Слова и беседы на Богородичные праздники. Иннокентий Херсонский

Скачать Слова и беседы на Богородичные праздники в формате docx

Оглавление

  1. Слово на Рождество Пресвятой Богородицы

2. Слово на день Введения во храм Пресвятой Богородицы
3. Слово на день Введения во храм Пресвятой Богородицы («Ангели, вхождение Пречистыя зряще, удивишася» (Величание, 9 песнь))
4. Слово в день Благовещения Пресвятой Богородицы («Днесь спасения нашего главизна и еже от века таинства явление». Тропарь праздника)
5. Слово в день Благовещения и неделю Крестопоклонную
6. Слово на день Благовещения Пресвятой Богородицы
7. Слово на день Благовещения Пресвятой Богородицы
8. Слово на день Благовещения Пресвятой Богородицы
9. Слово на день Благовещения Пресвятой Богородицы
10. Слово на день предпразднства Успения Божией Матери
11. Слово в день Успения Пресвятой Богородицы
12. Слово в день Успения Пресвятой Богородицы («И лествица к небеси гроб бывает!» (Стихира первая на вечерне))
13. Слово на день Успения Пресвятой Богородицы
14. Слово на день Успения Пресвятой Богородицы
15. Слово в день отдания праздника Успения Пресвятой Богородицы
16. Беседа в день Покрова Пресвятой Богородицы
17. Слово в день Покрова Пресвятой Богородицы
18. Слово в день Покрова Пресвятой Богородицы
19. Слово на день Казанской иконы Пресвятой Богородицы
20. Слово на день Казанской иконы Пресвятой Богородицы
21. Слово на день Казанской иконы Пресвятой Богородицы
22. Слово на день явления Ахтырской иконы Божией Матери


1. Слово на Рождество Пресвятой Богородицы

«Сей день… Господень… радуйтеся, людие!» (Стихира 2 на литургии)

Так взывает ныне Святая Церковь, как бы опасаясь, чтобы кто-либо из нас, по невниманию или другим причинам, не остался без участия в радости настоящего дня. Что же находит она в дне сем особенно радост­ного?.. То, что он есть день Господень! Подлинно, братие, Сам Господь сотворил день сей, да возрадуемся и возвеселимся в онъ (Пс. 117; 24). Без Его всемогущей силы Иоаким и Анна не произрастили бы плода, от кое­го питается теперь вся вселенная. Если мы не можем сказать, чтобы Спа­ситель мира не явился в мире, когда бы не было Марии, то можем и долж­ны исповедать, что Он явился в мире не прежде, как произошла на свет Мария, и явился от Марии. Посему одно рождество Бога Сына превосхо­дит важностью рождество Богоматери. Человечество, пройдя долгий ряд очищения и освящения в сонме патриархов и всех святых Ветхого Заве­та, явилось наконец в Марии на той степени чистоты и совершенства, на коей оно могло соделаться вместилищем Бога Слова. Таким образом рож­дением Марии разрешилось неплодство не Иоакима токмо и Анны, а всего рода человеческого; а посему оно есть торжество поистине всемирное: «Сей день… Господень… радуйтеся, людие!» Радуйтеся явлению Той, Коея Сын действительно «сотрет главу змия» (Быт. 3; 15), Которая будет иметь столько веры и любви, что не усомнится сказать Архангелу: се, Раба Гос­подня, буди Мне по глаголу твоему (Лк. 1; 38), Которая Своею плотью и кровью будет питать ту Плоть и Кровь, без вкушения коих нет для нас живота вечного, Которая в состоянии будет стоять на Голгофе и слышать со креста: …Жено, се сын Твой (Ин. 19; 26), Которая, соделавшись чест­нейшею Херувим, не престанет простирать над родом человеческим Сво­его благодатного покрова: «радуйтеся, людие!»

Поистине, братие, много ныне для нас причин к радости, но все они останутся без прочного действия над нами, если не присоединится еще одна причина радования духовного. Это — участие в тех благах, кои про­истекали для рода человеческого от рождения Богоматери, яснее сказать, участие в заслугах Сына Ее, нашего Спасителя и Господа, то есть в освя­щении благодатью Его, в наслаждении миром, правдою и радостью о Дусе Святе, Им для нас приобретенном. Кто познал истинно своего Спасите­ля, предал Ему себя навсегда и соединился с Ним в духе, принял от Него свет для ума, покой для сердца, нашел в Нем жизнь вечную, тот не может не благоговеть при одном имени Матери Его, тот и без чуждых напоми­наний, играет ныне духом, торжествует и воспевает, «радуяся, тоя чуде­са», ибо знает, что где Сын, там и Матерь, и где Матерь, там и Сын. А кто христианин по одному имени, дышит духом мира, а не Христовым, рабо­тает плоти и страстям, не знает на опыте, что значит быть спасенным от грехов, и как дорог для человека Искупитель, и как много, по тому само­му, мы обязаны тем людям, кои удостоились послужить ближайшим об­разом тайне воплощения, и в числе коих первая есть Матерь Иисусова, тому сколько ни говори о важности настоящего дня, он останется хладен и не может ощутить истинной радости, ибо в его сердце нет никакого союза со Спасителем и Его Матерью. Для такового все равно, если бы не было Самого Спасителя.

Вся сила, говорю, в деятельном христианстве, — в жизни по учению веры. Одна сия жизнь производит в нас истинное участие в Таинствах нашего спасения, и делает для нас действительно важными и радостны­ми все праздники Божий. Без сего можно иметь вид радости, можно пре­даваться шуму и веселью мирскому, но истинной христианской радости иметь нельзя. Ибо без сего — без жизни по вере, мы чужды Христу, и Христос нам; даже находимся в состоянии вражды с Ним, а у вражду­ющих какое общение радости?

Итак, не удивляйтесь, если я, начав приглашением всех от лица Церк­ви к радости, окончу приглашением некоторых к сокрушению о грехах. Что делать, когда многие неспособны радоваться духом!.. Лучше восскорбеть плотью, чтоб потом стяжать радость духа, нежели навсегда по­терять ее, радуясь непрестанно радостью плоти и чувств. Кто обратится к покаянию, тот вдруг почувствует всю важность настоящего дня, и как отраден он для грешников! Ибо для истинно кающегося нет ничего дра­гоценнее Спасителя, а где Спаситель, там и Его Матерь! Аминь.

2. Слово на день Введения во храм Пресвятой Богородицы

У древних иудеев, братие, было в обыкновении, что родители, в слу­чае каких-либо особенных обстоятельств, посвящали детей своих Богу. Посвящаемые таким образом приводились во храм, принимали благо­словение от священника, освящались жертвоприношением, и потом ос­тавались до совершеннолетия на жительство при храме, упражняясь под надзором священников в служении Богу и в других занятиях, приличных возрасту их и полу.

Сообразно сему благочестивому обычаю введена ныне во храм и Пре­святая Дева. Родители Ее, Иоаким и Анна, долго страдая неплодством, -недостаток самый тягостный в Ветхом Завете, где благословение многочадия было первым из благословений (Быт. 1; 28), — дали обет посвятить будущий плод чрева своего Богу. Плод сей была Мария; и вот, по испол­нении Ей трех лет, — то есть как только Она могла оставить лоно матер­нее и кров родительский, — Иоаким и Анна приводят Ее ныне во храм «воспитатися», как не раз сказано в церковных песнопениях, «пред Гос­подом». Первосвященник, принявший столь богатый дар Богу, был, по свидетельству предания, Захария, отец Предтечи. То же предание гово­рит, что Святой Деве, во время пребывания Ее при храме, позволено было входить на молитву в такие отделения храма, кои для других отроковиц, даже мужей, были недоступны, что Она за чистоту сердца удостоилась беседы с Ангелами, что, однако же, несмотря на высоту духовного со­вершенства, не переставала упражняться и в занятиях, приличных Ее полу, плодом коих был, между прочим, драгоценный хитон Спасителя, поща­женный самыми распинателями.

Вот что известно из предания о священном событии, ныне праздну­емом! Стоит только, братие, взглянуть на него на иконе, чтобы почув­ствовать, как оно трогательно!

Первые лица, представляющиеся вниманию, суть святая двоица -Иоаким и Анна. Они просят Бога разрешить узы их естественного безчадия — даровать им дитя (уже сия молитва делает честь их вере); но вместе с сим они обещают Богу то самое, о чем просят! Дар Божий обращается в благодарственную жертву еще прежде получения! Кто после сего будет сомневаться в чистоте их желания, в том, что они хотят разрешения не­плодия единственно по причине укоризны, следовавшей за безчадием, дабы увериться, что они не под гневом Божиим!..

Можете представить, как дорого для сердца родительского было дитя, Богом дарованное, стоившее стольких ожиданий, молитв, слез! Без сомнения, Иоаким и Анна отдали бы за него самую жизнь. Но оно обещано Богу, — и все чувства сердца умолкают пред сим святым обе­том; он исполняется при самой первой возможности. Ни желание быть свидетелями первого развития ума и чувств в младенце, сопровождае­мого столь многими утешениями для родителей, ни представление опас­ностей крайне юного возраста, ни мысль, что они по преклонности лет могут отойти ко Господу, не остановив последнего взора на своей Ма­рии, — ничто не может понудить Иоакима и Анну сделать то, что очень легко было сделать — отсрочить исполнение обета. Никакой закон не требовал такой скорости исполнения; но благодарное сердце требовало оной, — и вот трехлетняя Юница во храме! Не явно ли, что Бог был в сем сердце и наполнял его Собою? Что Иоаким и Анна исполняли уже заповедь Евангельскую, повелевающую не любить ни сына, ни дочери, никого паче Бога? Такими и надлежало быть тем, кои избраны к высо­кому званию родителей Богоневесты; за сие-то самое они и избраны; иначе бы Господь и не избрал их; у Него нет лицеприятия!

