закон Твой, и эти гордые, пред лицом всех поносящие закон Твой, посрамлены будут. Все, видящие во мне перемену на лучшее, вместо того, что прежде недобрым оком посматривали на меня и на закон Твой, станут после сего пре­зрительно относиться к тем самым гордым и смеяться над ними.

Пристыждение внешнее может и не сопро­вождаться стыдением пред собою и своею совестию, может оставлять без изменения прежнее отношение к закону и ревнителям его; но в сло­вах пророка можно видеть и то еще желание, чтобы гордые устыдились того, что они были та­ковы, изменили и исправили и взгляд свой на закон, и жизнь свою по отношению к нему.

«Пророк, говорит блаженный Феодорит, не проклинает врагов, но молится за них, потому что стыд пролагает путь ко спасению. Сам восполь­зовавшись таким врачевством, он желает и им иметь его». Святой Амвросий продолжает ту же мысль: «Уврачевавшись, стал врачом и желает целить даже тех, которые уязвляли его, дабы, сознав неправость свою, они устыдились своих недобрых дел. Стыд большею частию служит к нашему исправлению. Когда человек начинает стыдиться какого-либо своего поступка, то тем самым побуждается оставить то, что причиняет стыд. Вот этого-то и желает им пророк, желает то есть, чтобы они сознали то, как худо поступали, и чтобы, сознавши то, устыдились, а устыдившись, отстали от прежних неправд». Святой Афана­сий развивает также эту мысль: «Если, говорит, изменишь, Господи, мою участь на лучшую, то гордые постыдятся, а я не превознесусь тем, что они постыждены, но «поглумлюся в заповедях Твоих». Это не ослабит моей ревности об угождении Тебе исполнением заповедей Твоих, а, напротив, усилит ее. «Поглумлюся» — приседеть буду, усугублю при­лежание и труд, так неотступно буду заниматься им, как иной усидчиво занимается любимым де­лом. Когда отойдет теснота, то у меня словно развяжутся тогда руки. Силы, обращенные на то, чтобы нести лежащую на мне тяготу, я обращу на исполнение закона: больше буду изучать его, большие придумывать средства к исполнению его и приложению к жизни в моих улучшенных обстоятельствах. Пророк заготовляет решение на делание, чтобы, когда придет просимое, быть на­готове так действовать, и не сказать душе: «имаши много, блага, лежаща на лета много; почивай, яждъ, пий, веселися» (Лк.12,19).

Стих семьдесят девятый

«Да обратят мя боящийся Тебе и ведящии свидения Твоя».

Блаженный Феодорит читает это место так: «да обратятся ко мне», и мысль текста выражает следующим образом: «Пророк умоляет о том, чтобы снова быть в единении и иметь общение с праведными.  Яснее,  замечает он,  выразил это Симмах: да возвратят меня боящиеся Тебя, да возвратят, конечно, к себе, да приимут то есть меня в братское общение».

«Да обратят мя». Так как он представляет себя уже обращенным от греха к добродетели, и не только обращенным, но и преуспевшим на этом пути, то здесь уже неудобно разуметь такое обра­щение. Посему лучше понимать это слово так: «да обратят меня к себе». Выгнали меня за грехи мои, как недостойного быть в сообществе их; смирительное положение мое обратило меня на путь добродетели, но оно же прикрывало и мое исправление, или, если не могло его прикрыть, потому что оно прозрачно, то не могло не наво­дить сомнения, принят ли я обратно в милость Твою. Праведные и готовы были бы вступить со мною в общение, но, полагая, по несветлой участи моей, что я состою под гневом и неблаговолением Твоим, не решаются на это. Когда же Ты изме­нишь участь мою на лучшую, то праведные увидят, что Ты возвратил мне благоволение Свое и обратил меня к Себя, позовут, примут, обратят­ся ко мне с распростертыми объятиями и заклю­чат со мною опять братский сердечный союз.

Видимого общения праведные не прерывают и со впадающими в грех; напротив, входят в их положение и всячески стараются возвратить их на путь правды; но интимность между ними естественно прекращается, так как у тех стали уже не те речи, не те мысли, не те занятия. Пра­ведным уже неудобно вести с ними беседу: у праведных беседа лишь о том, что у них на серд­це,— о Боге и богоугождении, а у грешных — все о вещах мира. Им скучно бывать друг с дру­гом, потому искреннее общение между ними са­мо собою прекращается. Когда же обращается грешник, то праведники не могут этого не видеть, не радоваться тому и не содействовать утвержде­нию его на добром пути. Но, наученные опытом отпадения его, держат себя несколько вдали от него, то есть не сразу начинают жить душа в душу и поведать ему тайны сердца своего, тайны духовной жизни. Когда он покажет уже верные доказательства того, что установился на добром пути, тогда и они обращаются к нему с открытым сердцем. Все это происходит по прямым законам соотношений душевных. Пророк признаком того, что он совсем исправился, поставляет возвраще­ние ему щедрот Господних. Когда возвратятся они, то и праведные обратятся к нему, но не ради возвращения щедрот, а ради того нравственного совершенства, признаком которого служит его возвращение.

«Боящиеся Тебе и ведущий свидения Твоя», то есть не только богобоязненные, но и искусившиеся в исполнении закона, и ведающие верно все тайны жизни по Богу. Тут намеренно прибавлено: «веду­щий свидения Твоя», чтоб означить пункт, на котором опять устраивается сердечное общение, — обще­ние, основанное на том, когда взаимно поверяют тайны богоугодной жизни для взаимного созида­ния в духе и пособствования друг другу для преспеяния в жизни духовной.

Стих восьмидесятый

«Буди сердце мое непорочно во оправданиих. Твоих, яко да не постыжуся».

В нравственной жизни две стороны: благоповедение и непорочность сердца. Благоповедение немудрено направить и выдержать, а стяжать и сохранить сердце непорочным есть труд вели­кий. Все, что устроено Господом во спасение на­ше, сводится к тому, чтоб сердце стало непороч­ным, а порочность его составляют привившиеся к нему страсти. Хоть они и неестественны, но глу­боко вошли в нас и стали наряду с естественны­ми потребностями, так что сделать сердце непо­рочным есть то же, что пересоздать его. Очевид­но, что, кроме Творца, этого никто сделать не мо­жет. Он все для этого и сделал: устроил способ оправдания, даровал новую жизнь, исполнил си­лами, учредил освятительные и исправительные чины, установил отеческое руководство. Благо­дать приходит и полагает основу непорочности; потом труды самопротивления и самоисправле­ния под руководством освятительных чинов из­гоняют одну за другою страсти и на место их насаждают добрые расположения. В конце тру­дов сердце является совершенно непорочным, ис­полненным всех плодов Духа, о которых упоми­нает святой Павел: «любы, радость, мир, долготерпе­ние, благость, милосердие, вера, кротость, воздержа­ние» (Гал.5,22-23), или таким, каким изображает его Господь в блаженствах: сокрушенным и смиренным, крот­ким, правдолюбивым, милостивым, чистым, миро­творным, терпеливым, уповательным. Непорочное сердце не только чуждо всего порочного, но и полно всякою добротою,— добротно.

«Да не постыжуся».Пророк не упоминает, как и где да «не постыдится». Ближайшее непостыждение бывает во время восстания внутренних браней. Подымает враг бурю помыслов и недо­брых движений, но, когда сердце непорочно и добротно, тогда эти приражения, подходя к нему совне, встречают в противоположных себе рас­положениях добрых, укорененных в сердце, силь­ное отражение: гнев отражается кротостию, гор­дость и тщеславие — сокрушением и смирением, нечистота — чистотою, корыстность — правотою и милостивостию, обиды — терпением, и какое ни подойди недоброе движение, оно найдет себе от­пор в противоположном себе добром настроении сердца. Как ни ухитряйся враг, не одолеть ему того, у кого сердце непорочно: последний никог­да не постыдится перед первым.

Второй момент непостыждения есть время смерти и прохождения мытарств. Как ни дикою кажется умникам мысль о мытарствах, но про­хождения ими не миновать. Чего ищут эти мытники в проходящих? — Того, нет ли у них ихне­го товара. Товар же их какой? — Страсти. Ста­ло быть, у кого сердце непорочно и чуждо страс­тей, у того они не могут найти ничего такого, к чему могли бы привязаться; напротив, противопо­ложная им добротность будет поражать их са­мих, как стрелами молнийными. На это один из немалоученых вот какую еще выразил мысль: мытарства представляются чем-то страшным; а ведь очень возможно, что бесы, вместо страшного, представляют нечто прелестное (льстивое, коварное). Обольститель­но-прелестное, по всем видам страстей, представ­ляют они проходящей душе одно за другим. Когда из сердца в продолжение земной жизни изгнаны страсти и насаждены противоположные им добродетели, тогда, что ни представляй преле­стного, душа, не имеющая никакого сочувствия к тому, минует то, отвращаясь от того с омерзени­ем. А когда сердце не очищено, тогда к какой страсти наиболее питает оно сочувствия, на то душа и бросается там. Бесы и берут ее, будто друзья, а потом уж знают, куда ее девать. Значит, очень сомнительно, чтобы душа, пока в ней оста­ются  еще  сочувствия  к  предметам  каких-либо страстей, не постыдилась на мытарствах. Постыждение здесь в том, что душа сама бросается в ад.

Но окончательное непостыждение — на Страш­ном суде, пред лицем всевидящего Судии, пред сонмом ангелов и всех святых. Эту картину все Божий угодники непрестанно имели в мысли и всячески старались не отступать умом от того момента, когда из уст Судии изыдет: «отыди», или «приди»,чтобы в нем иметь побуждение беречь себя не только от явных грехов, но и от грехов­ных мыслей и чувств. Это одно и попаляло у них все недоброе, и насаждало все доброе. Пото­му нет сомнения, что в словах пророка в насто­ящем месте имеется в виду преимущественно это последнее непостыждение, так как мысль о нем есть наилучшее средство к насаждению в сердце непорочности.

Стихи  81 — 88

Одиннадцатое   восьмистишие   идет  под буквою «каф» — «ладонь».

Ладонью дают пощечину, оскорбительную для того, кто ее получает; ладонью прикасаются к щеке любимой особы, чтобы слаще поцеловать. Таким   образом,   она  есть  и  орудие  обиды  и оскорбления, и орудие любви самой теплой. Та­кое заглавие очень идет к этому восьмистишию, так как в нем пророк представляет лицо оскор­бляемое, теснимое неправедно и обращающееся к Богу в уповательной молитве о помощи и заступ­лении. Он говорит как бы так: «бьют меня, при­ласкай же Ты меня, Господи!» Все, что здесь го­ворится, очень приложимо к Иову, к святым мученикам и, во многих чертах, к борющимся со страстьми и похотьми.

Стих восемьдесят первый

«Исчезает во спасение Твое душа моя, на словеса Твоя уповах».

«Исчезает во спасение», то есть сильно желает получить спасение от Тебя, и притом так сильно, что доходит до исступления. «Желающие чего-либо сильно, говорит блаженный Феодорит, но лишаемые желаемого говорят о себе, что они как бы исчезают. Так бывает с томимыми сильною жаждою и не имеющими воды; так бывает с теми, которые с часу на час ждут возвращения кого-либо из знакомых и, не видя его прибытия, ис­чезают от желания; так и борющиеся с какими-либо несчастиями и ожидающие Божия покрова, когда видят замедление его, как бы исчезают».  «На слово Твое уповах»,то есть на обетование», поясняет святой Афанасий.

Вот уже третье восьмистишие посвящает про­рок   изображению   бедствующих   и   утесняемых за верность воле Божией и заповедям Его. И здесь под спасением разумеется избавление от смирительных и уничижительных нападков, скорбей и лишений за слово Божие. Что говорится здесь, то очень прилично Иову на гноище или какому-либо мученику, долгое время томившему­ся в узах и почасту мучимому, а равно и всякому безвинному страдальцу. Но можно взять эти слова отдельно от других и видеть в них вопль души, жаждущей спасения в Господе Иисусе Христе от греха и пагубы вечной. Так думают святой Афанасий, святой Амвросий и блаженный Августин.