Не стыдно ли после сего отцам и матерям христианским не уметь возноситься из любви к Богу над привязанностью к своим детям? Осо­бенно не уметь переносить по-христиански потери их даже тогда, когда Господь Сам видимо поемлет их к Себе, — я разумею, через смерть! Меж­ду тем сколько тут бывает вопля и слез нехристианских! Сколько уны­ния и ропота языческого!.. Не так должен поступать христианин. Он любит детей своих в Боге и для Бога; посему без ропота и лишается их, когда сие угодно Господу. Но христианского самоотвержения в отноше­нии к детям большею частью у нас нет в родителях, а между тем есть обычай, снаружи по видимому благочестивый и похожий на посту­пок Иоакима и Анны, а на самом деле противный духу христианства. Я разумею обычай обрекать детей своих до рождения, или вскоре после него, в известное состояние. Сколько зла из сего! Связана совесть роди­телей; несвободна и совесть детей. Исполняется обет, — влечет за со­бою ропот и неудовольствия. Не исполняется — тревожит душу. А на чем основан такой обычай? Где закон? Где пример?

Не так должно подражать Иоакиму и Анне, не так поступали они, не связывали свободы дочери: Она Сама уже, как увидим, изрекла обет дев­ства, а, по силе обета родителей, Ей надлежало только «воспитатися пред Господем».

Но время уже обратиться к Самой Богоневесте.

Младенчество Марии не позволяло еще Ей иметь Свою волю. Она мыслила умом своих родителей, жила их волею и жизнью, а посему была более жертвой Богу, нежели жрицею. Но если позволено употребить бла­гочестивое гадание, вероятно, родительское око, а паче сердце, заметило в юной Отроковице способность променять кров родительский на дом Божий. Иначе — не говорю родительское сердце, которое, будучи проник­нуто любовью к Богу, могло забыть себя, но — самое благоразумие заста­вило бы не спешить исполнением обета, — ибо ничто, как мы видели, не мешало отложить его, кроме желания — скорее исполнить.

Чему же должно приписать столь раннее раскрытие в Пресвятой Деве чувства благочестия и любви ко храму Божию, которое до изум­ления примечено и во многих других святых Божиих человеках? Про­мыслу Божию? Так, он особенно бодрствует над ними, но, конечно, без нарушения великого закона постепенности, вследствие коего Сам Спа­ситель возрастал …премудростью и возрастом и благодатью у Бога и человеков (Лк. 2; 52). Счастливой природе? Но почему эта природа, все­гда более наклонная ко злу, в сих именно святых душах воспринимала такое раннее, предваряющее лета, парение к добру? Причина сего уте­шительного и поучительного явления, братие, ближе к нам, нежели как обыкновенно думают; она в родителях, в их благочестии и чистоте! Ибо все, сколько знает история, юные герои веры происходили от родителей самых благочестивых.

Не новое ли это побуждение родителям вести себя по-христиански, когда их добродетели сообщают святое предрасположение даже их де­тям, равно как их пороки нередко в роды родов отзываются пороками и бедствиями их потомков?

Если введение во храм и посвящение Богу зависело более от вводя­щих, нежели Вводимой, то образ пребывания при храме во многом зави­сел от воли последней. Можно жить в храме, и не только не быть храмом Духа Святаго, но и заслужить гнев Божий. Дети первосвященника Илии всю жизнь провели при скинии свидения, но своим нечестием погубили себя, отечество и скинию (1 Цар. 2; 22). Что и при Иерусалимском храме во время пребывания там Святой Девы много было недостойного име­ни Бога Израилева, за это ручаются страшные отзывы, кои давал о сем храме Сам Господь храма (Мф. 21; 13). Но Святая Дева, пребывая при Иерусалимском храме, соделалась источником благословения для все­го рода человеческого. Соделалась тем, что пребывала при храме не одним телом, а и духом; возводила горе к Богу не очи токмо, но и серд­це; проводила время Свое именно в том, в чем должно проводить его, находясь близ места селения славы Божией, как то: в молитве, богомыслии, чтении Священного Писания, безмолвии, посте, бдении, труде и прочих добродетелях.

Предание говорит, что Богоотроковице позволено было входить на молитву в такие отделения храма, кои для всех прочих были недоступны. Такое великое, неслыханное преимущество было, без сомнения, следстви­ем особенных Ее добродетелей. О будущем великом достоинстве Ее еще не было известно; смотрели на одно настоящее. Посему только особен­ная набожность входящей могла оправдывать в глазах всех то, куда Она входит, иначе преимущество сие произвело бы соблазн.

Значит, Мария не только оправдывала, но и превзошла надежды Своих родителей! Кроме сего, едва только утвердился в Ней собствен­ный произвол и Она могла располагать Собою, как немедленно из жерт­вы обратилась в жрицу, которая навсегда принесла Сама Себя в дар Богу отцов. Родители привели Ее «воспитатися пред Господем»; а Она, как повествует предание (Четьи Минеи, 25 марта, 21 ноября), дала обет обра­тить в сие воспитание всю жизнь Свою, никогда не знать мужа, и принад­лежать единому Господу. Поступок, который после долговременного сер­дечного занятия предметами священными, был уже почти делом необхо­димости. Чье сердце хотя единожды исполнится Богом, для того уже мал и низок весь мир, тот не может принадлежать здесь никому!

Неудивительно, если потом, за необыкновенную чистоту души, Ма­рия удостоилась, как говорит предание, беседы и питания Ангельского. Наступало время откровений, и Она Сама предназначалась к величайше­му из чудес. Возможно ли было после сего, чтобы ковчег всемирного завета долго оставался без Херувимов, его осеняющих?

Гораздо удивительнее другая черта в воспитании Святой Девы. Удо­стоившись откровений и питания Ангельского, став на такую высоту, Она не оставляла, как повествует предание, занятий, приличных ее полу, про­должая трудиться, работая Своими руками. Обличение, и весьма нужное для тех, кои, предавшись занятиям набожности, гонят потом от себя вся­кий труд, особенно телесный. Напротив, труд сей, по временам, особен­но нужен для таковых людей: он охлаждает их воображение, часто разго­рячающееся более надлежащего, не дает носиться много и рассеиваться мыслям по безпредельности мира невидимого, не позволяет забывать нужд телесных, а вместе с тем — смирения, и своею тяжестью придает как бы некий вес жизни созерцательной. Напротив, недостаток телесно­го труда при духовных подвигах дает плодиться бесплодным мыслям, что весьма вредит чистоте сердца, порождает сомнения, вопросы, охоту судить других, знать будущее, отличаться откровениями, и прочее. Посе­му-то истинные подвижники благочестия и сами много любили, и дру­гим часто заповедовали любить телесный труд.

Но довольно подробностей. Взглянем еще раз мысленно на всю со­вокупность священного события, нами воспоминаемого. Как оно трога­тельно при всей простоте своей! Престарелые родители, приводящие единственную трехлетнюю дочь во храм и предающие Ее Богу отцов сво­их! Маститый первосвященник, приемлющий дар сей от лица Господа храма, и благословляющий в Дочери Иоакимовой будущую Матерь Спа­сителя рода человеческого! Трехлетняя Отроковица, оставляющая лоно матернее, и вступающая во врата дома Господня — воспитатися пред Гос-подем в жилище Духа Святаго! И все сие, совершаемое в тишине храма, в присутствии, может быть, одних Ангелов!

Как хорошо, братие, делали предки наши, что подобными священ­ными изображениями украшали стены домов своих! И как худо поступа­ют многие ныне, заменив сии святые изображения видами не только мир­скими, но нередко вовсе соблазнительными! На что часто смотрим, чем всегда окружены, то невольно входит в душу, отпечатлевается в сердце, а потом и в поступках. Как после сего быть чистой душе у хозяина такого дома, особенно у детей его? Будет ли целомудренною дочь, от колыбели привыкшая непрестанно смотреть на соблазн?

Не будем же сообразовываться в этом, как и в других случаях, с обычаями века лукавого и развращенного!.. Да соделаются святые изо­бражения праздников и угодников Божиих паки украшением домов на­ших! Аминь.

3. Слово на день Введения во храм Пресвятой Богородицы

«Ангели, вхождение Пречистыя зряще, удивишася» (Величание, 9 песнь)

А нам что должно делать, воспоминая вхождение Пречистой? Ди­виться вместе с Ангелами? Мало. Пресвятая Дева избрана из среды нас и принадлежит более нам, нежели Ангелам; а потому нам должно не удив­ляться только Ей, но и подражать, — не вхождением во храм Иерусалим­ский, который не существует более, и если бы существовал, то, принад­лежа Ветхому Завету, был бы нужен для иудеев, а не для нас, — а частым и благоговейным посещением храмов христианских, из коих самый по­следний вмещает в себе более храма Иерусалимского. В самом деле, бра­тие, если для Той, Которая из детства была Сама храмом Духа Святаго, и за чистоту души и тела удостоилась быть избранною в селение Бога Сло­ва; если для Нее, для Ее усовершенствования нужно было долговремен­ное пребывание в храме, то для нас, коим из детства прилежит помыш­ление… на злая (Быт. 8; 21), кои окружены толикими опасностями, подле­жим таким слабостям, для нас посещение храмов Божиих должно быть одним из главных средств к нашему освящению.

Ибо, что есть храм?

Есть, во-первых, богоучрежденное вселенское училище благочестия. Мудрость земная не составляет необходимости для каждого; для многих она составила бы даже бремя подавляющее. Но есть предметы, о коих необходимо иметь ясное и твердое познание всем и каждому. Это Бог, Творец и Промыслитель наш, и наши отношения к Нему в совести и де­яниях наших; это Искупитель, Господь Иисус с Его крестною смертью за грехи мира, и наша обязанность веровать в Него и исполнять Его запове­ди; это благодать Духа Святаго, нас освящающая, и тот способ, коим мы должны стяжавать ее, хранить и употреблять; это, наконец, ожидание бу­дущего века, где должно дать отчет в делах и восприять по делам. Кто же возвестит сии важные истины во услышание и тех, кои совершенно уда­лены от всякого вида науки? Где училище для всех и каждого?

В Церкви. Здесь отверсты двери для всякого; не нужно предвари­тельных испытаний; приходи, слушай и поучайся! Находясь в этом учи­лище, не узнаешь, как далеко отстоит земля от солнца, и как отводить удары грома, но узнаешь, как далеко находится падший человек от Бога, как спасаться от ударов правосудия небесного; не научишься углубляться в сердца гор и в недра морей для извлечения драгоценностей, но научишь­ся углубляться в собственное сердце для обретения там злата чистой любви к Богу и перлов святых молитв; не будешь в состоянии говорить разными языками, но отучишься от языка лжи и коварства, совершенно поймешь язык совести, сделаешься способным беседовать с Богом. И сколько уже вышло из сего училища — Церкви Божией — самых отличных учеников благочестия, кои, не будучи знакомы ни с каким мирским про­свещением, жизнью своею и добродетелями, а некоторые и чудеса­ми доказали, что им «дано было ведать самые тайны Царствия Божия» (Мф. 13; 11), что «они знали все» (1 Ин. 2; 20), нужное для спасения! Что есть храм?

Есть богоучрежденная врачебница духовная. Всякий по собственно­му опыту знает что душа наша, подобно телу, подлежит различным неду­гам, и что недуги сии, хотя для многих кажутся маловажными, крайне опасны, ибо, неисцеленные, они причиняют вечную смерть душе. Для исцеления от болезней телесных изобретено множество средств, для ис­целения души от яда греховного никто не мог изобрести средства, кроме Самого Бога. И оно изобретено благостью Божией и, как необходимое для всех, преподается безмездно всем.

Где и как? В храмах. Тут всегда течет источник здравия душевного -всеоживляющая Кровь Богочеловека и благодать Духа Святаго; как бы велики ни были грехи твои, от каких бы язв ни страдала совесть, пия от сего источника верою и любовью, ты соделаешься здравым в душе. Нет недостатка в Церкви и в особенных врачевствах против особенных бо­лезней. Невоздержному предписывается пост, бдение, молитва; страж­дущему гордостью возвещается, откуда мы взяты и во что обращаемся, как все унижены грехом и лишены первобытного благородства; боляще­му завистью напоминается, что все льстящие взору отличия людей суще­ствуют на время, что со смертью останется одно отличие — доброго от злого; погрязающему в сладострастии указуется вечность, суд и гнев Божий на предающихся «в неискусен ум творити неподобная» (Рим. 1; 28). Можешь пренебрегать средствами, указуемыми церковью для увра­чевания недугов душевных, но не можешь сказать, чтобы они были недействительны: в противном случае обличат тебя во лжи сонмы праведников, кои, употребляя их, восстановили свое душевное здравие, и из людей мертвых грехами соделались живыми храмами Божиими.

Храм есть богоучрежденное всемирное судилище духовное. Челове­ку, за коим есть какое-либо важное дело, который подпал суду и гневу цареву, весьма нужно знать, что ожидает его в будущем, какой постигнет его приговор. Но мы все имеем самое важное дело с небом; у нас всех происходит давняя несчастная пря с Творцом нашим. Рано или поздно должен быть конец сей вражде едемской. В чем же будет он состоять и какой приговор произнесут над нами? Что именно будет с тобою, с ним или со мною? Где узнать о сем? В церкви. Тут «суд уже написан» (Пс. 149; 9): слава всем преподобным, горе и погибель всем неподоб­ным! Хочешь яснее знать определение верховного Судии? Прослушай со вниманием, когда читается Евангелие о Страшном Суде. В нем означены подробно и те добродетели, за кои будет награда, и те пороки, за кои пой­дут в геенну. Вернее не услышишь от Самого Судии. Что теперь Он гово­рит — в слове Своем, то и тогда скажет. Имеешь требуемые добродетели? Будешь стоять на правой стороне. Не имеешь? Пойдешь, кто бы ты ни был, в ад. Небо и земля прейдут, а из слов Евангелия ни «одна черта не прейдет» (Мф. 24; 35).

Храм это место постоянного свидания с существами высшими. Мир духовный закрыт от нас непроницаемою завесою, но там все для нас дра­гоценное; там Господь и Спаситель наш; там апостолы, мученики, пас­тыри и учители Церкви и все святые; там наши предки, большая часть наших знаемых, сродников и друзей. Ужели на земле нет места, где бы можно было верно и постоянно общаться с ними?

Есть — в храмах! Молитвы, здесь непрестанно возносимые, сближа­ют между собою два мира — видимый и невидимый; наши сердца посред­ством их возносятся горе, дух небожителей низводится долу, нам дается способность предузнавать будущее наше состояние, а для них становит­ся удобнее вспоминать прошедшее и видеть наши нужды. Посему-то в жизнеописаниях святых людей мы находим, что нигде столько не после­довало откровений, не было столько видений для них, как в храмах, сре­ди богослужения. И если богомудрые составители литургии написали, что Царь славы, приносимый в жертву на святой трапезе, «дориносится ангельскими чинми», что мы сами тайно образуем в это время Херуви­мов, то написали, без сомнения, не на основании воображения, а по сви­детельству духовных опытов. Впрочем, и для самого чувственного человека не приподнимается ли видимо завеса духовного мира каждый раз в Таинстве Евхаристии? Что это, как не знак и дар из другого мира? Как не залог бессмертия? Как не завет жизни вечной, в коем видимо соединя­ются живые и мертвые?

Наконец, храм есть место лицезрения Божия и поклонения твари Творцу; место по тому самому священное и самое приятное для духа благочестивого.

В самом деле, братие, ужели одни нужды будут двигать и управлять нами и в делах богослужения? Ужели для человека нет другого возвы­шеннейшего побуждения к тому, чтобы как можно чаще являться пред Лице своего Творца, например, чтобы насладиться Его присутствием и лицезрением? Но место постоянного присутствия и лицезрения Божия в храмах; в храмы посему и должен он являться для засвидетельствования пред Творцом своей любви и покорности. Правда, что истинные по­клонники всюду поклоняются Господу духом и истиною (Ин. 4; 24). Но неоспоримо и то, что в некоторых местах для них же Господь являет осо­бенное Свое присутствие. Храм есть первое из таковых мест; это посто­янное, видимое место селения славы Его: тут Его слово и Таинства; тут Его Престол и жертвенник, на коем приносится Тело и Кровь Единород­ного Сына Его. Посему-то даже те люди, кои сами были живыми храма­ми Божиими, не переставали ходить в храмы, ходили в них часто, с осо­бенным благоговением и радостью, и минуты, проведенные у Престола Божия, почитали лучшими в жизни.

После такого понятия о храмах, и такого действия их на ум и сердце человека, вы, братиеще удивитесь, если я скажу, что тот и нехристианин, кто, имея возможность часто посещать храмы Божий, не посещает их.

Только пребывание во храмах, для того чтобы быть благотворным, требует от входящего во храм некоторых благих качеств, без коих оно не приносит ожидаемой пользы, и может даже обращаться во вред. Какие это качества? Внемлите!

Храм есть училище благочестия: итак, будь внимателен к слышимо­му; здесь говорит не человек, а Сам Бог, желающий твоего спасения. Паче же всего старайся исполнять познанное на деле. Исполненное, и ма­лое, принесет сторичный плод; не исполненное, и великое, не только не оправдает, а и осудит. Некогда потребуют строгого отчета в преподан­ной науке. И здесь ленивые ученики много теряют: какой стыд будет там!

Храм есть врачебница; итак, смело требуй врачевства. Никогда не отчаивайся в исцелении. Для нашего Врача нет неизлечимых больных. Только не оставляй употреблять средств, тебе предписываемых. Не слу­шай своего ума, когда он будет говорить тебе, что то или другое средство, по-видимому, бесполезно. Спаситель наш знает более всех нас и наши болезни, и нас самих. Не слушай плоти, когда она будет влечь тебя к чему-либо запрещенному, хотя бы оно казалось невинным. И телесные врачи лишают нас многого, лишают даже гораздо большего. Без воздержания духовные врачевства так же остаются без действия, как и телесные. Что пользы, например, если здесь причастишься «трапезы Господней», а по выходе за порог дома Божия сядешь «за трапезу бесовскую»? (1 Кор. 10; 21).

Храм есть судилище духовное: итак, мирись с небесным соперни­ком… доколе находишься на пути… (Мф. 5; 25) сея жизни. Толкай в две­ри милосердия, пока не настал час суда и наказания. Не пренебрегай вла­стью Церкви: она от Бога. Разрешенное здесь будет прощено и там; свя­занное здесь будет в узах и там. Принимай милость подаваемую, не удивляясь много избытку в даянии: много дается каждому потому, что для нас всех много приобретено, за нас всех крайне много заплачено. Только смотри, не злоупотребляй прощением. Любовь Искупителя к тебе да будет Ангелом Хранителем от новых беззаконий. Иначе все погубишь, и с тебя взыщется за самые милости, тобою злоупотребленные.

Храм есть место свидания с существами неземными: итак, вы, кои лишились близких вашему сердцу, вместо безплодных сетований и слез, спешите чаще к подножию алтарей Господних. Тут, пред лицом Бога люб­ви, у Коего нет мертвых, ваш дух найдет себе успокоение; вы сами при­близитесь в духе к пределам мира горнего, предощутите силу грядущего века; а при сем предощущении настоящая жизнь перестанет для вас быть такой драгоценною, и вы не будете безутешно сетовать о временной разлуке с любезными вам, а примете решимость идти по следам их с ве­рою и любовью туда же, где и они. Храм есть место присутствия и лице­зрения Божия. Итак, стой во храме, пред Богом, хотя так, как бы ты стоял пред царем земным. Оставляй за порогом дома Божия «всякое житейское попечение. Довлеет миру злоба его» (Мф. 6; 34): зачем ее вносить и сюда? Там «пререкание днем и ночью» (Пс. 54; 10): пусть будет хотя здесь мир и тишина. Шесть дней отдаются земле и плоти: пусть хотя седьмой все­цело посвятится Господу. Стой во храме, как бы стоял на небе; ибо, стоя во храме, ты действительно стоишь на небе, пред Богом! Аминь.