Святой Афанасий пишет: «Пророк учит нас вожделевать слова и исполняться любовию к спасению Божию; а какое же иное спасение, кро­ме пришествия Господня?» Святой Амвросий го­ворит: «Исчезает;— кто всею душою переходит в то, что любит, тот о том и думает, о том речь ведет, к тому привязан, в то впивается всею душою. Такое чувство испытывает мать, ожидаю­щая возвращения любимого сына, как испытала это мать Товии. Что значит: «исчезает во спасение душа»? — Вот что: душа, прилепившаяся к Госпо­ду, как бы перестает быть душою, а бывает «един дух с Господом» (1Кор.6,17). Святой и богобоязненный ничего не желает, кроме спасения Божия, которое есть Христос Господь; только Его вожделевает он, Его желает, к Нему устремляется всеми силами, Его греет в лоне ума своего, Ему открывается и пред Ним изливает душу свою, и одного только боит­ся, как бы не лишиться общения с Ним. В другом месте пророк говорит о себе: «возжада Тебе, душа моя», а немного ниже прибавляет: «прилъпе душа моя по Тебе, мене же прият десница Твоя» (Пс.62,2,9). Кто жаждет, тот желает быть при источнике и ничего так не домогается, как поскорее добраться до воды. Так устремляется и душа к Господу. И Господь, восприяв ее в десницу Свою и излив в нее Свою си­лу, делает то, что она будто перестает быть: живу, говорит она, «не ктому аз, но живет во мне Хрис­тос» (Галл.2,20). Как исчезает душа во спасение Божие, хо­рошо изображает святой пророк Иеремия: «и быстъ», говорит он, «в сердцы моем яко огнь горящ, палящ в костех моих, и разслабех отвсюду, и не могу носити» (Иер.20,9). Хорошо сказал: «на словеса уповах»,— прежде возго­рается упование, и за ним уже следует исчезно­вение. Размышляя о том, что читал в слове Божием, и, видя, что, находясь в теле, как бы узами какими-либо жизни сей связанный, отстоял он от спасения Божия, вожделевал его, стремился к не­му, исчезал в нем, изливался в него всем сердцем. Так исчезает дух и того, кто, отвергшись себя, весь прилепляется Христу Господу. Кто, исчезая в се­бе, прилепляется к Нему, тот теряет свое и восприемлет Божеское, вечное, вполне успокоивающее».

Стих восемьдесят второй

«Исчезоша очи мои е слово Твое, глаголюще: когда утешиши мя?»

«Здесь, толкует блаженный Феодорит, словом называется обетование Божие. Исчезает в него тот, кто ожидает исполнения Божия обетования и прекращения облежащих его зол».

И в обычной речи говорят иногда о том, кто долго ждет кого-либо с сильным желанием его видеть: «глаза просмотрел». Так тяготимый скорбию, молитвенно обращая очи свои к Богу, про­сит и ждет помощи,— ждет дни, месяцы и годы, а помощь все не приходит. Как же ему не возо­пить: «когда утешиши?» Этим выражается не оску­дение упования, а сила желания. Прилично было взывать так тому мученику, которого двадцать восемь лет мучили; измучат — и опять в темни­цу; чуть-чуть оправится, опять мучат — и опять в темницу; прилично было и трицативосьмилетнему расслабленному, у которого каждое лето пред глазами получал кто-нибудь исцеление, после него заболевший и не столь долго лежавший при купели; прилично было иерихонскому слепцу, сидевшему при пути и насилу дождавшемуся то­го, чтобы мимо его проходило спасение его. И в слове пророка, и в этих примерах слышится силь­ный урок нам — не оскудевать упованием при нескором исполнении прошений об избавлении от гнетущих нас нужд и, взывая: «когда, Господи, утешиши?» — не терять упования.

Вышепоименованные святые отцы разумеют и это место о душе, ищущей спасения в Господе. Но когда душа прилепляется к Господу и имеет Его в себе, так чего же еще желать ей? — Од­ного: полнейшего исполнения того, чего ожидает она от Господа. Кающемуся изрекается всепро­щение в таинстве покаяния; но чувство проще­ния, или внутреннее удостоверение, что грехи прощены, приходит не скоро. Сокрушающемуся о том духу прилично вопить: «когда утешиши?»Один старец заключил большую покаявшуюся грешницу в келлии и, по истечении трех лет, сказал ей: «Бог открыл мне, что прощены все грехи твои». В этот промежуток времени не уместно ли ей было взывать: «когда утешиши?» Что идет к покаянию, то и ко всякому дарованию духовному о Христе Иисусе. Ни одно не дается, или не присвояется, душе тотчас: всему свое время; и утверждение во всякой добродетели приходит в свое лишь время. Ничего не восхи­тишь самовольно из руки Господней: ищи, мо­лись, жди,— отсюда и вопль: «когда утешиши?». Бла­женный Августин пишет: «Словами — «когда уте­шиши»пророк показывает, как тягостно замедле­ние получения желаемого. Но дающий замедляет даянием ради того, чтобы тем приятнее было по­лучение   и   тем   бдительнее   соблюдаемо   было полученное. Господь знает, что когда кому дать, ибо Он всегда все располагает мерою, весом и числом».

Святой Амвросий вопль — «когда утешиши» от­носит к душе, возжелавшей благодати созерца­ния. Деятельное совершенство есть первая сту­пень христианской жизни, а созерцание — вторая, высшая. На нее восходят по очищении души, но не сами собою, а возводятся Господом и благодатию Духа. Между тем возжелавший его и сам устремляет туда око ума своего; но, при всем напряжении, сам ничего не видит. У Господа же и благодати Его всему свое время. Отсюда вопль: «когда утешиши?»Все тайны Божий открыты в слове Божием, но постигаются только тогда, когда благодать дает их постигнуть. Внезапно узревает ум в слове то, чего прежде не видал в нем, хотя и несколько раз читал и обдумывал его.

Стих восемьдесят третий

«Зане бых яко мех на слане; оправданий Твоих не забых».

В двух первых стихах пророк выражал толь­ко сильное желание помощи и скорбь, что не ско­ро получает чаемое; теперь выставляет причины, почему праведно было бы ускорить исполнением обетования и прекратить его страдания.

Первая причина та, что я, говорит, стал, как мех на слане, на морозе, на льду или на снегу; и, однако ж, все-таки оправданий Твоих не забыл и не забываю. «Мех, рассуждает Зигабен, на мо­розе морозится, сжимается, портится, становится никуда негожим». Стал я, говорит, никуда негож, посмотреть на меня — хоть брось, и все это от горестей, лишений, напалков и притеснений. Со­стояния никакого, и силы тела истощились: ни кола, ни двора, голоден, наг и бос; к тому же и слеп, и хром, и расслаблен, едва движусь. К кому же уместнее поспешить за помощию? Ведь это все за оправдания Твои, — за то, что я верен Тебе и не отступаю от закона Твоего. Как пристала бы такая речь Лазарю на гноище его! И, однако ж, Лазарь оставлен, как был, до конца дней. Потому надобно всегда при словах пророка доразумевать, что он берет на себя лицо разного рода страждущих и, входя в их положение, от лица их простирает к Богу молитвенное слово, не устраняя, впрочем, преданности в волю Божию, которая составляет душу молитвы и есть неотъемлемое качество угождающих Богу как должно.

Святые отцы, толкуя это место в нравствен­ном отношении, в сравнении — «яко мех на слане» видят указание на самоумерщвление, первое ус­ловие к преспеянию в духовной жизни, которое строго исполнял и святой Павел: «умерщвляю тело мое»,  говорит он, и «порабощаю, да не како, иным проповедуя, сам неключим буду» (1Кор.9,27). Святой Афанасий пишет так: «Праведные еще в жизни от злостраданий делаются мертвецами; потому уподобляют­ся более мехам, нежели людям, охладев, как отвердевший иней. Делается мехом на слане тот, кто истневает (сокрушает в прах) плоть свою, не оставляет в ней ни­чего воспламеняющегося и похотного, но как бы оледеняет ее».

В том же смысле говорит и святой Амвросий: «Мех делается из кожи животного, переставшего жить; так надо и нам умереть греху и плоти, если желаем жить ради Бога. Тогда мы станем мехи новы, в которые надежно можно вливать и вино новое. Кто хочет и тело питать, и благодать со­хранять, тот ищет невозможного. Мех на слане есть тот, кто всегда носит мертвость Господа на теле своем, кто не утучняет тела своего, как те, о коих сказано: наелись, напились, и пошли плясать (исх.32,6). Кто упивается не вином, а Духом, тот пусть хвалится, подобно Давиду, что он стал, как мех на слане». «При воспламенении духов­ных желаний, пишет блаженный Августин, жела­ния плотские охладевают. Об этом и говорит здесь пророк. Под словом «мех» указывает он на похотливую плоть, а под «сланию» — небес­ный дар, которым, как морозом, убиваются плот­ские   похоти.   Следствием  сего  бывает  то,   что оправдания Божий не выпадают из памяти, пото­му что тогда и не думается о другом, когда «плотоугодие не творится в похоти» (Рим.13,14).

Стих восемьдесят четвертый

«Колика есть дней раба Твоего? Когда сотвориши ми от гонящих мя суд?».

Пророк говорит как бы так: идут дни за дня­ми, годы за годами; жду заступления Твоего, а оно не приходит. Вот уж и жизнь на закате, а я все под гнетом, враги же мои торжествуют. Ког­да же, Господи, сотворишь Ты суд над гонящими меня, когда посрамишь их и поднимешь меня из уничижения?

Как естествен такой вопль тому, кругом кого ликуют враги его и Божий! Того и гляди, что грянет смерть,— неужели же враги эти останут­ся ненаказанными? Конечно, он болит и за себя, но не отделяет себя от интересов Божиих. Воо­душевляемый на такое дерзновенное слово чув­ством правды Божией, он как бы так говорит: ужели Ты попустишь правде Твоей быть ненака­занно оскорбляемою? Вот тут кроется и вторая причина, почему следовало бы ускорить помощь страждущему.

Блаженный Августин уподобляет этот вопль воплю апокалипсических избиенных: «доколе, Владыко святый и истинный, не судиши и не мстиши крови нашей от живущих на земли?» (Апок.6,10). И в том и в другом — свидетельство, что неправедные обид­чики отмщаются еще на земле, что не всем дается до смерти доживать в неправдах, без земного за то воздаяния. Если бы так было, то люди забыли бы, что есть Судия. Полное за все воздаяние отложено до всеобщего суда; но и здесь иногда воздает Господь во свидетельство того, что путь неправды — ненадежный путь. Иные доживают и до гроба в счастии, для того, как показала притча о богатом и Лазаре, да восприимут благая за некоторые добродетели в животе своем.

Вопль этот имеет свой смысл и в нравствен­ном отношении. Преуспевающие в борьбе со страстьми и похотьми, поддерживаемыми тайны­ми воздействиями врага нашего спасения, видя, что жизнь на исходе, а страсти между тем все еще в силе, и боясь, как бы не перейти неочищен­ными в другую жизнь, праведно взывают о суде над непрестающим гнать и угнетать их, чрез возбуждение страстей, сатаною. Смысл молитвы такой: отрази и прогони его от меня; тогда мне легче будет управиться с остатками во мне греха в оставшиеся для меня дни; и я, может быть, хоть под конец жизни вкушу сладость сердечной чи­стоты. Святой Афанасий пишет: «Малы дни че­ловеческие на земле; посему пророк молится, чтобы в продолжение их скорее сокрушен был сатана под ноги его и чтобы ему самому поко­рить душу снисшедшему в нее Божественному Слову».

Пространнее об этом говорит святой Амвро­сий: «Утвердившись на твердом основании доб­родетели, пророк молится, чтобы дана была ему сила попрать не человека, но того, кто привык захватывать для себя в человеке владычественное место. И апостол учит, что чрез суд над гре­хом в человеке (во время покаяния и отверже­ния греха) совершается суд над сатаною и что его глава сокрушается чрез преодоление греха: «Бог», говорит он, «да сокрушит сатану под ноги ваша вскоре» (Рим.16,20). Таким образом, пророк просит, чтобы Бог дал ему стопами веры своей стереть врага и попрать, как прах,— чтобы еще в этом теле, не­смотря на краткость дней жизни, восторжество­вать над ним. Это торжество над врагом получа­ется тогда, когда дается ему восчувствовать над собою власть и силу человека, которого прежде держал он в узах греха и страстей. Это бывает, когда благодать Божия возрождает и преобразу­ет человека. Господь дает такой душе власть наступать на врагов своих и сокрушать главы их верою, делами и подвигами своими. Так всякий может побороть врага. Когда творим дела непот­ребные, враг гордится над нами; но когда ревну­ем о делах чистоты, правды и воздержания, тогда мы попираем этого змия и скорпия».

Стих восемьдесят пятый

«Поведаша мне законопреступницы глумления, но не яко закон Твой, Господи».

Тут представляется третья причина, по кото­рой нельзя не услышать вопля пророка, или вопля того, от лица кого говорит он. Законопре­ступники, говорит, сбивали меня с пути, предла­гая следовать правилам их жизни. Конечно, по­слушав их, я избавился бы от их нападков и обид; но я не согласился на это, потому что то, что предлагали они, было очевидными баснями и глумлениями над всякою правдою. Не таков закон Твой. Стало быть, не праведно ли будет пощадить меня и избавить от гнета врагов прав­ды? Как не соблазняли мучители святых муче­ников? И правость своего зловерия выставляли, и веру во Христа Господа Распятого уничижали, и предлагали счастие и довольство, — святые мученики, не все словом, но все делом ответство­вали им: «Все это глумления, все это ваши собственные измышления и ложь, коими вы и себя обманываете, и других хотите прельстить. Не таков закон Божий; не такова воля Божия о спасении нашем!» И во всякое время немало бывает лиц, которые подвергаются лишениям и притеснениям со стороны не любящих прав­ду за то только, что они не хотят участвовать с ними в их неправде. Следовательно, во вся­кое время эти слова встречают людей, которым прилично обращаться с ними к Богу в молитве своей.

В нравственном отношении приложение этих слов обширно и повсюдно. Под именем законо­преступников разумеются здесь и прямо грешни­ки, которые речами своими иногда покушаются сбивать с доброго пути ревнителей добра, и страсти с греховными привычками, которые, вме­сто слов, предъявляют свои требования под ви­дом закона, а более всего — духи нечистые, кото­рые всюду встревают с своими предложениями и внушениями, склоняя оставить закон воли Божией и жить по своей, то есть по их воле. Все эти враги истины никогда не предлагают грех, как грех и беззаконие, а всегда прикрывают его как бы облаком, под коим он кажется сносным, позволительным, а иногда даже и неизбежным. Любитель закона Божия, привыкший ходить пу­тями его, имеет чувства, обученные в рассужде­нии добра и зла, и легко разоблачает льстивые прикрытия и обличает ложь: все это, говорит он, хоть и походит на закон, но на самом деле есть «не яко закон Твой, Господи», — и отвращается от того. Никто из верно идущих путем Божиим не свободен от таких обольщений; следовательно, всякий из таковых может в слова молитвы своей влагать и эти слова пророка.

Но не у всех такой разум, и не все могут сами   разузнавать   скрытую прелесть. Потому неопытным следует обращаться к опытнейшим для разъяснения дела и указания, что право. Враг иногда за сто верст начинает, чтобы довесть иного до худого дела. Неопытный ничего пока не видит, кроме обычных дел; но дальше и даль­ше, и сам не замечая того, спотыкается и падает в грех. Злые духи участвуют в делах наших больше, нежели сколько мы думаем и догадыва­емся. Шагу нет, чтобы они не встревали во что, и все в тех видах, не удастся ли схватить кого и посмеяться над ним. Потому Господь так настой­чиво и говорит: «всем глаголю — бдите» (Мк.13,37). Бдеть надо, огревая худое; но не менее надо бдеть, рассмат­ривая и не худое, что приходит на ум, как дело пригожее и полезное.

Стих восемьдесят шестой

«Вся заповеди Твоя истина, неправедно погнаша мя, памози ми».

Пророк подтверждает этим то, почему он не послушал глумлений законопреступников и ос­тался верным закону: потому, говорит, что «закон Твой — истина», и затем делает из этого вывод: следовательно, они неправедно стали гнать меня; гнать за истину — какая тут правда? Потому и молится он: «помози»же мне, Господи, Покровитель всякой правды, неправедно гонимому! В этом заключается четвертая причина, почему следует оказать ему помощь. «Предпочитаю, пишет Феодорит, закон Твой, потому что вижу все заповеди Твои украшенными истиною; а в том, что они го­нят меня — великая неправда».

На убеждении, что путь, которым мы идем, истинен, стоит твердость решимости неуклонно идти им, несмотря ни на какие препятствия. Оно дает мужество и воодушевляет, но при всем том не отнимает чувства скорбности гонений и не прикрывает неправедности их. Посему и при таком убеждении уместна молитва: «помози ми»; оно даже дает наибольшее дерзновение к молит­ве о помощи. Терпящий праведно не гонение терпит, а наказание (учение) несет,— как же ему молить­ся: «помози ми»?Это возможно для него лишь под условием покаяния. Но и при этом уместнее молитва: «праведно терплю; прости и помилуй!» Святой Амвросий пишет: «Не сказал пророк: поелику гонят меня, помоги мне; но «неправедно погнаша мя, помози ми».Ведь иной может и гоне­ние терпеть, но праведно; есть праведное преследование порока. Но когда кто терпит гонение за правду, за чистоту, за веру, такому прилично го­ворить слова пророка: «неправедно погнаша мя, по­мози ми».

В словах «помози ми»можно видеть и молитву об избавлении от гонений, и молитву о помощи к перенесению скорбностей гонения. У ревнителей добродетели напереди стоит убеждение, что Бог лучше нас знает, что нам полезно во внешней участи нашей. «Как добрый воин, говорит святой Амвросий, пророк не бежит от битвы и не боится схваток с врагом, привыкнув к войне; но, как верный и испытанный, молится о ниспослании свыше помощи и благоговейною молитвою ожив­ляет свое мужество. Не просит, чтоб улеглось преследование, но молится о помощи к перенесе­нию его. Знал он, что хотящие благочестно жити не могут обойтись без гонений, посему охотно встречает их, чтобы только стоять в благочестии. Много у нас гонителей, и видимых, и невидимых; преследуют нас нечистые духи, преследуют ере­тики, язычники, иудеи. Все те, которые хотят бла­гочестно жить, непременно бывают под гнетом гонений, так что и минуту, свободную от гонений, трудно улучить ревнителю благочестия. И, пожа­луй, можно даже заключить, что когда не терпим гонений, то верно потому, что живем не совсем благочестно; ибо если верно изречение, что «ecu хотящий благочестно жити о Христе Иисусе гоними будут» (2Тим.3,12); то верно и то, что, кто не терпит гонения, тот еще не начинал жить истинно благочестно о Христе Иисусе. Когда нет борьбы, то, я боюсь, не потому ли это, что нет желающего вступить со мною в борьбу? Господь сказал: «аще Мене изгнаша, и вас изженут» (Ин.15,20). Святой Давид в духе слышал это слово прежде еще воплощения Господня и, будто ученик Христов, не уклонялся от воевания, но смело вступал в борьбу; ибо знал, что это ут­вердит его в благочестии, обезопасит ему спасе­ние и принесет венец славы.

Стих восемьдесят седьмой

«Вмале не скончаша мене на земли, аз же не оставих заповедей Твоих».

«Едва, толкует святой Афанасий, не лишился я жизни от гонений». «Уж они, прибавляет Зигабен, свалили меня наземь; еще немного, то и жизни бы лишили; но я и в такой крайности не оставил заповедей Твоих; в них поучаюсь и их храню». Сначала подходили враги со льстивою речью, желая склонить меня на свою сторону; но так как я не поддался им, то они взялись за другое и сравняли меня с землею, лишив всего и доведши до того, что хоть умереть. Но я перетер­пел и эти смертельные страдания, а все-таки не отступил от заповедей Твоих. Точь-в-точь испол­нялось это на святых мучениках.

В этом пятая причина, почему справедливо подание помощи и избавление от угнетений. Вот доведен я до последней крайности, а все стою. Если Ты испытываешь меня, Господи, то, кажется, испытание уже состоялось полное и пора поло­жить ему предел; а так как, несмотря на край­ность смертельную, Ты хранишь еще жизнь мою, то из этого я заключаю, что Ты, наконец, готов ущедрить меня покоем, потому и молюсь: избавь.

В нравственном отношении здесь можно ви­деть указание на самые сильные возбуждения греховности и устояние против них. Тут послед­ний предел, до которого простирается и дело произволения человеческого в борьбе со страстьми,— не соглашаться на худое. Согласие и не­согласие — всегда дело свободы; его никто наси­ловать не может, ни Сам Бог всемогущий. Но дальше этого успех уже нейдет, поколику он за­висит от произволения. Укротить страсти, отсечь их от естества нашего, сделать их нечувственны­ми, или, что то же, возвесть в чистоту, есть дело благодати Божией. Пророк и говорит в лице боримого: о, как сильны были возбуждения! Как бурный ветер наклоняет слабое растение до са­мой земли, так было и со мною; но я не поддал­ся. Теперь я все сделал, что от меня зависело, доверши же, Господи, дело Своею благодатию и укроти борющие меня страсти. А пожалуй, выра­жает и опасение: устоять-то я устоял, но кто зна­ет, устою ли после? Лучше возьми от меня, Гос­поди, эти страсти!

Святой Амвросий выражает последнюю мысль: «Не напрасно прибег он к Божественной помощи, зная, что брань у него идет с сильными врагами и много предлежит ему схваток с ними: то нападают нечистые духи, то плоть восстает с своими приманками. Хоть и противостоишь им, а все боишься, как бы не пасть. Научимся же из сего опасаться более всего своего домашнего врага, которого всегда носим с собою. Не столько силен он, сколько льстив и разнообразен в приражениях. Он воспламеняется вином, горит похотию, возжигается от взора на мимоидущую случайно женщину, питается надеждою, но и от безнадежности не слабеет, возбуждается приман­ками, но не кончается и удовлетворением. А вот и поразители его: его надламывает страх, измождает труд, а страдания сокрушают его голову».

Стих восемьдесят восьмой

«По милости Твоей живи мя, и сохраню свидения  уст Твоих».

Цель жизни настоящей есть исполнение запо­ведей Божиих. Кто этого держится, тот носит в самом себе основу того, на чем, по промышлению Божию, может держаться жизнь его. «Но, заме­чает блаженный Феодорит, пророк слово свое украсил смиренномудрием, потому что просил жизни не как воздаяния за правду, но как дара милости, обещаясь хранить за то свидения Божий».

Как в предыдущем восьмистишии, молил-молил и наконец сказал: пусть будет так, как Твоей воле угодно, только да будет сердце мое непорочно,— так и здесь: просил-просил и в заключение говорит: ну, пусть торжествуют вра­ги; только жизнь мне сохрани, чтобы мне больше преуспеть в хранении свидений Твоих,— заклю­чает то есть преданностию в волю Божию, кото­рая составляет существо молитвы.

В нравственном отношении эта молитва дол­жна быть молитвою о благодатном оживлении. Святой Амвросий толкует этот стих так: «Стра­сти восстают и мешают мне верно исполнять заповеди Твои, — пошли же благодать, или усу­губь благодать, оживляющую дух мой. Тогда святые духовные движения будут заглушать дви­жения обессиленного греха, и я беспрепятственно буду хранить свидения Твои. Я воздерживаюсь от дел греховных; но отсеки самые страсти, чтобы мне, воззревая, например, на жену, не похотствовать на нее даже в сердце моем».

Или можно и так: «живи мя», соблюди меня для вечного живота. Пусть эта жизнь идет уж тесно, но не лиши меня вечного блаженства; а я обеща­юсь хранить свидения Твои, верность которым есть неотложное условие к получению блажен­ства в вечности. «Словами: «живи мя», говорит святой Амвросий, пророк просил, конечно, не того, что имел, то есть жизни, ибо жил, но того, чего желал, то есть, чтобы жить в вечности, разумея блаженную жизнь. Зная, однако ж, что в этом многоволнующемся теле трудно сохранить не­изменным доброе настроение души, он просит милости, чтобы непрестанно быть оживляему Духом и чрез то всегда жить для Бога и быть мертвым греху. Ибо когда мертв будет грех в нас — будет жива жизнь для Бога, и хранение заповедей продолжится непрерывно и постоянно, и проложит путь к вечной жизни в Боге».

Стихи  89 — 96

Двенадцатое восьмистишие следует под буквою или словом «ламед» — «учить».

Учить означает и то, чтобы других учить, и то, чтобы самому учиться, заучивать. К настоящему восьмистишию приложимо только последнее зна­чение. В нем говорится о поучении в законе Божием, чтобы то есть уразумевать волю Божию и действовать сообразно с нею. Предмет этот многообъятен, и пророк неоднократно уже обра­щал на него внимание. В настоящем случае он показывает, к какому убеждению привело его поучение в законе Божием и какие блага оно доставило ему. Изучив закон, убедился я, говорит он, что если кто хочет истинно жить, то ему нельзя иначе сего достигнуть, как сообразуясь с законом Божиим, выражающим волю Божию о нас. Посмотри: на небе невидимом и на небе видимом, и на земле, и во всех явлениях ее, — все покорствует воле Божией. Если хочешь жить среди тварей, так устроенных, то направляй себя и ты по воле Божией; иначе будешь затерт таким общим движением, если пойдешь наперекор ей (стихи 89 — 91). Я так положил себе действовать, и вот что получил: при всех смирительных обстоятельствах, не погиб (стих 92); действуя по оправданиям Божиим, я ожил (стих 93); взыскав их, присвоился Богу и чувствую себя спасенным (стих 94); враги расставляли мне сети, но поги­бели моей не устроили, потому что уразумение свидений Божиих научило меня разгадывать их козни и миновать их (стих 95); наконец, вступив на путь воли Божией, я чувствую, что вышел на простор и свободу, вступил в область, которой нет предела (стих 96). Приступая к объяснению сего восьмистишия, святой Амвросий молится так: «Прииди, Господи Иисусе, отверзи нам дверь сего пророческого учения, так как она для мно­гих затворена, хотя с первого раза и представля­ется отверстою».