4. Слово в день Благовещения Пресвятой Богородицы

«Днесь спасения нашего главизна и еже от века таинства явление». Тропарь праздника

Так многократно, вчера и ныне, воспевала Святая Церковь. Не знаю, обратил ли кто из вас особенное внимание на сии слова; а мне кажутся они стоящими всего внимания для всех нас, и не на один только нынеш­ний день, а на всю жизнь. «Днесь спасения нашего главизна», — вос­клицаем мы: следственно спасения и твоего и моего, слушатель; следо­вательно, мы с тобою спасены, примирены с Богом и совестью, очище­ны, оправданы и освящены; следовательно, и для нас «…соблюдается венец правды, егоже уготова Бог всем любящим Его»! (2 Тим. 4; 8). Видите, о чем идет дело? Не о малом чем-либо, а о всем. После этого, как не спро­сить: точно ли так в самом деле? Действительно ли все мы, здесь теперь присутствующие, находимся в числе спасенных? Ах, спасение явлено для всех, но Сам Спаситель еще заметил, что «не много спасающихся»; оно на самом деле может принадлежать всем, но мы с тобою, слушатель, мо­жем не участвовать в оном. Когда для всех других начало спасения, для нас, может быть, начало, или продолжение, или даже конец осуждения. Надобно по тому самому, весьма надобно узнать, чьего спасения ныне начало, и принадлежим ли мы к числу спасенных?

Спасение, братие, не есть что-либо состоящее в одних словах и по­нятиях, или каких-либо частных действиях и вещах, о коих довольно толь­ко знать, или на кои достаточно только согласиться. Нет, спасение, как показывает самое название его, состоит в освобождении от бедствий и зол. Мы говорим: больной спасен, когда опасность смерти прошла, и силы его начали поправляться. Говорим: взятый в плен спасен, когда он полу­чил свободу, и возвращен из рук неприятельских. Говорим: путник спа­сен, когда разбойники, на него напавшие, прогнаны, и он в мире продол­жает свое путешествие. Если спросишь у каждого из таковых людей: спа­сен ли ты? Каждый немедля ответит, что он спасен, укажет, когда, как и от чего спасен. Таково, говорю, бывает спасение и от временных бед­ствий, — видимо, ощутительно, незабвенно!

Тем паче таково должно быть спасение от бедствий вечных, — тех бедствий, от коих никто не может спасти нас, кроме Самого Бога, и для уничтожения коих снисшел ныне на землю Сам Сын Божий. Получив­ший такое спасение непременно должен знать, что получил; даже начав­ший получать не может не знать, что он начал получать. Спасенный, та­ким образом, должен чувствовать в себе великую и важную перемену на лучшее, должен чувствовать если не полное освобождение, то более и более возрастающее облегчение от всех бедствий и зол, кои угнетают всех неспасенных.

Если вы, братие, вникали в свое состояние, то вам должно быть известно, какие это бедствия. Это, во-первых, помрачение нашего ума, который, по падении лишившись озарения свыше, попал в такую тьму, что яже на земли… обретаем со трудом: а что на небе (Прем. 9; 16), или за гробом, того сам по себе, как должно, познать никак не может. В такой тьме живут язычники, кои потому поклоняются камню и дере­вам; живут и те из христиан, кои, отвергнув свет слова Божия, предают­ся водительству своего бедного рассудка. Второе бедствие наше есть развращение нашей воли, по падении естественно наклонной ко злу. Отторгшись от воли Божией, она носится ныне по безднам творения, не зная где остановиться; хотела бы все подчинить себе, и взамен того сама подчиняется всему; идет вопреки порядку природы, и потому действу­ет на погибель себе и другим. Под тяжестью сего бедствия стонут все грешники, представляющие из себя жалких рабов страстей и чувств. Третье всеобщее бедствие человечества есть испорченность нашего серд­ца и чувства, которое, уклонившись от источника всех благ — Бога, и прилепившись к тленным благам чувственным, вместе с ними кружит­ся и крушится, прельщается, и никогда не насыщается, томится скукою среди самых наслаждений. Это бедствие особенно видно на счастлив­цах мира, кои, стоя среди океана удовольствий земных, непрестанно жаждут лучшего. Последнее бедствие, от коего страдают все, есть край­няя бренность естества нашего и его зависимость от внешней природы; рождаясь в болезнях, влача жизнь среди недугов и лишений, мы потом обращаемся в землю, подобно последнему насекомому.

Как ни слабо это описание бедствий наших, но и по нему весьма удобно можно узнать каждому, в каком он состоянии, — в числе спаса­ющихся, или погибающих. И, во-первых, смотри, спасен ли твой ум? Имеешь ли ты ясное познание о Боге и Спасителе, о благодати Святаго Духа, без коей невозможно спасение, о своих обязанностях и своем предназначении, о средствах достигнуть жизни вечной и избавиться со­блазнов мира? Спасена ли твоя воля? Освобождена ли от наклонности ко злу, преобладания над нею чувств и страстей? Заключена ли в законе Гос­поднем, как в естественном для нее хранилище? Облечена ли тою силою, чтоб в случае нужды могла встать за чистоту совести против всего обольщающего и ужасного? Спасено ли твое сердце? Знает ли радость о Дусе Святе, — освободилось ли от того крушения, коим страдают самые великие счастливцы мира? Есть ли в нем предчувствие того, чего око не видало, ухо не слыхало, и что на сердце плотскому человеку не приходи­ло и прийти не может? Спасено ли все существо твое? Подавлено ли в нем семя тли естественной? Насаждено ли семя жизни благодатной? За­метно ли ослабление и совлечение человека ветхого, возрождение, ук­репление и преобладание человека нового?

Кто ощущает в себе отсутствие сих зол, угнетающих все человече­ство, тот, и только тот один, по справедливости может сказать, что он спасен. А таковой, без сомнения, знает и то, что сего спасения начало ныне. Ибо, если бы не явился ныне Свет мира, Целитель душ и сердец, Податель мира и жизни, то мы все оставались бы в прежнем мире, с преж­ними грехами и немощью к добру, с прежним крушением духа и ненасытимостью сердца, с прежнею бренностью и тлением. Итак, еще раз, бра­тие, вопрошу вас, спасены ли вы? Признак и доказательство спасения одно: свобода от зол и бедствий.

Итак, чувствуете ли эту драгоценную свободу? Если не чувствуете, то спасение не ваше, Христос еще не ваш, вы еще не христиане! Ибо, что же это за спасение, когда вы окружены теми же бедствиями, так же слепы в делах веры, так же связаны грехами, так же злобны, немирны, унылы, бренны, тленны? Что это за начало спасения, когда в нас нет не только конца, даже продолжения? А если так, то что значит, братие, ваше хри­стианство? Из чего состоит оно? Что дает вам? Что обещает? Разве на­шли вы другого Христа, Который не спасает верующих в Него?

Тяжело, братие, слышать подобные вопросы в такой радостный день. Но что же делать нам? Разве говорить, что вы спасены, когда мы видим, что вы погибаете? Разве петь и услаждать слух ваш, когда вы спите над бездною? Нет, мы должны вопиять к вам, греметь всем, чем можем, чтобы пробудить вас, заставить удалиться от бездны, и начать дело сво­его спасения.

Мало сего: мы молим, и непрестанно должны молить Господа, что­бы Он Сам гремел над вами всемощным гласом Своим, и пробуждал вас, чтобы не щадил, если это нужно, ни гнева Своего, ни стрел. Ибо лучше, стократ лучше, чтобы каждый из нас пострадал, если это нуж­но, здесь, временно, нежели отошел неисправленным туда, где надобно мучиться вечно.

И если когда нам, братие, нужно говорить с вами таким языком, то в нынешний день; ибо день сей есть самый способный к тому, чтобы на­чать, кто не начинал, дело своего спасения. Не напрасно Церковь возгла­шает: «днесь спасения нашего главизна!» Решись отныне оставить грех, освободиться от уз господствующей в тебе страсти, начать жить для Бога, веровать всем сердцем в Искупителя, ходить и действовать, как учит Еван­гелие и Церковь: и нынешний день соделается для тебя истинным нача­лом твоего спасения. Всякий раз, когда он будет возвращаться, ты бу­дешь от полноты сердца восклицать: днесь, истинно днесь спасения мо­его главизна! После сего и для меня и для тебя будет сей день днем благовещения: для меня — потому что я возвестил, а для тебя — потому что ты принял благую весть о спасении. О, куда не пронесется весть сия! Ей будут радоваться Ангелы, о ней возрадуется Сам Отец Небесный! Аминь.

5. Слово в день Благовещения и неделю Крестопоклонную

В настоящий день, посвященный на поклонение Кресту Господню и на воспоминание страданий Христовых, всего приличнее для нас было бы сетование духовное и сокрушение о грехах наших: но вот, с сим сето­ванием встретилась ныне благая весть Архангела о спасении всего мира. Что избрать: слезы или радость? Крест или ветвь райскую? Для грешни­ков, имеющих нужду в непрестанном очищении, нужнее слезы, безопас­нее держаться за крест. Но грешникам помилованным, удостоенным при­шествия к ним Самого Царя славы, неприлично уже было бы сетовать безотрадно в самом Его присутствии. Итак, надобно искать средства со­гласить сетование с радостью.

И трудно ли найти его?.. Всмотримся пристальнее в сущность и дух обоих настоящих празднеств, и многие из нас невольно, может быть, ощутят в сердце — радость, а на очах — слезы.