Стих восемьдесят девятый

«Во век, Господи, слово Твое пребывает на небеси».

В стихах 89 — 91 изображает пророк, как все в творениях покорствует воле Божией. В насто­ящем стихе говорит, что слово Бота живого не­преложно исполняется на небе мысленном и ве­щественном; в следующем скажет, что и на земле все пребывает потому, что так устроил Бог по премудрой воле Своей; а потом прибавит, что все явления на земле, от великих до малых, каково, например, преемство дней и ночей, все соверша­ется по воле Божией, чтобы из всего того вывесть: «яко всяческая работна Тебе».

«Во век, Господи, слово Твое пребывает»:Какое слово? — То, которое изречено Богом, когда Он творил мир. Рече Бог: да будет свет — и бысть; рече Бог: да будет твердь — и бысть; рече Бог: да будет солнце, луна и звезды — и явились. И все, к чему тогда изречено: «быстъ», так то и пребывает. Воля Божия о бытии мира осуще­ствилась бытием его; но и пребывает он потому, что пребыванием своим осуществляет волю Божию о своем пребывании. Хочет Бог, чтобы все пребывало,— и пребывает, и притом пребывает так, как Ему угодно. Слово Божие, Совет Божий и определения Его неизменны.

«Во век» тоже значит, что «испокон века», с самого то есть начала бытия вселенной. Но оно может означать и весь век сей, с начала бытия до преставления света, после коего явится «новое небо». Потому-то и не сказано: во век века, или во веки веков, а только «во век». Так объясняют слово святой Иларий, Анфим и проч. Во весь период настоящего образа бытия мира, как начало все быть на небе, так и пребывает и пребудет до скончания века.

Блаженный Феодорит пишет: «Тебе, Владыко, говорит пророк, все удобно и возможно, потому что повеление Твое хранят неподвижные своды небес». То же сказал он и в псалме 148-м: «постави я в век: повеления положи, и не мимоидет» (Пс.148,6).

Святой Амвросий делает из этого такой вы­вод: «Видишь, ив тебе должно пребывать то, что пребывает на небеси. Храни же слово Божие в сердце твоем, и храни так, чтоб оно не забыва­лось. Храни закон Божий и поучайся в нем. Если хочешь познать силу пророческого речения, вознесись от видимого к мысленному и бери из него нравственные уроки. Если слово Божие пребывает на небеси, будем подражать небу, где оно пребывает. С неба возьми пример для своей жизни. Есть ли какое-либо нарушение закона в солнце? Не всегда ли оно соблюдает обычный бег свой? И луна не всегда ли в одинаковом порядке умаляет или увеличивает диск свой? И звезд соотношение и движение (видимое) по не­бу не всегда ли одинаково? Так все на небе хранит свой закон и пребывает в своем чине. Так неизменно да пребывает и в тебе слово Божие, определяющее образ действования твоего».

Когда пророк, говорит, что слово Божие пре­бывает на небеси,  то прямо разумеет видимое небо; но при размышлении ничто не мешает от видимого  неба  вознестись  и  к  невидимому — сонмам ангелов и святых. «Этим же изречением, говорит блаженный Феодорит, пророк дает разу­меть и то, что сонмы ангелов, обитающие на небе, хранят закон Божий и свободны от всякого пре­ткновения». К подобной мысли приходят и свя­той Амвросий, святой Иларий, Анфим, Зигабен. Впрочем, и на этом небе показался было наруши­тель воли Божией, но он скоро свержен был оттуда со всеми, кого успел увлечь; и теперь ум­ное небо пребывает чисто, светлеясь в ангелах словом Божиим, пребывающим и составляющим неизменную норму всех их движений, и внутрен­них, и внешних. Воля Божия там исполняется в таком совершенстве, что Господь поставил нам в заповедь всегда молиться, да будет она и в нас так же, как и на небе ангельском.

Останавливаясь на этой мысли, святой Амвро­сий побуждает нас к ревнованию устроить и на земле подобное же небо. Как же это? — А вот как: слушай, говорит он, что пишет апостол: «яко же облекохомся во образ перстнаго, тако да облечемся и во образ небеснаго» (1Кор,15,49). Вот и небо! Такие люди имеют полное дерзновение говорить: «наше жи­тельство на небесех есть»(Флп.3,20),ибо тут качествуют вера, воздержание, отрешение от всего, — жизнь небес­ная. Как землею назван тот, кто отпал от небес­ной благодати чрез нарушение заповеди и стал связанным земными страстями, так справедливо небом назвать того, кто отрешением от всего зем­ного ревнует ангельскому житию. Небо там, где присущи небесные добродетели, хотя бы это было и на земле. «Небо Мне престол», говорит Господь у пророка. Это не вещественное, полагаю, небо, а скорее то, в которое входит Христос и в котором вечеряет Он, постучанием раздражив наперед любовное желание принять Его. И не один Он входит, но с Отцем, как Сам сказал: «Аз и Отец приидем и обитель у него сотворим» (Ин.14,23).

Продолжая то же наведение, святой Иларий говорит: «Когда сказал пророк, что слово Божие пребывает на небе, то есть в мире ангельском, не следует думать, что его нет уже на земле, то есть в сердцах разумных тварей. Из нас (крещеных) нет никого, кто бы лишен был дара небесной бла­годати и кто не имел бы пребывающего в себе слова Божия, когда трезвится, со всеми живет мирно, воздерживается, милосердствует, вообще, когда покорствует заповедям Божиим, исполняя возлагаемые ими на нас дела. В тех слово Божие пребывает как на небе, в которых оно не нару­шается ни гневом, ни похотию, ни лукавством, ни человекоугодием ».

Стих девяностый

«В род и род истина Твоя; основал еси землю, и пребывает».

После указания неотступности неба от веле­ний Божиих следовало бы указывать неотступ­ность от тех же велений и земли; но пророк вставляет в среду (средину) одно крайне знаменательное изречение: «в род и род истина Твоя». С какою мыслию?

Можно слова эти поставлять в соотношение с предыдущим стихом: против «во век» станет — «в род и род», а «истина Твоя» будет стоять против — «слово Твое». В таком случае они будут служить объяснением того стиха. И «истина Твоя» будет означать те же непреложные законы бытия неба, какие выражаются и словом: «слово Твое..». Смотрю на небо, и оно внушает мне, что слово Твое вовек пребывает; то же видел и предшествующий нам род, и запредшествующий. Из рода в род пе­реходит истина непреложности учрежденных То­бою порядков на небе.

Но можно полагать, что в словах этих содер­жится нравственное приложение всего сказанно­го в первых трех стихах этого восьмистишия (89 — 91) о неизменности порядков мира физи­ческого. Указал он эту неизменность на небе, укажет и на земле: «основал ecu землю и пребывает». «Учинением Твоим пребывает день». Следовало бы по­том приложить: так в мире вещественном, но не иначе деется и в мире нравственном; и здесь — «в род и род» пребывает «истина» Божия. Рассудил же пророк поместить это не в конце, а выше, чтоб эту, по высоте небесной, высокую истину не от­далять от указания неизменности порядков Бо-жиих на небе. Таким образом, пророк учит, что как в мире видимом неизменны положенные Богом законы бытия, так и в мире нравственном в род и род пребывает истина Божия. Какая же это истина? — И та, о которой всем поведают не­беса, что есть Бог, Творец, Вседержитель, Промыс-литель и Судия вселенной. Которому разумные твари должны угождать верным следованием законам, положенным в совести. Эта истина все­ми исповедуется; во всяком роде и роде она заправляет главным образом жизнию народов, и нет силы, которая могла бы заглушить голос ее. Она пребывает в род и род и пребудет во все роды и веки веков. И особенно та истина, кото­рая сообщена людям чрез Откровение. Бог от­крывал волю Свою Адаму, Ною, патриархам — родоначальникам избранного народа, особенно же Моисею на Синае. Но и после него не пе­реставал Он вразумлять народ Свой чрез святых мужей, которым являлся Сам или посылал к ним ангелов Своих. Пророк Давид и сам на себе ис­пытал такие откровения.

Но эти откровения нередко касались частных случаев. Какая же истина из откровенных пре­бывает в род и род? — Та, что имел прийти Из­бавитель и спасти род наш. Эта истина составляла душу всех откровений и всех учреждений Божиих в народе Своем. Ее принял святой Давид от предшествовавших родов и передал последую­щим, живописуя в богодухновенных псалмах своих имеющего прийти Избавителя так, как бы видел Его воочию. В род и род исповедуема была эта истина до святого Давида; а он прови­дел, что ее будут исповедовать и в последующие века также в род и род. Всякий род приемлет эту истину от предшествовавшего, передает пос­ледующему и, исповедав, что она пребывала до него в роде и роде, ручается за то, что она пре­будет неизменно и во все роды после него. И нет силы, которая могла бы пресечь шествие этой ис­тины из рода в род.

Для пророка эта истина была только чаемая, для нас же она — совершившийся факт. Но вместе с тем как скоро она совершилась, то уже перестала быть достоянием одного народа Бо­жия, а сделалась достоянием всех народов. И, од­нажды утвердившись в одном известном народе, она уже пребывает из рода в род и пребудет во все роды во веки веков.

Наши толковники при этом изречении проро­ка преимущественно останавливаются на перехо­де богооткровенной истины от одного народа в достояние всех других народов. Так, блаженный Феодорит пишет: ««В род и род истина Твоя».Ее сохра­нил Ты иудейскому роду и другому, наставшему после него. Разумеем же народ из язычников, улу­чивший спасение от Спасителя нашего Иисуса Хрис­та». Святой Афанасий говорит: «Два суть рода приявших истину Божию: иудейский народ, у которого есть закон и пророки, и Церковь. Посе­му истина Божия не в роды, но в род первый и в род второй. Прочие же народы пребывают в заблуждении. Но когда род первый отринул истину и сказал: «возми, возми от земли таковаго» (Деян.22,22);тогда истина от рода первого перешла к роду вто­рому». «Итак, заключает святой Амвросий, во всех народах царствует ложь; истина только в Церкви, ибо все верующие составляют один род. Церковь всех объединяет, и она одна обладает истиною».

Стих девяносто первый

«Учинением Твоим пребывает день, яко всяческая работна Тебе».

Конец предыдущего стиха: «основал ecu землю» и «пребывает», соединяется в толковании с настоящим стихом, так как они вместе выражают одну мысль, именно ту, что и на земле, и на небе все совер­шается и движется по воле Божией.

«Бог основал землю»,назначил то есть ей место в цепи планет солнечной системы, и установил от­ношение ее к солнцу, луне и другим телам; и как Он установил, так все это и пребывает доселе,, и пребудет, пока угодно Богу, чтобы пребывало так. И на самой земле все основал Бог. Он располо­жил в стройном соотношении воздух, воду и зем­лю, земные пласты, соли, металлы, — все дело рук Его, и где чему назначено лежать, там оно и ле­жит. Не сами собою являлись и разные роды растений, а вышли из земли по повелению твор­ческого слова Божия; равно и животными напол­нились воздух, вода и земля потому, что так по­велел Господь всяческих. Так основал Бог землю со всем, что в ней и на ней, и как основал, так все и пребывает.

«Учинением Твоим пребывает день».«Земле, гово­рит блаженный Феодорит, дал Ты долговечность, и она пребывает, как повелел Ты. День отделил Ты от ночи, я идут они по законам Твоим».

Вращание земли вокруг самой себя, при опре­деленном отношении ее к солнцу, дает перемену дня и ночи. Но поелику Бог определил земле и вращаться вокруг себя, и быть в таком отноше­нии к солнцу, то и перемена дней и ночей вхо­дила в план основания земли. Мы привыкли к этой перемене, и потому она не кажется нам чем-либо великим; но на деле эта перемена, от ко­торой зависит и перемена времен года, условливает круговращение жизни всех тварей, сущих на земле. Когда говорит пророк, что «учинением Божиим пребывает день»,то хочет привесть нам на мысль, что порядки изменений на земле все оп­ределены Богом так, чтобы твари могли жить на ней, и если живут, то потому, что, по Божию учинению, пребывают неизменными те порядки.