Сошествие на землю Сына Божия, нами воспоминаемое, есть собы­тие для нас самое радостное; ибо в нем, как премудро возглашает Цер­ковь, и только в нем едином, «спасения нашего главизна», — начало, осно­вание и причина. Если бы Сын Божий не сошел на землю, то никто из нас, земнородных, не взошел бы на небо. Но чем было вочеловечение Сына Божия для Него Самого? Началом радости ли, совершенства ли? Нет, для Него Самого воплощение было главизною уничижения, нача­лом лишений и страданий. Ибо что нашел Он на земле, приняв плоть человеческую? Нашел крест, который и носил всю жизнь, доколе Сам не был вознесен на Крест. После сего может ли душа, любящая Господа, при самой благой вести Архангела предаваться ныне радости так, чтобы забыть, чего стоила сия радость возлюбленному ее Спасителю, и не ра­створить ее сетованием о своем недостоинстве? Ты, сказала бы она само­му Архангелу, ты благовествуешь нам радость спасения. Благодарение Господу, посетившему нас во тьме и сени смертной седящих! Теперь нет места отчаянию и для первого из грешников. Но я не могу всецело пре­даться сей радости и оставить совершенно сетование. Такая радость не моя! Пусть радуются таким образом те из братий моих, кои достигли уже отечества, соединились навсегда со Спасителем. А я еще среди юдоли плача, среди моря искушений; я еще сто раз могу оскорбить Господа, снисшедшего для меня на землю, изменить Ему, даже вознести Его на Крест моими грехами. Мне ли предаваться одной радости? Оставь, Арх­ангеле, оставь часть слез, коими я могла бы оплакать моего Спасителя, когда Он будет распинаем, омыть собственные мои нечистоты. Знаю, что они измываются единственно Кровию Божественного Агнца, но могу ли, омываясь сею Кровию, не смешать с нею собственых слез?

Так мыслит и чувствует ныне душа, любящая Господа! В благой вести Архангела о спасении для нее новое воззвание к покаянию. Она ясно видит, что спасение, им возвещаемое, все заключается в смерти воплощенного Господа за грехи наши; и потому с радостью обращается ко кресту.

Что же производит в ней крест сей? В людях, преданных миру, он производит одно уныние; не то — в душах, любящих свое спасение и сво­его Спасителя. И в них производит он слезы, — ибо можно ли не просле­зиться над орудием страданий и смерти своего Господа? — но эти слезы растворены духовным утешением. Ибо древо креста, будучи напоено Кровию Сына Божия, процвело так, что сень его величественнее сени всех древ райских, а плоды — живоноснее плодов древа жизни. Воззрит ли при сем душа верующая на своего Спасителя, — она видит, что крест послужил для Него лествицею для обратного восшествия на престол Небесной славы; что Он превознесен над всеми и получил имя …паче всякаго имене, именно за то, что смирил Себе… до смерти крестныя (Флп. 2; 8-9). Воззрит ли на сонм святых Божиих, наслаждающихся бла­женством в Царствии Отца Небесного, видит, что все они взошли на небо крестом, пришли на брак Агнца от скорби великия (Откр. 7; 14), удостое­ны вечного покоя потому, что на земле, кроме креста, не имели где подклонить главу. Обратит ли взор вокруг себя, — находит, что где крест, там и благодать, и добродетель, и спасение; что чем кто из христиан более смиряется, подвергается лишениям и скорбям, тем более «укрепляется во внутреннем человеке» (Еф. 3; 16), становится свободнее от мира, бли­же к небу и своему Спасителю. После сего чем для истинного христиа­нина должен казаться Крест Спасителя, как не любезным орудием спасе­ния, драгоценным залогом блаженства вечного, — радостным знамением победы? При одном взоре на крест, христианин уже чувствует в себе новую силу к побеждению противных сил; при одном напоминании о кресте, христианин исполняется некиим святым утешением, среди са­мых лютых напастей. Посему-то Животворящему свойству Креста Христова и учреждено Святою Церковью поклонение ему среди Святой Четыредесятницы. «Якоже долгий и прискорбный путь проходящий, — чи­тается в синаксаре на нынешний день, — и трудом отягчившийся, аще где древо благосеннолиственное обрящут, мало седше упокояются и, яко убо юни бывше, прочее путь отходят, тако и ныне в постное время и в при­скорбный путь и подвиг насадися посреди от святых отец Живоносный Крест, ослабу и прохлаждение нам подавая, благомужественны же и лег­ки к прежнему труду утрудившиеся устрояя».

Таким образом, братие, настоящие празднества не только не чужды между собою, но и препровождают один к другому: райская ветвь Ар­хангела указует прямо на крест, а крест служит лествицею в потерян­ный рай сладости.

Посему исполнится ли ныне у кого сердце радостию, — да не смуща­ется и не стыдится сея радости; она — Господня; для доставления ее всем нам Сыне Божий и взошел на крест. Ощутит ли кто в сердце сокрушение, а на очах слезы о грехах своих, — да не смущается и да не сокрывает сих слез; они — Господни; сам Архангел, если найдет чистыми, соберет их и представит в дар нисходящему на землю Господу.

Но что делать, братие, с теми из нас, кои, по ожесточению сердца, не чувствуют ныне ни радости духовной, ни печали по Бозе? Кому же упо­доблю род сей, — вопрошал некогда о таковых Сам Спаситель. — Кому же уподоблю род сей? Подобен есть детем …на торжищих… глаголющим: пискахом вам, и не плясасте: плакахом… и не рыдаете (Мф. 11; 16-17). Что делать с сею бесчувственностью? Какой Архангел сойдет на землю для возбуждения сих людей к радости? Какой Спаситель взойдет снова на крест для произведения в них плача о грехах Своих?

Господи, Ты Сам глаголи к людям сим и возбуди их от сего мертвен­ного нечувствия. Ибо мы все можем токмо, подобно Марфе и Марии, плакать над гробом своего или чуждого Лазаря — внутреннего человека нашего, а не можем сказать ему: Лазаре, гряди вон! (Ин. 11; 43). Аминь.

6. Слово на день Благовещения Пресвятой Богородицы

Почему нынешний день называется днем Благовещения? Очевидно, по какой-либо благой вести для всех нас. Что это за весть?

Та весть, что к нам, бедным, на землю нисшел ныне Единородный Сын Божий, вечное Слово, Коим сотворено и держится в бытии все ви­димое и невидимое; нисшел до того, что облекся естеством нашим, соде-лался во всем, кроме греха, подобным нам Человеком, и это не на время токмо какое-либо, малое или великое, а на всю вечность.

Та весть, что Сей воплотившийся Сын Божий соделает для нашего спасения все, что нужно: озарит нас светом истины и укажет путь к жиз­ни вечной; восприимет на Себя грехи наши и загладит их Своими страда­ниями; низойдет во гроб и воскресением Своим рассеет для нас мрак гроба и страх смерти; подаст нам Духа Святаго и с Ним всю полноту даров благодатных; да очистившись от всякой скверны, соделаемся спо­собными к сожитию на небе с Ангелами.

Та весть, что мы посредством сего беспримерного снисхождения к нам и соединения с нами Сына Божия, из врагов Богу — соделались близ­кими и паки своими Богу, из изгнанников рая, пришельцев земли — на­следниками неба и благ вечных; что все бедствия, коими исполнен мир, нас окружающий, прейдут невозвратно, все возвратится к первобытно­му совершенству, так что самая тварь неодушевленная, воздыхающая теперь вместе с нами, освободится от тяжкой работы нетления в свобо­ду славы чад Божиих.

Видите, сколько радостей и надежд принес нам день настоящий! Срав­ните все радостные вести, какие только можем мы получать от кого-либо, и все они окажутся малы и незначительны. Радостен бывает день, в кото­рый врач страждущему от тяжкой болезни и потерявшему надежду ска­жет: «Успокойтесь, с вашим недугом произошел переворот благотвор­ный, и вы непременно будете здоровы». Нам всем ныне сказано гораздо больше, ибо сказано, что не только все болезни тела и души, от коих стра­дал безнадежно весь род человеческий, исчезнут наконец навсегда; но что и самая смерть, этот неотразимый враг, будет побеждена и уничтоже­на, и мы паки соделаемся чисты, светлы и бессмертны.

Радостен бывает день, когда находящиеся в осаде от неприятелей и доведенные до последней крайности узнают, что враг, осаждавший их город, потерял силу, что он прогнан и рассеян, что им остается только пользоваться плодами победы. Ныне возвещено всем нам большее, ибо возвещено, что древний и непримиримый враг наш, изгнавший нас лес­тью из рая и всеми силами своими влекший во ад, поражен во главу, что он связан от великого Вождя и Победителя, что с сих пор у него нет вла­сти над нами, так что каждый из верующих может попирать безвредно сего дракона адского.

Радостен бывает день, когда сын, потерявший всю любовь отца, из­гнанный из дома его, лишенный всех прав рождения и наследства, услы­шит, что отец, по великодушию своему, простил его, готов принять его в свою любовь и отдать ему все, что имеет. С нами произошло большее: мы, отверженные за грех и находившиеся под гневом и проклятием, при­миряемся ныне с Отцом Небесным, делаемся паки Его сынами возлюб­ленными, вступаем во все права детей и предназначаемся к обладанию Царствием Небесным.

Измыслите какие угодно радостные известия, — и все они обретутся в благой вести, принесенной нам ныне от Архангела.

Достойно и праведно именуется день настоящий днем Благовеще­ния; достойно и праведно небо и земля призываются ныне к радости и прославлению Господа, ибо небо и земля будут действительно участво­вать в Его милосердии и торжестве нашем.

Но, братие мои, радуясь и прославляя Господа за великую и беспредельную милость Его, не забудем, что благая весть тогда бывает совер­шенно действительна и достигает своей цели, когда, получив ее, сообра­зуются с нею и действуют именно так, как того требует существо ее.

Сколько ни уведомляйте блуждающего по чуждым домам и странам сына, что он прощен отцом, но если сей сын не оставит своего блужда­ния, не пойдет к отцу, и не начнет вести себя, как прилично наследнику цареву, то благая весть останется без действия и не облаженствует его.

Сколько ни извещайте содержимых в осаде о бессилии врага их, о воз­можности поразить его и воспользоваться свободою, но если они, забыв свое горестное положение, вместо брани и отпора растворят своему врагу врата и позволят делать с собою что ему угодно; то благая весть о его изне­можении останется втуне, враг соберет силы и снова поработит их.

Сколько ни обнадеживайте отчаянно больного, что тяжкий недуг его может пройти, что опасность смерти миновала, но если он не по­слушает вас и не станет делать, что необходимо для его выздоровления, тем паче если будет поступать напротив и предастся зловредному не­воздержанию, то благая весть исцеления останется без плода, и болезнь возвратится со смертью.

То же и с благою вестью, нам ныне принесенною. Все — и соше­ствие на землю Сына Божия, и Его вочеловечение ради нас, и Его смерть и воскресение за нас, все сие останется втуне, если мы не оставим сво­ей греховной жизни и не начнем вести себя, как требует новое, великое и святое предназначение наше. В таком случае, христиане истинные, следуя за нисшедшим с неба Спасителем и творя волю Его, примут все, что Он принес и стяжал для них, достигнут благ вечных и вселятся с Ним в Царствии Отца Его; а мы, нерадящие о своем спасении, не по­следующие заповедям и стопам Его, мы, продолжающие ходить по деб­рям греха и похотей, мы и с благою вестью, нам принесенною, яко ни к чему не способные, останемся во грехах наших и явимся под конец, яко ничтоже имуще.

Не остановимся же, братие мои, подобно малым детям, на благой вести о нашем спасении, как она ни велика и ни радостна; постараемся узнать, чего она требует от нас и что нам должно делать для нашего спа­сения; исполним потом все требуемое, дабы таким образом благая весть обратилась в благое дело: тогда, — и только тогда, — день сей для нас во­истину будет днем Благовещения, еже да сбудется над всеми нами благо­датью Господнею! Аминь.

7. Слово на день Благовещения Пресвятой Богородицы

И рече муж ко искреннему своему: не тако мы творим: день сей, день благовещения есть, мы же молчим и медлим до света утренняго, и обрящем беззаконие: и ныне приидем и внидем, и возвестим в дому Цареве (4 Цар. 7; 9)

У израильтян была некогда жестокая брань с сириянами. Успехи последних дошли до того, что самая столица израильская, Самария, будучи обложена со всех сторон сириянами, умирала от голода. Среди сей крайности, у врат городских, находились четыре человека, пора­женных проказою, кои, вследствие закона о прокаженных, были отлу­чены от всякого сообщества человеческого. Подвергаясь видимой смерти от глада, сии несчастные решились идти лучше в стан неприятельский, в надежде, что, может быть, враги будут великодушнее соотечествен­ников. Входят, и вместо оружия и воинов находят одни бранные кущи, наполненные брашном и сокровищами. Ибо в прошедшую ночь, как пророчествовал о том Елисей, на сириян напал такой ужас от необык­новенного шума оружия, ими слышанного, что они, оставив все, ради единыя души своея, как выражается священный историк, бежали стрем­глав из пределов земли Израильской.

Сделавшись таким образом владетелями целого богатого стана, про­каженные сначала предались было мыслям и действиям непохвальным: утолив голод, начали собирать сокровища и закапывать их в землю. Но потом совесть пробудилась, они вспомнили о братиях своих во граде, умирающих от глада и жажды, устыдились самого благодеяния Божия, видимо последовавшего не для них одних: и рече муж ко искреннему своему: не тако мы творим: день сей, день благовещения есть, мы же молчим и медлим до света утренняго, и обрящем беззаконие: и ныне при­идем и внидем, и возвестим в дому Цареве.

Так поступили прокаженные! Хотя не вдруг, но поняли смысл и цель чудесного события; уразумели, что тогда было время не своекорыстных действий и расчетов, а день всеобщей радости и благовещения.

Событие и пример сей весьма поучительны, братие, и для нас, в день настоящий. С тех пор, как мы за преслушание заповеди удалены от пло­дов древа жизни и изгнаны из рая сладости, весь род человеческий нахо­дился в жестокой осаде от врага Божия и нашего: все терпели глад духов­ный, и никто не мог положить конец ему.

Но вот, в настоящий день, видимо нисшел с неба хлеб жизни веч­ной, явилось для спасения нашего само ипостасное Слово, силою Кое­го все враги наши рассеяны и низложены, так что мы свободно можем исходить теперь на дело спасения нашего, взимать, сколько угодно, ман­ны небесной для препитания духа и сердца нашего. Что же? Воспользо­вались ли мы сим чрезвычайным благодеянием Божиим? Вошли ли, подобно оным прокаженным, в град души нашей, возвестили ли в дому цареве, внутреннему человеку нашему об окончании нашей осады ду­ховной, о возвращении нам всех средств к исполнению заповедей Бо­жиих, об избавлении от всех зол, нас окружающих? Ах, сколь многие, подобно самарийским прокаженным, и в день Благовещения предают­ся суете, забывая, что сделано для нас Господом и что нам, вследствие того, делать должно! Ибо, как бы нам после сего поступать надлежало? Надлежало бы употребить все время, обратить все силы и способности на то, чтобы, пользуясь всемогуществом нашего Искупителя, для нас ныне плоть приимшего, свергнуть с себя все узы греха и страстей, вос­становить в себе все первобытное благолепие и достоинство природы нашей, стяжать и упрочить за собою все права на блаженство вечное, отданное нам в наследие. А мы? Мы, забыв, что для нас сделано и какое величие и блаженство ожидает нас на небе, вновь обращаемся к земле, погребаем душу и сердце наше в собрании благ мирских и тленных со­кровищ, гоняемся за почестями и забавами, утопаем в роскоши и сладо­страстии, тогда как внутри нас господствует глад крепок, тогда как со­весть и сердце наше стонут от язв греховных.

Не довлеет ли посему и нам, подобно оным прокаженным, сказать: не тако мы творим: день сей, день благовещения есть, мы же молчим и медлим до света утренняго — до нашей смерти. Поступая таким обра­зом, и мы обрящем беззаконие: и ныне приидем и внидем, и возвестим в дому Цареве.

Внидем убо, братие мои, внидем и мы во град души нашей и возвес­тим нашему уму, чтобы он спешил за познаниями истины к воплотившемуся Спасителю мира и Его Евангелию: в нем обрящется в изобилии все, что нужно нам на земле знать и делать, все, во что надлежит веровать и чего можно надеяться.

Внидем во град души нашей и возвестим воле нашей, чтобы они спе­шили за свободою и мощью духовною к великому Разрешителю всех уз и всех немощей. Облекшись Его силою, она получит возможность побе­доносно сражаться со всеми искушениями и соблазнами мира, быть твер­дою и неотступною в Законе Божием.

Внидем во град души нашей, и возвестим нашему сердцу, что явился наконец Тот, у Коего можно обрести покой и отраду всем страждущим и обремененным.

Внидем в град души нашей и возвестим всему внутреннему челове­ку нашему, что время уз его кончилось, что день воскресения приспел, что он может поднять главу, взять паки в руки скипетр, исторгнутый у него врагом, и начать жить и действовать по образу Создавшего его. Аминь.

8. Слово на день Благовещения Пресвятой Богородицы

Благовествуй, земле, радость велию! Хвалите, небеса, Божию славу!

Что это, слова восторга или выражение истины действительной? Как бы кто ни изъяснял их, а для нас в сих словах нет ничего преувеличенно­го; ибо что говорится в них, то самое давно сказано еще святым Дави­дом, который также в одном из псалмов своих призывает все стихии на прославление имени Господня, и не только стихии, но и то, что нам ка­жется в них как бы некиим замешательством и злом. Хвалите, — воскли­цает он, — Господа от земли, змиеве и вся бездны: огнь, град, снег, голотъ, дух бурен, творящая слово Его! (Пс. 148; 7-8). Видишь, что у Дави­да хвалит Господа — самый град и дух бурен, от коего мы не знаем куда укрыться. Но Давид, скажешь, в святом восторге своем олицетворяет тварь неодушевленную, так что хвалят Господа не стихии, а в стихиях он же сам. Хорошо: обратимся к другому свидетелю. У святого Павла, когда он писал Послание к Римлянам, не было в руках лиры Давидовой, а одна простая книжная трость апостола, но послушай, что говорит он о всей, так называемой, неразумной и бесчувственной природе. Вемы, яко вся тварь с нами совоздыхает и сболезнует даже до ныне. Чаяние бо твари откровения сынов Божиих чает. Суете бо твари повинуся не волею, но за повинувшего ю на уповании. Яко и сама тварь свободится от работы истления в свободу славы чад Божиих (Рим. 8; 19-22). Видишь, как он смотрит на всю тварь, именно на всю, не исключая ничего! В ней, по замечанию апостола, то же самое, что в людях: страдания и надежда на освобождение. Если же вся тварь, как открывает святой Павел, сочув­ствует нашей бедности и бренности, потому что разделяет их с нами; если притом вся тварь ожидает вместе с нами освобождения от зол, гне­тущих нас и ее, то не естественно ли следует за сим, что вся тварь должна почувствовать, когда в сем жалком положении произойдет какая-либо перемена на лучшее? Не естественно ли заключить, что стоны ее затих­ли, и место ожидания заступила у нее радость, когда она увидела, что явился наконец на земле между человеками Тот, Который свергнет бремя проклятия со всех и всего, доставит и земнородным и земле мир и благословение, и таким образом восставит Собою всяческая? (Еф. 1; 10). По­елику же благотворная перемена сия в судьбе нашей произошла в насто­ящий день, то нисколько неудивительно, что день сей есть день радости не для человек токмо, а для всей твари; и Церковь, приглашая землю к благовестию, а небеса к похвале, выражает сим только то, что есть на самом деле.