«Яко всяческая работна Тебе». Это вывод из всего сказанного и подтверждение того. Все рабски по­корствует Богу, да иначе и быть тому нельзя. Творец есть и Вседержитель, и держимое держит, как Ему благоугодно. Когда говорит пророк: «всяческая работна Богу», то не исключает ничего. Облако движется и несет дождь туда, куда Бог повелевает, чтоб одни поля оросить, а другие ос­тавить палящему зною солнца. Буря несется, ку­да Бог ее направляет, и исполняет суды правды или милости Его. Огонь воспламеняется и иног­да поедает грады и села, потому что так повелел ему Бог. И ничто не бывает случайно; все дви­жется по законам милости Божией и правды, премудро и целесообразно.

Так и на небе, и на земле все покорствует Богу; но покорствует потому, что не может не покорствовать, не имея свободы. Одни разумные твари получили свободу и среди общего рабства тварей ходят независимо, как цари, не стесняясь узами неизменных законов. Бог почтил их само­властием, но не затем, чтоб они своевольничали, а затем, чтобы свободно и самоохотно подчинялись той же воле Божией. Дал и им Бог законы и на­чертал их в сердца их; но свободы их не связал, а оставил им на произвол — исполнять их или не исполнять, предупредив только, что если будут исполнять, то будут блаженны, а если нет, то страдать будут.

Рабство же всех тварей пред глазами их по­ставил для того, чтоб имели они в нем побужде­ние и напоминание. Если всяческая работна Бо­гу, то и вам не пристало уклоняться от общего порядка. Подклоните же свою свободу под иго воли Божией самоохотно.

Когда в какой-нибудь многосоставной маши­не,— положим, на мельнице, где действует мно­жество колес,— одно какое-либо колесо не захо­тело бы подчиняться общему движению, все дру­гие колеса, не переставая действовать под влия­нием движущей их силы, сотрут его и сомнут. Так и с свободною тварью: хотя свободно, но все же необходимо подчиняться обще со всеми тва­рями воле Божией, чтобы жить блаженною жизнию. Возымела она смелость отступить от воли Божией — и вот трут ее и мнут все твари, поу­чительно напоминая ей об ее отступлении от общего чина и попечительно призывая возвра­титься в общий строй, чтобы вместе со всеми ра­ботать Богу всею душою, всем сердцем, всеми си­лами и всем помышлением.

Стих девяносто второй

«Яко аще бы не закон Твой поучение мое был, тогда убо погибл бых во смирении моем».

Изъяснив, как все в мире работно Господу Богу, пророк умалчивает о том, что вследствие такого положения дел и он положил твердое намерение всегда ходить в воле Божией,— умалчивает потому, что это уж неизбежное дело для всякого, у кого есть разум, а говорит только о том, какие благие от того были для него послед­ствия. Первое то, что в смирительных обстоя­тельствах только поучение в законе Божием из­бавило его от пагубы.

Мы видим, что пророк Давид с детства при­леплялся всем сердцем к Богу и всячески ста­рался угождать Ему. За то и избран в цари на­рода избранного и по одолении Голиафа пошел счастливыми путем к возвышению. Вот уже он зять Саула; но враг возбудил в тесте зависть к нему, и Давид принужден был бежать из царских чертогов и скитаться среди ежеминутных опасе­ний за свою жизнь. Один Бог хранил его в этих обстоятельствах. Пророк осязательно видел это и не переставал исповедать то, когда возврати­лись к нему счастливые дни.

За что же Бог являл ему такую милость? — За то, что он пребывал верен Ему и ни в чем не позволял себе отступать от сознанной воли Бо­жией. Что с ним ни случалось, он смотрел не на то, чтобы было так, как бы ему самому хотелось или как бы сделать выгоднее и лучше, а на то, чего хотел от него Бог в том или другом слу­чае; смотрел он в закон и в нем поучался, какой предлежит ему избрать путь, так чтобы это было благоугодно Богу. Чего бы лучше и сподручнее, как умертвить Саула, когда он лежал пред ним без защиты? Но ему и на мысль не приходило это, потому что лицо помазанника Божия считал он неприкосновенным. Страх Божий, всегда при­сущий сердцу его, удерживал его от злых не только дел, но и помышлений. А поелику он всегда был так настроен и имел всегдашнее удостоверение в своей совести, что не нарушал воли Божией в угодность себе, то сердце его полно было упованием на Бога, а такое крепкое упование всегда привлекает милость Божию и покров Его. Воспоминая об этом, он исповедует теперь, что тогда, в смирительных обстоятель­ствах, погиб бы непременно, если бы закон Божий не был наставником, которому он во всем следо­вал. Не будь этого — не было бы и покрова Бо­жия над ним; а над кем нет покрова Божия, того подавляет злоба людская и козни исконного вра­га нашего спасения.

Так спасались от пагубы и все праведные. Что помогло Иосифу не затеряться в Египте и не пропасть без вести? — То, что он учился из закона Божия, как вести себя в нежданных и негаданных обстоятельствах жизни своей. Страх Божий был причиною того, что он сохранил целомудрие, а отсюда пошли уже и все милости Божий. Что спасло отроков в Вавилоне? — То, что, поучаясь в законе Божием, они имели его единственным руководителем, как действовать среди неверных, в руках которых была жизнь их. Отсюда мудрость их и спасение даже в пещи огненной. Что раньше всех их спасло Иова в крайне крутом перевороте жизни его? — То, что он всегда поучался в законе Бога своего и пребыл ему верным, несмотря на всякие соблаз­ны.

Блаженный Феодорит пишет: «Это можно сказать всякому из благочестивых, впадающему в бедствия: и Иосифу, избегшему рабства, прелюбо­деяния и клеветы, и Даниилу, получившему за­прещение молиться, и трем отрокам, принуждае­мым поклониться истукану, и победоносным му­ченикам, претерпевшим все роды казней. Так имел право говорить и Давид, изгнанный Саулом и принужденный жить с иноплеменниками и с людьми злочестивыми. Может быть, и он приоб­щился бы нечестию их, если бы не поучался не­престанно в Божием законе».

То же может исповедать и всякий подвижник, когда минует его буря страстей и сильные сму­щения от бесов. Блюдет его от падений страх Божий и непоколебимая верность закону Божию. Потому-то по миновании искушения и они всегда от сердца говорят словами святого Афана­сия Великого: «От приражения лукавых помыс­лов и нападения сопротивных сил погиб бы я, если бы закон Твой не стал для меня опорою».

Стих девяносто третий

«Во век не забуду оправданий Твоих, яко в них оживил мя еси».

Прежде пророк сказал о том, что спаситель­ного испытал он от поучения в законе Божием и от верности ему; теперь говорит о своей решимо­сти вследствие того: так как Ты соблюл живот мой, «оживил мя ecи», оставил в живых за то, что я поучался в законе Твоем и следовал ему во всем, то и вперед я никогда не забуду оправданий Твоих, следуя коим, человек является правым пред Тобою. «Дознав опытом, поясняет блажен­ный Феодорит, что оправдания Твои дают жизнь, я сохраню неизгладимое памятование о них». «Не забуду», не памятию только и помышлением, а де­лом и жизнию,— не забуду то есть ходить в них, исполнять их. Опыты благих последствий от ис­полнения заповедей и оправданий Божиих вооду­шевляют решимостию навсегда оставаться вер­ными им. С этим сладостным оживлением, кото­рое дает жизнь по воле Божией, ничто не может сравниться. Желая оставаться навсегда в таком оживлении, я уж не хочу ничего знать, кроме оп­равданий Твоих. «Как оздоровевший, говорит Дидим у Зигабена, от какой-либо тяжкой болезни при пособии известных лекарств не забывает никогда про них, так и пророк, будучи ожив­лен Богом в оправданиях, какие имел от Него, говорит, что вовек не забудет их, выставляя по­буждением к тому оживление свое в них».

Слово пророка указывает не на одно сохра­нение жизни телесной, ради верности оправдани­ям Божиим, но более того — на оживление души, которое всегда бывает в силе, хотя бы и не по­следовало сохранения жизни. Потому-то и гово­рит он: «яко в них оживил мя ecи». Это то же, что сказать: я чувствую в себе жизнь, которая качествует во мне чрез посредство оправданий Тво­их. И действительно, где нет обличений совести, где нет предпочтения себеугодия богоугождению, несмотря на сопровождающие такой образ жизни произвольные и непроизвольные лишения, там только и есть настоящая жизнь; и, как настоящая, она не может не намащать души елеем радования, проникая все составы ее и всюду оставляя следы довольства и умиротворения. Посему свя­той Афанасий и пишет касательно этого места: «Буду взирать на Твои законы, потому что в них обретаю жизнь, как и сказал Ты мне, что «сотвори­вши та человек жив будет в них» (Лев.18,5).Следовательно, жив один праведник, хотя, по-видимому, и умирает; а неправедные — мертвы, хотя и кажутся жи­выми, потому что первые в себе самих имеют осно­ву жизни — правду, а последние, не имея этой основы, подобны неодушевленным вещам, которые не сами собою, а отвне приводятся в движение».

Таким образом, можно сказать, что если иные бывают неверны заповедям Божиим, то потому, что не успели испытать, сколь животворно дей­ствует на душу исполнение их. Испытать же не допускает их неверие: не верят, что так есть, и не делают опытов самоотверженного исполнения заповедей; тогда как противоположная тому жизнь представляется им предлагающею испы­танные удовольствия, хоть удовольствия эти все­гда отзываются горечью. Надобно поверить и вступить на путь заповедей. Сладость жизни по заповедям не тотчас дается вкусить для того собственно, чтобы посредством сего испытать веру и дать ей окрепнуть. Но она есть и ожидается теми, кои вступили на этот путь. Когда испыта­ние пройдет, тогда дается ощутить и сладость жизни такой, как свидетельство того, что нача­лось оживление души под благотворным дей­ствием верности заповедям, и чем дальше, тем ощутительнее это оживление. Наконец, вселяется в сердце и полнота жизни. Это уж тогда, когда приходит Господь со Отцем и Святым Духом и творит себе обитель в душе, ради долгой, постоянной и терпеливой ее верности заповедям.

Стих девяносто четвертый

«Твой есмъ аз, спаси мя, яко оправданий Твоих взысках».

Сам Бог присвояет Себе верно исполняющих волю Его, называя их Своими рабами, Своими верными слугами, друзьями, сынами и дщерями; и вступающие на путь заповедей чувствуют, что вступают как бы в некое свойство с Богом, ста­новятся Своими Ему. Так бывает и между людь­ми: когда кто верно служит кому, то не считает себя чуждым ему и верует, что и тот, кому он служит, не считает его чужим себе.

Так и в деле Божием. Это взаимоприсвоение составляет духовный союз Бога с верными душа­ми и душ верных с Богом. Вот это-то родство с Богом и исповедует здесь святой пророк: я Твой, говорит он, потому что «оправданий Твоих взысках»;взыскал я оправданий Твоих, и стал Твой. Верую, что и Ты имеешь теперь меня Своим; спаси же меня, как Своего. «Твой аз, спаси мя!» «Твой я раб, говорит святой Афанасий Великий, Твой я по благодати сын, Твой я служитель». «Не все, при­бавляет блаженный Феодорит, могут говорить так: кто раб греху, тот лжет, именуя себя рабом Божиим: «имже кто побежден бывает, сему и роботен есть» (2Пет.2,19). Посему, если мы, освободившись от греха, положим намерение следовать Божиим законам, то и мы можем говорить о себе словами пророка».

О, какого великого дара, какого неизреченно­го преимущества лишает нас грех!.. «Божий» — та­кое звание дается исполнителям заповедей Божиих, и не звание только, но самое существенное свойство и родство с Богом! Кто посвящает себя на служение Богу, взыскав оправданий Его, того Бог, благодатию Святого Духа, претворяет в нового человека, и бывает он Божий, как рожден­ный от Бога. Что значат пред этим все титла и все преимущества земные!.. А между тем мало кто помышляет об этом, беззаботно предаваясь греху в самоугодии плоти, тогда как грех не только ничего не дает, но расточает даже и то, что человек имеет от щедродателя — Бога. От того-то мы и не имеем права говорить: «Твой есмъ аз». Какие же мы, в самом деле, «Его», когда совесть громко говорит нам, что мы только и делаем, что творим плотоугодие в похоти?

Увлекаясь преимуществом такого титла, иной, пожалуй, и рванулся бы сказать: «Твой я, Госпо­ди»,— но восстают ближайшие его господа, кото­рым он работает, и зажимают ему уста. «Прихо­дит похоть, разъясняет эту мысль святой Амвро­сий, и говорит: мой ты, потому что плотоугодничаешь, ты продал себя мне за любовь к такой-то; я заплатила за тебя твоим падением с такой-то блудницею. Приходит любостяжание и говорит; мой ты; серебро и золото, которое ты имеешь, цена рабства твоего; то, чем ты владеешь, есть уплата за твое самовластие (с моей) и продажа свободы (с твоей стороны). Приходит роскоше­ство и говорит: мой ты; однодневное пирование есть цена за всю жизнь твою; эти роскошные яства есть уплата за твою голову; я купило тебя за чаши вина, стяжало за дорогие блюда. Прихо­дит честолюбие и говорит: мой ты; разве не зна­ешь, что за то я доставило тебе власть над другими, чтобы ты мне покорствовал? Ты раб мой за то, что я подчинило тебе других. Приходят и все другие пороки и страсти, и каждая из них го­ворит: мой ты,— и тот, кому говорят они это в правду, не смеет и языка поворотить против них. Как же такому осмелиться сказать Христу Гос­поду: «Твой я»? — Нет, ответит Он тебе: «не всяк глаголяй ми, Господи, Господи, внидет в царствие небес­ное» (Мф.7,21).Не всякий, говорящий Мне: «Твой я», есть Мой. Ты Мой, если только совесть твоя не об­личает тебя в лживости слова твоего, если речи твоей не противоречат дела и помышления сер­дца твоего. Не отрицаю, что тот Мой, кто сам не отвергает сего или, лучше, кто отвергается сам себя. Не хочу иметь рабом того, кто рабствует многим господам; ибо как будет Моим тот, кто языком говорит: «Твой есмъ аз», а делами опровер­гает это и жизнию своею показывает, что предан диаволу? Не Мой тот, кого разжигает похоть, ибо у Меня чистота; не Мой тот, кого возмущает скородвижный гнев, потому что Я — кротость; не Мой тот, кто услаждается пиршествами, потому что у Меня строгая во всем воздержность. У Ме­ня мир, и вздорливости Я не ведаю. Что Мне до того, о ком диавол может сказать: «Он мой; он передо мною преклонил выю свою, и я нахожу в нем много своего? Имя-то он носит Твое, а слу­жит мне». Святой пророк Давид праведно ска­зал: «Твой есмь аз», потому что всегда предан был Господу, «яко оправданий Твоих взысках», то есть я ничего не искал чуждого Тебе, но всегда желал одного того, что Твое есть: «оправданий Твоих взыс­ках». Они — единственное достояние мое; а чрез них и Сам Ты — часть моя еси, Господи».

Стих девяносто пятый

«Мене ждаша грешницы погубити мя, свидения Твоя разумех».

Грешники — ненавидевшие меня, враги мои,— составили засаду, чтоб я попался в их руки, дабы погубить меня. Но так как я ничего не знал и знать не хотел, кроме свидений Твоих, то бла­гость Твоя благоволила принять меня под Свой покров, и я избавлен был от рук их; грешники ждали благоприятного случая, и не дождались. Если искусный лоцман умеет провести судно среди подводных камней, то не тем ли более знает, как провести Своих, Господь среди всех окружающих и сретающих их опасностей? Тут как будто пропущено: Ты взял меня под Свой покров; но мысль эта прямо вытекает из пре­дыдущего: «Твой есмъ аз, спаси мя»; здесь же доразумевается только услышание сей молитвы. Свя­той Афанасий пишет:  «Надлежало бы сказать: внял я разумом (сведениям Твоим) и помышле­нием о Тебе (молитвенным), привлекшим по­мощь Твою, привел в недействительность зло­умышления их». Или, пожалуй, такая здесь мысль: грешники строят ковы (злоумышления, козни) мне, надеясь погубить меня; но я, оставаясь всегда верным заповедям Твоим и по ним одним направляя ша­ги мои, миную их ковы и бываю спасен. Я и не знаю, что там или здесь у них творится; но пое­лику я стараюсь всегда поступать только так, как внушают свидения Твои, то и прохожу безопас­ною дорогою и делаю тщетными покушения их.

Слова эти можно приложить к мученикам. Чего-чего не употребляли мучители, чтоб откло­нить их от веры и таким образом погубить душу их! Но и ласки, и козни их оставались тщетными пред твердыми духом верующими, потому что они ничего не хотели знать, кроме явной воли Господа, завещавшей им исповедать Его пред человеками. То одно, то другое мучение употреб­ляли мучители, ожидая, что вот-вот отвергнутся мучимые Господа Христа; но ожидания их не оправдывались. Святой Амвросий говорит: «Свя­той, вышедши из судилища, где изречен ему смертный приговор, мог сказать: «мене ждаша греш­ницы погубити мя», — употребляли то есть все роды казней и мучений; но от исповедания моего от­влечь меня не могли. Вера победила приманки жизни и терзания тела. Ожидали грешники восторжествовать надо мною; но благодарение Хри­сту Господу, даровавшему мне восторжествовать над мучителями моими! Оставайтесь побежден­ными, чаявшие одержать победу! «Где ти, смерте, жало?» (1Кор.15,55). Не твоя, но наша уже начинает быть по­беда, потому что мы теперь побеждаем в тебе, в которой прежде были побеждаемы. Итак, при­лично мученику сказать: «мене ждаша грешницы погубити мя». Чрез минуту (по усекновении) ви­дит он хоры ангелов и говорит в радости: меня ждали те, которые радуются о спасении всякой души, чтобы взять меня от земли,— видит там славу святых и говорит: меня ждали праведные восприять меня в сожительство свое,— видит Господа Иисуса и говорит: меня ждал Христос Господь, чтоб увенчать меня».

Прилично говорить так и всем подвизающим­ся в богоугождении. Против них вооружается мир и с прелестями своими, и с своею ненавис­тью; им строят скрытые ковы исконные враги нашего спасения; и тот и те ожидают успеха, но когда человек, с которым вступают они в борьбу, всем своим умом занят лишь свидениями Божиими, то все покушения их погубить его остаются безуспешными. Как паутину разрывает он все сети врагов, и все стрелы их отскакивают от него, как от несокрушимого утеса. Другим полна душа его, в ином мире витает ум его, к иным предме­там питает сочувствие сердце его; потому и искушения не увлекают его, а порождают непри­язнь против себя, всеваемую духом молитвен­ным. Святой Амвросий влагает в уста подвизаю­щегося следующие слова: «Грешники расставля­ли мне сети, чтоб увлечь меня на грех и заразою его погубить меня; но приманки греха не отвра­тили меня от созерцания предметов Божествен­ного ведения и не отклонили внимания моего от углубления в заповеди Твои, Господи. В свидениях Твоих был я всем умом моим и только их разумел. Если бы я не был так предан им, то, может быть, грех и увлек бы меня, и я погиб бы: но «се» благодатию Твоею «семь, еже еем» (1Кор.15,10).

Стих девяносто шестой

«Всякия кончины видех конец: широка заповедь Твоя зело».

«Кончина» — окончание дела, может означать и самое дело, предприятие и начинание. «Конец»— предел. Пророк говорит: всяко­го дела или предприятия и начинания видел я предел; начинается оно, продолжается и прихо­дит к концу своему. Заповедь же Твоя широка зело, то есть не имеет конца; начни ее исполнять и никогда не дойдешь до того, чтобы сказать: кончил,   больше  не  требуется.   И   еще:   всякое начинание и дело занимает известный круг, в ко­тором действует и дальше которого влияние его не простирается. Заповедь же Божия безгранич­на и так широка, что и предела нельзя ей наз­начить.

В каком смысле можно говорить так о запо­ведях? — Во-первых, в том, что преуспеянию во всякой заповеди нельзя положить предела. Сте­пени восхождения или совершенствования в каж­дой из них не имеют конца. Каждая заповедь обязует к свойственной ей добродетели; но на ка­кую высокую степень ни стань в какой-либо до­бродетели, никогда не можешь сказать: «доволь­но», потому что есть еще степень ее, выше той, на которой ты стоишь. Возьмите милосердие: можно ли думать, чтобы кто-либо дошел в нем до по­следнего предела совершенства, когда пределом этим назначено милосердие Отца Небесного, в Котором все беспредельно? И какую кто ни возьми добродетель, последним пределом ее бу­дет совершенное Богоподобие. А так как этот предел никогда не достижим для твари, то она вечно будет восходить до него и никогда не дой­дет. Когда сказал Господь: «будите совершены, яко-же Отец ваш небесный совершен есть» (Мф.5,48), то этим указал Он на обязанность созданных по образу Божию — стремиться к бесконечному совершенству во  всякой  добродетели.   Если  же  обязательно достигать этого, — а никто не может сказать о себе, что уже достиг,— то отсюда само собою вы­текает, что смирение есть самое естественное чувство у всех преуспевающих в добродетелях, и, чем кто выше по добродетелям, тем бывает смиреннее, ибо пред ним открывается бесконечный путь, который предлежит еще ему пройти. Если же бесконечный, то все пройденное — ничто; путь как бы еще и не начат. Потому-то такие люди, при всех усилиях и стремлениях, обыкновенно говорят: «не у достигох… гоню же, аще и постигну» (Флп.3,12). Святой Афанасий пишет: «Это — слова со вся­ким преуспеянием восшедшего на самый верх добродетели, достигшего совершенного блага, многому положившего и начало, и конец. Ибо окончание первого усовершения служит началом последующего, по сказанному: «егда скончает чело­век, тогда начинает» (Сир.18,6).

Во-вторых,широка заповедь потому, что всту­пивший на путь ее вступает в область воли Божией, которая объемлет все сущее и бываю­щее. Мысль эта стоит в согласии с мыслию пер­вых трех стихов сего восьмистишия, то есть что все и на небе, и на земле покорствует воле Божией. Так как заповедь есть выражение воли Бо­жией, то начавший ходить по заповедям вступает в   беспредельную   широту,   где   царствует   воля Божия. Тогда как живущий не по заповедям, выходя чрез то из пределов воли Божией, под­вергается утеснению и давлению со стороны все­го, что покорствует воле Божией, — живущий по заповедям Божиим состоит в гармонии со всем, а благоприятное отношение его ко всему дает ему беспрепятственный простор бытия и действования.

Отсюда вытекает, в-третьих,то, что заповедь широка потому еще, что исполняющему ее дает широту, или полную свободу. Только ходящий по заповедям и собою обладает, и всеми делами своими и всеми отношениями своими распоряжа­ющийся no-Божьему, не подчиняется внешнему, а, напротив, внешнее подчиняет себе. Каждая страсть и страстная привычка есть связка свобо­ды, по которой человек становится рабом ее. Это всякий знает и испытывает на себе. Заповеди даны в противоядие страстям: навыкший испол­нению какой-либо заповеди убивает противопо­ложную ей страсть. А пошедший, или направив­шийся по всем заповедям, убивает все страсти; если же убивает, то уничтожает в них и свойство вязания; а если уничтожается это свойство, то, стало быть, человек получает полную свободу. Вот это именно и есть, как говорит святой апос­тол, «свобода чад Божиих»;в этом и состоит таинство искупления.

Стихи  97 — 104

Тринадцатое восьмистишие идет под буквою или словом «мем» — «пятно».

Пятно — то же, что порок или недостаток в вещи, а равно нравственный недостаток какой-либо и, наконец, грех.

Рассуждая с этой точки зрения, встречаем вопросы: в чем состоят недостатки или пороки, пятнающие человека, и откуда они, какими след­ствиями сопровождаются и как поправить их?

В настоящем восьмистишии пророк показы­вает, как исправляются главнейшие пороки ду­шевные: слепота ума, неправость воли и огрубе­ние сердца, нечувствие. Все они исправляются по­учением в законе Божием и верным ему последо-ванием. Жизнь по заповедям открывает очи ума, и тогда он уразумевает все ясно (стихи 97 — 100), возвращает правость воле, упорядочивая все на­чинания ее (стихи 101, 102), восстановляет в серд­це забытое чувство ко всему святому и божест­венному (стихи 103, 104).

Стих девяносто седьмой

«Коль возлюбих закон Твой, Господи, весь день поуче­ние мое есть».

«Коль возлюбих закон Твой, Господи»,то есть как любезен   мне   закон   Твой!   Так   взывает  душа, испытавшая благотворные действия жизни по за­поведям Божиим. Приступающий к исполнению заповедей может приступать к сему по страху наказаний, по стыду порока пред людьми, по убеждению ума, что так должно, еще не чувствуя влечения к ним, не зная, какой вкус сокрыт в них; тут он ведется, как ведомый, и трудится, как подъяремное животное. Но потом мало-помалу начинает ощущать благо от такого образа жизни и входить во вкус ее, и чем дальше, тем больше; наконец, удостоверяется, что ничего нет блажен­нее, как удаляться от зла и творить благое, поучаясь в законе Господнем день и ночь. Тут уже прилежит он закону не по сознанию долга или другому какому-либо побуждению, а по сердеч­ной любви к нему, ибо благого нельзя не любить. Блаженный Феодорит пишет: «Не всякий испол­няющий закон Божий исполняет его по любви, но иные исполняют его из боязни и страха на­казания, а иные — домогаясь славы от людей; искренние же любители добродетели стараются исполнять Божий повеления из расположения к добру».