Итак, братие мои, когда услышите из уст простолюдина, что ныне играет солнце, не спешите давать знать ему вашею улыбкою, что он ошибается. Нет, простым языком своим он выражает то же самое, что говорит нам о сем предмете самое возвышенное любомудрие христи­анское. Вместо глумления в сем случае над так называемыми предрас­судками народными, вспомните мысль апостола о стенании всея твари вследствие нашего падения, — и вы сами, может быть, будете искать ныне признаков радости и на небе, и на земле. Бедная та мудрость, которая думает ограничивать и наши бедствия и наши радости одними нами; нет, в мире, как не напрасно говорят, все связано между собою; тем паче все связано с человеком, хотя мы по близорукости умственной и не ви­дим подробностей этой связи. Правда, что человек выше всего видимо­го; правда, что по свободе, ему предоставленной, он составляет вели­кую особенность в ряду существ, и даже нечто противоположное всей, так называемой, неразумной природе; но при всем этом мы есмы толь­ко часть, хотя самая важная, целого, и не можем ни страдать, ни радо­ваться одни. Напротив, поелику человек есть как бы средоточие всего, по крайней мере, видимого творения, то происходящее с ним по сему самому не может не отражаться на всех концах круга, им занимаемого. И вот любомудрие, столь же отрадное, как и вполне достойное ума че­ловеческого, изображенное не Платоном или Аристотелем, а Павлом и Петром или, точнее, Духом Святым!

Но играет ли, или не играет ныне солнце — это еще не так важно для дела нашего спасения с тобою, возлюбленный слушатель; а крайне важно вот что — играет ли ныне или не играет, то есть чувствует или не чувствует радость спасения собственное наше сердце? О, как должен быть радостен день настоящий для тех, кои, живя по правилам Еван­гелия, успели благодатью Божиею освободиться от уз греха и страстей и сподобились приять внутрь себя залог Духа Святаго! Не погрешим против истины, если скажем, что они испытывают ныне подобное тому, что было со святой Елисаветою, когда она встретила Матерь Божию, после Благовещения Ангельского. Как Елисавета почувствовала при сем взыграние младенца во чреве ее, так и они, при гласе к Деве Архангела, чувствуют внутри себя духовное взыграние …потаеный серд­ца человек… (1 Пет. 3; 4), который, по внутреннему существу его, есть то же самое Слово, еже ныне плоть бысть, долженствующее, по уверению апостола …верою вселиться… (Еф. 3; 17) в каждого из нас. Какие бы из­вне несчастия ни окружали ныне таковых христоносцев, хотя бы они на­ходились в бедности и озлоблении, хотя бы сидели в узах и темнице, хотя бы страдали от болезней и мук, — ничто не может отнять у них той радо­сти духа и того веселия по Бозе, кои заменяют для них все.

А ты, нераскаянный грешник, как бы ни представлялся радующимся в настоящий день, как бы ни веселился, ни торжествовал, внутри тебя нет и не может быть ни мира, ни радости, ибо откуда бы ты взял ее? Ее может дать токмо Сам Спаситель, а у тебя нет никакого живого союза с Ним, кроме как на словах. Ее может принять и вместить токмо чистая и мирная совесть, а у тебя она и темна, и возмущенна, и болезненна. Если ты придешь ныне (и дай Бог, чтобы пришел!) в себя и очувствуешься от ожесточения во грехе, то вместо радости ты должен исполниться уныния и страха. Ибо что в таком случае увидишь ты? Увидишь сни­сшедшего на землю для твоего спасения Самого Сына Божия, а себя, яко безумного, убегающим от Сего Спасителя и презирающим дело своего спасения! Увидишь небо и землю, всю неразумную тварь с радостью отзывающейся на глас всемогущего Искупителя, а себя, существо ра­зумное, подобного мертвецу, не внемлющему сему гласу и почивающе­му на ложе страстей сном смертным! Что может быть преступнее и безумнее такового поведения?

Перестанем же, погибающий во грехах собрат, обманывать самих себя. Между Иеговой и Ваалом, между Спасителем и грехом нет и не может быть союза. Итак, одно из двух: или оставим навсегда порок и начнем жить как повелевает святая вера и совесть; или перестанем уже носить и имя христианина, и участвовать в Таинствах и праздне­ствах Святой Церкви. Аминь.

9. Слово на день Благовещения Пресвятой Богородицы

Мы предполагали, братие мои, побеседовать ныне с вами духовно о настоящем празднестве нашем и поучиться, сколько возможно, из Еван­гельского сказания о Благовещении Пресвятой Девы от Архангела, но Господу угодно было другое. Под конец самого богослужения, когда уже нам надлежало выйти перед вами на сие священное место, внезапно дошел до слуха нашего из-за Дуная вопль Церкви Болгарской…

С радостью великою встретила она победоносное воинство наше, по его переходе за Дунай, встретила как своих собратий по вере и язы­ку, как своих защитников и освободителей! Но, увы, в каком состоянии предстала она нашей рати православной! Предстала униженною, по­руганною, нагою, изъязвленною!

И во-первых, в Болгарии нечем возвещать всенародно времени и ча­сов богослужения; потому что жестокосердые поклонники Магомета не могли сносить звука церковных колоколов, как бы предвидя в нем знак всеобщего народного пробуждения и конец своего неправедного влады­чества над сею, некогда славною, страною.

Во-вторых, на храмах болгарских нет и того, что по самому просто­му понятию, составляет главное отличие храмов от зданий обыкновен­ных, — нет, то есть, знамения святого креста, ибо магометане также не любят видеть его нигде, как обличителя своего нечестия, и потому вос­прещается христианам его всенародное употребление. В самых храмах болгарских во всем крайняя скудость от постоянных притеснений: нет в достаточном количестве ни книг церковных, по коим должно совершать­ся богослужение, ни одежд священных для служителей алтаря, ни даже сколько-нибудь благоприличных сосудов для совершения Таинства Пречистого Тела и Крови Христовой.

И вот злополучная Церковь Болгарская, по снятии с нее уз и цепей христолюбивыми войсками нашими, простирает освобожденные руки свои к Церкви Всероссийской, умоляя ее первее всего о помощи бедным храмам своим!..

По близости места и расстояния к нам первым, братие мои, достиг вопль сей; и мы спешим обратиться к слуху и сердцам вашим в сей благознаменитый день празднества.

Если Сын Божий оставил славу, которую имел от вечности у Отца, и сошел на землю ради нашего спасения, вселился для сего во утробу Преблагословенныя Девы Марии, принял таким образом лицо раба, — и для чего пришел, для чего воплотился? Дабы, восприяв нашу плоть, отдать ее за нас на крест в жертву правосудия небесного, раздраженного греха­ми человеческими; может ли быть снисхождение большее, смирение глуб­же, любовь выше и сильнее?

Покажем же, братие мои, и с нашей стороны, что мы любим нашего Спасителя воистину и умеем ценить бесценные заслуги Его. И для сего изберем страждущую Церковь Болгарскую, ибо что мы сделаем для нее во имя общего Спасителя нашего, то будет принято и усвоено Им Самим. Покажем, я говорю, любовь свою к Нему. Се, Он вскоре пойдет за нас на страдание и крест! А мы пойдем спешными стопами, дабы приобрести и устроить что-либо, во имя Его, для страждущих собратий наших по вере. Кто может сделать многое, сделай многое: там воздастся за все стори­цею! Кто не в состоянии сделать многое, сделай малое, ибо Господь взи­рает не на количество и цену приносимого, а на сердце приносящего. Вдовица, упоминаемая в Евангелии, вложила в церковную корвану (каз­ну церковную) не тысячи и сотни, а только две лепты; и Господь возвели­чил ее приношение пред всеми прочими, потому что она сделала из люб­ви ко Господу и храму Его все, возможное для нее. Поступим так и мы. Да не скажут собратия наши, что они, находясь под жестоким игом, во­пияли к нам о помощи и не были услышаны! Да не скажет некогда Сам Господь наш на Суде Своем: наг… бех… и не оденете Мене!  (Мф. 25; 43). Аминь.

10. Слово на день предпразднства Успения Божией Матери

Вчера, следуя указанию Святой Церкви, мы сходили с Фавора, осияваемые последними лучами света от лица преобразившегося Господа. Ныне, последуя тому же водительству Церкви, мы должны прейти в Гефсиманию — ко гробу Богоматери, да видим «конечное елико на Ней таин­ство». Богорадостен Фавор; душеусладительна и Гефсимания! Там лицо Сына блистает невечерним светом Божества; здесь гроб Матери лествицею к небеси бывает. Там предстают во славе Моисей и Илия и глаголют о исходе Его, — да укажут собою в лице Иисуса Того, Иже обладает не живыми токмо, но и мертвыми; здесь является с ветвью рая служитель чудес Гавриил, — да благовествует земнородным, что нисходящая во гроб есть честнейшая Херувим и славнейшая без сравнения Серафим. Там Божество светит пред учениками из-под завесы плоти, да «егда узрят распинаема, страдание убо уразумеют вольное»; здесь пред наступа­ющею небесною славою Приснодевы открывается немощь Ее челове­чества, да, егда узрим Ее одесную Престола Сына и Бога, познаем, что сие величие есть действие не естества Матери, а благодати Сына.

В Гефсимании суждено было обнаружиться в самой высшей степени человеческой немощи Сына; там Он обливался потом кровавым, там был укрепляем от Ангела; в Гефсимании же суждено было явиться оконча­тельно человеческим немощам Матери: здесь сомкнулись очи, уста и руце Ее, здесь святейшая душа Ее разрешилась, хотя на краткое время, от чи­стейшего тела.

Нужно ли после сего думать нам ныне о каком-либо другом предме­те для нашего поучения, кроме того, чтобы всем нам перенестись мыс­лью к смертному одру Преблагословенной, у коего теперь и все апосто­лы, кроме единого? Повторим кратко словами то, что они видели очами.

По вознесении Господа на небо и по сошествии в виде огненных язы­ков на апостолов Духа Утешителя, местом пребывания Богоматери на некоторое время был не Иерусалим, а тот град, из коего происходил и где жительствовал святой Иоанн, коему Она со Креста вручена была вместо матери. От того часа, — читается в Евангелии, — поят ю ученик во свояси (Ин. 19; 27).