Святой ИлариЙ говорит: «Можно бы сказать: как точно исполняю я закон Твой! Но так как больше цены, когда кто делает что любя, а не страшась, то пророк и говорит: «коль возлюбих закон Твой!» Последование воле Божией по любви далеко отстоит от исполнения долга по страху. Пророк и свидетельствует, что его покорность закону происходит от преданности и любви, а не от чего-либо другого. Многие соблюдают пост потому только, что боятся укора за то от пасты­рей; иные подают бедным потому только, чтобы не подвергнуться обличению в скупости; другие ходят в церковь из-за того лишь, чтобы избежать стыда, когда сделают им замечание за такое нерадение. Все такие делают не потому, что лю­бят. В любви качествует самоохотное усердие к делу, делаемому с радостию и удовольствием. Кто что любит, тот того охотно и желает».

Кто что любит, тот о том непрестанно и по­мышляет. И пророк, возлюбивший закон, поучал­ся в нем весь день; поучался при всяком деле, чтоб дело его было Богу угодно, не оскорбляло Его; поучался и на свободе от дел, заготовляя образчики для дел, чтобы при встрече с ними не затрудняться, как поступить; поучался и по тому одному, что такое поучение питает душу небес­ными Божественными стихиями помышлений добрых и чувств благих. Последний образ поуче­ния чаще может иметь место, да он и удобоисполнимее. Есть в правилах отцов — с утра чи­тать слово Божие с углублением, пока нападешь на такое место, которое падет на сердце. Такое место будет потом занимать тебя целый день, как ключ какой, заводящий играющую машинку. Иные для того, чтоб ум был занят весь день Божественным, советуют заучивать псалмы на па­мять и потом перечитывать их. Иные, посильнее умом, утвердив с утра ум в богомыслии, не отхо­дят помышлением от Бога весь день. Все это, хоть и разное занятие, но одинаковое исполнение того, что говорит пророк: «весь день поучение мое есть».

Для того, кто так поступает, и ночь как день или, лучше, для него нет ночи, а все день. По­тому-то, может быть, и сказал пророк: «весь день», не поминая о ночи, как делал в первом псалме: «в законе Господни поучится день и нощь».Святой Афанасий пишет: «У преуспевающего день — когда живет он по закону, и ночь — когда не поучается в нем всем сердцем своим и не делает того, что должно делать по закону. А для преус­певших, которые соделались святыми, нет уже ночи, а все день». То же говорит и святой Иларий: «Что возлюбил пророк, тем и занят непре­станно: возлюбил закон, и поучается в нем беспрерывно весь день. Не отвлекают его другие занятия и не наводят забвения заботы и суеты века сего. Всегда он один и тот же, и всегда в одном и том же. Весь он в поучении в возлюб­ленном ему законе, что и делает из всей жизни его один непрерывный день».

Стих девяносто восьмой

«Паче враг моих умудрил мя еси заповедию Твоею, яко в век моя есть».

Пророк начинает объяснять то, как преданность его заповедям отогнала слепоту от очей ума его. Враги нашего спасения чрез обаяние прелестей мира или чрез смятение помышлений, всеваемых ими, часто омрачают ум, так что он, как слепой, ничего не видит и действует наобум. Враги же в эту пору направляют его на худое; он и падает. Пророк уверяет, что он избавлен был от таких бед заповедию Божиею. Она умуд­ряла его, раскрывая козни врагов и делая безус­пешными все покушения их погубить его или сделать ему какую-нибудь пакость.

Кто знает заповеди, у того сама собою вооб­ражается в голове одна общая норма жизни. Она освещает все пути жизни и все соплетения обстоятельств. Недоумения не смущают его, и вопрос — как же быть, не ждет разрешения: все решается сразу. Но само собою разумеется, что не одному знанию принадлежит такое благо, а знанию, утверждающемуся на жизни. Умудрил, говорит, Ты меня, Господи, заповедию Твоею, то есть тем, что научил, как ходить в заповедях, предписав и дав мне силы исполнять их. Опыты жизни по заповеди умудрили меня, и врагам не удастся более обмануть меня: я стал мудрее их; не столько они хитры в устроении зла, сколько я мудр в делании добра, по воле Твоей.

Блаженный Феодорит пишет: «Пророк, испо­ведав, что пламенно любит закон Божий, приписывает все Божией благодати и говорит: от Тебя прияв премудрость и ведение, возлюбил я закон Твой, потому что Ты дал мне познание большее, нежели врагам моим».

Одна из хитростей вражеских состоит в том, чтобы внушить: однажды только согреши, а там, покаявшись, опять примешься за добрые дела. Против этого пророк выставляет нераскаянную решимость, высказанную однажды навсегда: ни за что не отступать от заповеди Божией; хоть умереть, а заповеди Божией не нарушить. Это и выражает он словами: «яко в век моя есть». Такая решимость держит мысль всегда нераздвоенною, не допускающею раздумывания — уж не посла­бить ли себе? Такие пагубные внушения всячес­ки старается всеять враг; но в том, кто держит на сердце: «в век моя есть» заповедь, они не оставляют следа, а как приходят, так и отходят.

Решимость такая: «в век моя есть»,— не иначе возможна, как при готовности и на смерть, если б без нее невозможно было остаться верным за­поведи. Отсюда и сила ее непоколебимая. Кто обрек себя на смерть, того что уже может поко­лебать? А кто выступает на дело с саможалением, тот сам в себе носит изменника, который в час битвы предаст его врагам. Такой уж не перехит­рит врагов своих, а бывает в руках их, как мячик, который они перебрасывают куда и как им угодно, на забаву себе и посмеяние ему. Святой  Исаак говорит о таких: «Поелику в самом нача­ле не решились они предать себя на смерть, то во всех бранях оказываются последними и немуже­ственными. Такие боязливы и более всего щадят свое тело. И враг, как бурею, гонит их, ибо не видит в них силы душевной, какую обык видеть во святых».

Стих девяносто девятый

«Паче всех учащих мя разумех, яко свидения Твоя поучение мое есть».

Нет ничего дивного оказаться умудренным заповедию Божиею паче враг, но то дивно, что пророк, поучаясь в законе Божием, стал сведущее и разумнее всех учителей своих. Кто эти учители и как пророк превзошел их разумением?

Первого не сказывает пророк. Но кто бы они ни были, а все же люди, и пророк лучше их ра­зумел, потому что после них взял его к Себе под науку Свою Господь, как сказал он пред сим. Так как Господь умудрил его заповедию, то он стал не только мудрее врагов, но разумнее и самих учителей своих — людей. Посему в этих словах выражается не какое-либо самовозноше­ние или гордое мнение о себе пророка, а испове­дание милости Божией в том, что Он, по благо­дати Своей, дал ему разуметь полнее и совершен­нее волю Свою, нежели как передавали ее ему учители. Святой Амвросий говорит: «Слова сии могли бы показаться неуместным притязанием, если бы пророк не предпослал им сказанного пред сим, что умудрил его Господь. Тому, кого учила сама Премудрость, и нельзя было не разу­меть паче всех. Потому-то и в другом месте го­ворит он: «блажен человек, егоже аще накажеши, Гос­поди, и от закона Твоего научиши его»(Пс.93,12).

Когда Господь поучает кого-либо, то разверза­ет ум и влагает в него сокровища ведения, или берет дух человека и вводит его в непосредствен­ное созерцание открываемых ему вещей. Ум под действием Божиим видит, что угодно Господу по­казать ему, так же определенно и ясно, как гла­зами чувственными видит человек днем находя­щиеся пред ним в известном расстоянии вещи. И все это может совершиться мгновенно, и мера открываемого и созерцаемого может быть так ве­лика, что его не вместит никакое человеческое слово. Так видел святой Павел, восхищенный до третьего неба; так зрели апостолы, когда Господь, явясь по воскресении Своем и дуновением сооб­щив им Духа, разверз «их ум разумети Писания». В одно мгновение ум их узрел все, сокрытое в вет­хозаветном Писании о совершившихся новоза­ветных событиях. И Господь вслед за тем только сделал общий вывод из того, что узрели апос­толы: «тако подобаше пострадати Христу и внити в славу Свою» (Лк.24,45-46). Так мгновенно и полно открывает Господь небесное и всем, кого считает того дос­тойным.

Но такие просветления ума необычайны. Обычный порядок обогащения ума ведением Бо­жественным, и при непосредственном содействии тому Господа, есть просветление ума при изуче­нии откровения, уже данного. Пророк и говорит, что он разумел паче учащих, «яко свидения Твоя поучение мое есть».Трудился над изучением свидений Божиих с верою и молитвою, и Господь, видя усердие его и любовь, влагал в ум его такое по­стижение написанного, какое недоступно для своеличных усилий ума. Некто сказывал, что иногда, в час молитвы, ум его входит в созерцание Бо­жественных истин, такое ясное и определенное, какого дотоле не давало ни свое исследование, ни прочитывание исследования других. Отсюда можно заключить, что истинное ведение откро­венного и бывает только то, которое вселяется в ум именно этим путем. Труд исследования и углубления в свидения подготовляет, а благодать, в час молитвы, завершает ведение, просветляя ум созерцанием и печатлея зримое им в сердце. Всякое другое учение есть внешнее: одно это внутренне, духовно, Божественно и многоплодно.

Стих сотый

«Паче старец разумех, яко заповеди Твоя взысках».

Во всяком народе старцы почитаются людьми, умудренными не только учением, но и опытами жизни,— лицами, составляющими твердыню об­щества, которые руководят советом своим всту­пившее в дело новое поколение и сочетавают собою прошедшее с будущим. Были такие и во время святого пророка в Иерусалиме, и, конечно, он нередко пользовался их советами при заведе­нии благотворных порядков в своем царстве по всем отраслям управления. Но эти же опыты дали ему познать, что он разумел всякое дело гораздо лучше и вернее старцев.

И этому причина та же, какая и превосход­ству его над учителями, — именно, что Сам Гос­подь умудрил его. Святой Амвросий говорит так: «И это не трудно,— чтобы то есть тот, кого учит Господь, разумел паче старец. Благодать воспол­няет лета, и мудрость старческая делается досто­янием нестарого летами. Так как «возраст старо­сти — житие нескверно» (прем.4,9) то научение нескверному житию представляет старческое разумение. Ког­да святой Иеремия отказывался, за молодостию, от пророческого служения, то ему сказано было: «не глаголи, яко отрок аз есмъ» (Иер.1,7). Божий суд не по­читал его отроком потому, конечно, что он имел сединную мудрость, которая сияла в нем всеосвящающею Божиею благодатию».

Так Божия благодать просветила и пророка Давида, потому и он разумел дела Божий паче старец. Но за что же такая благодать? — За то, что он взыскал заповеди Божий. Так как с дет­ства поставил он законом всей жизни своей — благоугождение Богу неуклонным исполнением заповедей Его, то представлял в себе сосуд креп­кий для вмещения токов Божественной премуд­рости. Она и излита была в него. «В злохудожну» же «душу не внидет премудрость» (Прем.1,4). Если люди драго­ценных ароматов не влагают в сосуды нечистые или дырявые, то вложит ли Господь премудрость небесную в душу, служащую страстям и потому нечистую и разбитую? И если бы, по преизбытку благодати, Он снизошел до того, то злохудожная душа не имела бы чем принять эту мудрость. Ум у нее набит понятиями ничтожными, низкими и ложными,— как же вместить ему высокие исти­ны Божественные? Расположения сердца ее все обращены к предметам земным, чувственным,— как же оно постигнет доброту чистых неземных благ, чтоб одобрить их и поставить выше всего? Сжилась она с землею, и иной жизни предста­вить себе не может,— как же уразуметь ей уро­ки, последняя цель которых в другой жизни? Между тем гордости ее меры нет, и она не за­думается Самому Господу сказать: «Отойди, пу­тей Твоих я ведать не хочу!»

Пророк именует себя взыскавшим заповеди не в том смысле, что всячески старался узнать, какие это заповеди Божий, а в том, что всячески заботился преуспеть в исполнении каждой из них и приобресть такой навык в этом, чтоб они все казались не предписаниями только совне, а естественными расположениями сердца. Сердце и по естеству настроено на всякое добро, но прившедшие страсти обезображивают его и из­вращают. Когда деятельное взыскание заповедей подавит страсти и восставит добрые расположе­ния, тогда они сами становятся указателями Того, что требуется по заповеди в том или другом случае. Как искусный художник, какое ни пред­ставься дело по его части, тотчас разумеет, как начать его, какие употребить материалы и какими инструментами действовать, так и взыскавший за­поведи и навыкнувший в исполнении их сразу понимает, как в каком случае поступить: муд­рость деятельная приседит сердцу его и толкует это. Оттого, что для другого составляет предмет многотрудного рассуждения, то для него не пред­ставляет никакого затруднения. Как естественно человеку дышать, так у него естественно исхо­дят из сердца всегда благовременные уроки муд­рости.

Стих сто первый

«От всякого пути лукава возбраних ногам моим, яко да сохраню словеса Твоя».

Слепота ума прогнана; вместо ее стали качествовать ведение и мудрость, подобных которым нет среди людей, долженствующих отличаться ими, и все это достигнуто поучением в заповедях и верностию им в жизни. Теперь пророк указы­вает, как исправилась и неправостъ воли; и это, говорит, совершилось тем же путем. Стал я воз­бранять ногам моим от всякого пути лукавого и от судеб Божиих не уклоняться, и воля мря ис­правилась, навыкла хранить словеса Божий и установилась в том.

Совесть наша и всегда внушает нам бегать зла, но не достает воли следовать ей. Приманки самоугодия пересиливают ее, и человек идет на злое. А сделав злое однажды, не удержится и в другой, а потом скоро образуется и привычка к известному роду самоугодия наперекор совес­ти. Так образуется одна привычка, потом другая, третья, десятки, сотни. Когда опомнится человек и задумает шествовать право, угождать Богу, тог­да он находит себя со всех сторон связанным и опутанным. Как же быть?

Блюди твердую решимость хранить словеса Божий, всячески подогревай и поддерживай ее, содержа в сердце своем страх Божий, память смерти и суда Божия и затем возбраняй ногам своим от всякого пути лукавого. Нельзя тебе вдруг возлюбить доброе, чтобы по этой любви держаться его. Начинай с неделания худого, и хоть привычная воля будет порываться на худое, держи ее в пределах должного силою решимости твоей. Зло началось в сердце, а окрепло в при­вычных делах. К уничтожению его иди обрат­ным путем: прекрати дела, и чрез них дойдешь до пресечения зла в сердце.

Не ходи туда, где привык ты удовлетворять дурной привычке; пресеки сношения с товарища­ми греха и измени все порядки жизни, питавшие грех. Это значит возбранить ногам. Когда слу­чай ко греху перед глазами, как удержаться от него тому, кто привык к нему? А когда случаи отдалены, то хоть и придут мысли на грех — пошумят-пошумят в голове и отойдут. И про­гнать их тогда удобнее, чем тогда, когда не мысли только, но и глаза, и уши, и осязание, и обоняние будут обдавать тебя паром греховным. Святые отцы того, кто стоит пред соблазном, уподобляют стоящему на краю пропасти: как только вздума­ется врагу, он даже легким толчком может низ­ринуть его туда. А того, кто удаляется от соблаз­нов, уподобляют они находящемуся далеко от пропасти: когда враг повлечет его в пропасть, он имеет еще время отбиться от него или воззвать о помощи и избавиться от беды.

Уклонение от путей лукавых отставляет зло и восстановляет добро в душе. Но это внешний труд; к нему надо присоединить внутренний — возбранение мысленным ногам от мысленных же путей лукавых. Мысленный путь лукавый таков: начинается  злая   мысль,   привлекает  сочувствие, возбуждает желание и склоняет на дело. Когда кончится этот мысленный путь ко греху, тогда следует путь внешний к совершению греха де­лом. Прекратил ты эти внешние хождения ко греху — доброе дело. Но не думай на этом оста­новиться, а старайся пресечь и внутренние пути к нему; ибо, несмотря на внешние уклонения от путей лукавых, мысленные странствования не тотчас прекращаются, а часто заходят туда и блуждают там. Итак, возбрани и мысленным ногам от путей лукавых, чтобы они не повели туда и телесных ног. Прогоняй мысли худые, уничтожай сочувствия, а более всего берегись склоняться на зло. Пока этого нет — ты все еще безопасен; но когда это появится — ты уже в опасности. Хотя и при этом можно еще миновать ее, но лучше не подвергаться тому, ибо предле­жит борьба. Пропасть еще далеко, но враг уже уцепился и тащит туда. Главное в этом деле — уклонение от злых помышлений; они, как кома­ры, жужжат: гони и не ослабевай. Если поспе­шишь заменить злые мысли добрыми, то дело твое во сто раз успособится и облегчится.

Стих сто второй

«От судеб Твоих не уклонился, яко Ты законоположил ми ecи».

От лукавых путей возбранял я ногам моим, и от судеб Божиих не уклонялся, исполнял то есть то, что сам советовал другим: «уклонися от зла и сотвори благо» (Пс.33,15).Это следовало уже само собою. Без дел нельзя быть; но если от злых дел укло­нялся, то, конечно, от добрых не уклонялся. «Не­возможно, говорит блаженный Феодорит, вдруг идти двумя путями — путем непотребства и це­ломудрия, правоты и неправды. Но должно избе­гать путей противоположных и идти путем пра­вым. Только таким образом можно сделаться хранителем Божиих законов».

Судьбы Божий — это присуждения, как сле­дует нам жить, определения воли Божией, или то же, что заповеди. Поэтому не уклоняться от су­деб Божиих есть то же, что не уклоняться от исполнения заповедей Божиих. Для этого нет нужды за море ходить, чтобы сыскать случай к исполнению заповедей: случаи к тому всегда перед глазами. Как только возбранишь ногам ступать на путь лукавый, в то же время имеешь случай ступить и на путь правый. Просят мило­стыню,— путь лукавый состоит в том, чтобы не подать ее, а Божие присуждение — подать: по­дай, и возбранишь пути лукавому, и от судьбы Божией не уклонишься. Обидел кто,— лукавый путь ведет тебя к отмщению, а Божие определе­ние — к прощению: когда простишь, возбранишь ногам от пути лукавого, от судеб же Божиих не уклонишься. Так и во всем. Посему неуклонение от судеб Божиих, можно сказать, состоит в следующем: смотри зорко кругом и под ноги себе и не пропускай ни одного представляющегося тебе случая сделать добро.

Случай на добро, какой у тебя пред глазами, есть то же, что прямое Божие повеление тебе сделать это добро. Уклонишься — Богу воспоперечишь. Пророк побуждением к неуклонению от таких судеб Божиих и поставляет: «яко Ты законоположил ми еси».Сознание того, что в том или другом случае, как бы устно, Бог законополагает сделать такое и такое добро, есть самое сильное побуждение для богобоязненных к неуклонению от того добра. Когда кого посетит это сознание, тогда из него источается непреодолимая нрав­ственная сила к покорности велению Божию. Кто живет в страхе Божием, тот не уклонится от него, хотя бы это стоило не только имения всего, но и жизни. Источник такого настроения — крепкая вера в Промышление Божие, определя­ющее все случайности нашей жизни, направляю­щее их все к тому, чтобы самым благонадежным образом содевалось спасение наше.

Ныне у нас много благотворительных учреж­дений. Не подумай, чтобы, сделав обычный взнос, ты мог считать себя уже свободным от частной благотворительности. То своим чередом, а это своим. Хоть и то устрояется не без воли Божией, но ближайшая и прямая воля Божия — случай на добро, который у тебя перед глазами. Если опустишь, то воспоперечишь Богу. У Бога много рук подающих, и без тебя найдутся такие, кото­рые помогут; но Бог тебе сделал честь, чтобы ты помог и в своем лице представил благодеющую десницу Божию. Смотри же, не уклонись от этой чести, как в притче позванные на брак. Почаще поминай самарянина, который, нашедши на пути избитого разбойниками, не стал раздумывать, а тотчас сделал все, что мог, и за то похваляется Владыкою всяческих и предлагается в пример всем.

Стих сто третий

«Коль сладка гортани моему словеса Твоя, паче меда устом моим».

Остается еще отогреть сердце, хладное ко все­му святому и Божественному. Человек создан по образу Божию; стало быть, все Божественное должно находить в нем теплое чувство. Но когда человек ниспал от своего чина и вкусил от благ чувственных,— вкус к духовному закрылся, и область та стала для него землею неведомою; совсем забыл он, что это за блага духовные и бо­жественные. Как слепой не понимает, что такое цветы, о красоте которых ему рассказывают, как глухой смотрит даже на инструменты, гармони­ческие звуки которых чаруют всех, и ничего не может понять, что такое деется вокруг него, так и тот, у кого закрылось чувство к духовному, видя, не видит его, и слыша, не слышит, ибо «одебеле сердце» (Деян.28,27)его.

Кому неизвестна эта дебелость, огрубение и нечувствие сердца? Знают его и все боящиеся Бога и путем заповедей Его идущие. Но это вре­менами лишь находящее замирание сердца; а где в силе страсти и разные пристрастия, там нечув­ствие и холодность к Божественному есть уже постоянное состояние. Тут душа мертва; воскре­сение ее начинается оживлением чувства духов­ного.

Первые удары в это чувство бывают очень бо­лезненны. Оно поражается страхом смерти, суда и мук вечных. Отсюда обычным путем рождает­ся страх Божий, который оживляет совесть и вместе с нею доводит до покаяния и решимос­ти — оставить путь злой и прилепиться к Госпо­ду угождением Ему чрез исполнение заповедей Его. Но и тут полагается только начало оживле­нию духовного чувства. Больной встал, но он еще не имеет ни к чему аппетита: ест и пьет по убеждению, что надо есть и пить, чтоб не уме­реть. Таков и тот, кто вступил на путь Божий покаянием: нудит себя на добро и противится злу, но вкуса еще не находит в делах своих, де­лает по убеждению, что нельзя иначе, по обету и решимости делать все по заповедям.

Постоянство в самопринудительном делании начинает потом понемножку оживлять и чувство. Душа начинает, ощущать приятность и сладость в том, в чем прежде не находила вкуса. И мо­литва начинает услаждать, и селения Божий (храмы) становятся возлюбленными, и милосты­ня доставлять утешение, и всякое воздержание радовать. Тут бывает то же, что при окостенело­сти холерной: трут больного без жалости и ма­ло-помалу возвращают теплоту в охлажденные члены его. И в душе, пораженной холерою греха, делается то же: начинает тереть себя человек самопринужденным доброделанием — милостыня­ми, постами, молитвами,— и понемножку оттира­ет свое замершее духовное чувство. Отсюда вы­ходит наконец то, что он только и удовольствия находит, что в делах, угодных Богу; туда только его и тянет, на чем есть печать воли БожиеЙ; там только ему и приятно, где может он быть с Богом и в делах Божиих. Кто достиг сего, в том чувство духовное, значит, ожило. Вот это-то со­стояние и выражает пророк словами: «коль сладка гортани моему словеса Твоя, паче меда устом моим».Словеса означают заповеди Божий. Не такую, го­ворит, сладость оставляет в гортани мед, какую в душе — исполнение заповедей.

Стих сто четвертый

«От заповедей Твоих разумех, сего ради возненавидех всяк путь неправды».

Чувство имеет две стороны. Если в одном находит сладость, то в другом, противоположном тому,— горечь, и сколько располагается к перво­му, столько же отвращается от второго. Пока живет человек в самоугодии и чувственности — духовное для него невкусно; когда же, покаяв­шись, оставит он самоугодие и пойдет по воле Божией, тогда, наконец, чувственное и самоугод­ное делается для него невкусным. Это самые решительные указатели нравственного состояния человека. Смотри, в чем находишь вкус, к чему сердце являет сочувствие, и по тому опреде­ляй — на добром ли ты пути или на недобром.

Надо заметить, что сочувствия к плотскому, страстному, самоугодному долго еще прорывают­ся из сердца и по обращении, и после опытов трудничества над очищением сердца. Можно сказать, что на первых порах сочувствие все лежит на стороне прежней страстной жизни; оно только удерживается в пределах силою решимо­сти. Потом начинает являться сочувствие к доб­ру; далее оно уравновешивается с противопо­ложным сочувствием к страстному; после берет верх над сим последним; затем сочувствие к страстному умирает, а наконец и все страстное, плотское, самоугодливое становится неприятным, душа начинает мерзить им. Это уже есть, как замечают святые отцы, свидетельство очищения сердца от страстей. Об этом  и  говорит  здесь пророк: «возненавидел всяк путь неправды». А как он дошел до этого? — «Разумех», говорит, «от заповедей Твоих»; уразумел, что шествие по заповедям Твоим есть «едино на потребу» (Лк.10,42),и вступил на путь их; шествуя же ими, возлюбил их, так как они произ­водили сладость в душе моей;