Как ни безмятежно было это убежище и какими нежными и святыми попечениями ни окружена Она была в доме возлюбленного ученика Иису­сова, но матернее сердце влекло Ее паки в Иерусалим, туда, где почти каждая стезя ознаменована была стопами Сына Ее и Бога, и где каждое место приводило собою на память или славу, или страдание Его. По воз­вращении в сей град, самым любимым, как повествует предание, заняти­ем Ее было — ходить по драгоценным следам возлюбленного Сына Свое­го, молиться там, где Он молился, брать отдых там, где Он успокаивался. Голгофа, Елеон, Гефсимания поэтому чаще других мест наслаждались лицезрением Богоблагодатной. Гефсимания сделалась даже, наконец, Ее постоянным последним пристанищем на земле. Уподобляясь Сыну Сво­ему, троекратно молившемуся здесь до кровавого пота, Она целые дни и ночи проводила в молитве посреди вертограда масличного. О чем мо­лилась Она? Молилась, без сомнения, и о скорейшем распространении спасительной веры в Сына Ее по всему лицу земли; молилась об обраще­нии к вере и познанию истины погибавшего в неверии и ожесточении народа Иудейского; молилась о новых Церквах, кои в разных странах и у разных народов были насаждаемы апостолами; молилась, без сомнения, и о всех будущих Церквах, кои имели быть насаждены их учениками и преемниками; следовательно, молилась и о нас, кои в свое время сподо­бились просветиться светом веры Евангельской; но все молитвы Ее окан­чивались прошением о скорейшем разрешении Ее от уз плоти, — да видит выну лицом к лицу Того, Который по вознесении Своем на небо, в пока­зание бесстрастия Своего Божества, не являлся Ей уже более.

Такую ли чистую и святую молитву, казалось бы, не услышать вско­ре и не удовлетворить тотчас? Но Она нескоро, весьма нескоро, была услышана и удовлетворена, — да научимся примером Матери Божией не изнемогать в наших молениях, не почитать знаком невнимания свыше, если происходит с нами что-либо, противное нашим мольбам и желани­ям. Для Самой Приснодевы, конечно, лучше было прейти скорее к Сыну на небо, и, вместо уз плоти, начать наслаждаться пренебесным величи­ем; но для утешения апостолов Христовых, для того, чтобы они, лишив­шись видимого присутствия своего Учителя и Господа, могли находить для себя общее прибежище у Его святейшей Матери по плоти, Преблагословенная Дева должна была оставаться на земле, и оставалась нема­лое время — более двух десятилетий.

Но, наконец, приспел давно вожделенный час исхода. За четыредесять дней до кончины, во время пламенных молитв к Сыну о ее ускоре­нии, Богоматерь узрела пред собою Архангела, того самого, который благовествовал Ей некогда радость неискусомужнаго зачатия. Предвозвес­тив время отшествия, небесный вестник вручил Ей от лица Сына и Бога ветвь райскую,- да станет она у гроба Ее знамением победы над смертью.

Для Той, Которая давно жила духом и сердцем у Сына на небеси, не оставалось никаких желаний на земле, кроме единого — еще раз до кон­чины увидеть у одра Своего апостолов, утешиться их верою и любо­вью, изречь им последнее благословение Богоматернее, ободрить и во­одушевить надеждою Своего заступления у престола Сына. Но обык­новенным образом достигнуть сего было совершенно невозможно, ибо апостолы уже давно рассеялись для проповеди по лицу всей земли. Сделать сие непосредственно могла единая сила Божия, и она не за­медлила оказать свое действие. Носимые, как говорит предание, на об-лацех, апостолы все, исключая Фому, стеклись в Гефсиманию ко дню Успения Приснодевы. Окруженная сим святым ликом, утешенная их лю­бовью, среди Своей и их молитвы, Богоматерь с миром предала дух Свой в руце Сына Своего и Бога.

Когда Пречистое тело было предано земле и сокрыто в вертепе Гефсиманском, на третий день предстал и святой Фома; Бог так устроил, -да тот же апостол, который неверием воскресению Сына послужил к изъявлению Божества Его, будет орудием и к откровению славы Матери Его. Лишенный утешения узреть Богоматерь еще живую, святой Фома молил соапостолов, да удостоят его милости узреть хотя мертвое тело Ее, освятиться лобзанием его и поклонением ему, яко кивоту святыни и месту селения славы Господней. Но когда, желая удовлетворить сему чи­стому желанию, апостолы открыли гроб в вертепе, то он оказался совер­шенно празден. Святое тело преставлено было туда, где находилась про­славленная душа, да, подобно Сыну, и Матерь не узрит в Своем телеси нетления. Тогда все уразумели, что самое замедление Фомы было дей­ствием не случая, а Промысла Божия, дабы через то открылось всему миру преставление Богоматери вместе с телом на небо.

Се, святая повесть о Успении Матери Божией, как она передана нам древними богоносными отцами! Дивен был вход Ее в мир сей; дивен и исход из мира! Та, Которая во чреве и на руках Своих носила Носящаго вся, не могла, подобно обыкновенным дщерям человеческим, соделаться снедью могилы. Дань естеству уплачена; яко земнородная, Она сконча­лась плотью; но и благодать явила себя во всей силе: яко Матерь Живота, Она видимо, путем гроба, взошла к животу и славе.

Возблагоговеем пред сими тайнами и чудесами! Ублажим и просла­вим Ту, Которая для того и взошла на небо с плотью, — да будет в покров и заступление всему миру. Но вместе с сим не отыдем от гроба Ее тщи (без пользы) — без назидания духовного. Спаситель не напрасно сказал, что те, кои верно исполняют волю Отца Его, суть яко Матерь и братия Его. Значит, если мы будем, подобно Матери Божией, ходить в законе Господнем непорочно, то, подобно Ей, соделаемся и причастниками бла­годати Господней независтно (щедро). Благодать сия, питая, подкрепляя, озаряя и освящая нас в продолжение нашей жизни, не может не отразить­ся и в час нашей кончины. Чем? Не преставлением, конечно, бренной плоти нашей на небо (к чему она там, с ее нечистотою?), а соделыванием кончины нашей такою, какой в молитвах своих желает всем нам Церковь, то есть, непостыдною, мирною и безболезненною. Довольно с нас, малосовершенных, и сего дара, только бы благоволил Господь улучить его каждому из нас! Аминь.

11. Слово в день Успения Пресвятой Богородицы

Казалось бы, что если кому можно и прилично было не умирать, по­добно Еноху и Илии, то Матери Сына Божия. И, однако же, Она почила сном смертным! Значит, смерть — неизбежна! С другой стороны, когда бы в смерти было для человека зло существенное, то если кто, то Матерь Сына Божия не была бы подвергнута сему злу; и, однако же, Она подверг­лась смерти. Значит — смерть не есть зло и вред для человека!

Смерть неизбежна, смерть безвредна; вот две истины, кои сами со­бою приходят на мысль в день Успения Матери Божией.

Нужно ли человеку помнить их? Крайне нужно. Ибо если смерть неизбежна, то всякому должно заблаговременно приготовляться к ней. Если смерть сама по себе безвредна, то нет причины страшиться ее и трепетать.

Помним ли мы, однако же, сии истины? Напротив, кажется, — ничто так не забывается, как они. Мы живем так, как бы нам никогда не уми­рать, ибо нисколько не готовимся к смерти; а умираем так, как бы нам никогда не воскресать, ибо через меру страшимся смерти.

Мало мы думаем о нашей смерти, ибо покажите мне человека, кото­рый бы посвящал на это хотя бы по несколько минут каждый день; меж­ду тем, смерть может прийти к нам не только каждый день, но и каждую минуту. Еще менее мы готовимся к смерти, ибо укажите, где и в чем это приготовление? Это ли приготовление к смерти, когда мы алчем награды за наградою, строим здания за зданиями, переходим от удовольствий и забав к новым удовольствиям и забавам? Ты прожил, например, уже бо­лее полувека, сам чувствуешь, что давно за полдень, недалек вечер, в виду ночь: скажи же мне, что приготовил ты для подземного ночлега? И такое невнимание к смерти у самых престарелых. Что же сказать о людях в мужеском возрасте? Что сказать о юношах? Вы произвели бы на их устах улыбку, напомнив о необходимости приготовляться к смерти, меж­ду тем, сколько юношей нисходит каждый год в могилу!

После сего можно бы подумать, что мы почитаем вовсе ненужным никакого приготовления к смерти. Но как почитать это ненужным? От­правляясь и в недальний путь, мы же заботимся, что взять с собою, где пристать, чем заняться; а вступая во врата вечности, мы воображаем, что все равно, как ни вступи в них, что ни возьми с собою, как ни рас­положи себя! Может ли быть большее невнимание к себе и вечной судьбе своей?

Или мы не любим себя и потому решаемся на все, что бы с нами ни случилось по смерти? Но такой ненависти к себе в нас нет; мы так и живем, чтобы угождать себе; малейшую скорбь души стараемся удалить, и малейшую язву тела исцелить.

Скорбь и болезнь заботят нас, а смерть — нет, а вечность — нет! Ослепление непостижимое! Безжалостность к себе крайняя!

Одно бы можно было предположить в изъяснение, что мы почитаем смерть концом всего; тогда не к чему готовиться, не о чем заботиться в будущем. Но до сей глубины нечестия мы не дошли: чаем жизни вечные, веруем в воскресение мертвых. Чаем, — и не готовимся к сей жизни; веру­ем, — и не стараемся улучить воскресения в живот. Чаем и веруем, а жи­вем яко овцы заколения! Можно ли поступать пагубнее и безрассуднее?

Нетрудно, впрочем, отгадать, что приводит у нас смерть в забвение, и не позволяет нам приготовляться к ней. Мы слишком преданы плот­ской жизни и суетам ее; а свойство житейских сует таково, что они, как прах на пути, ослепляют очи и не дают видеть, что впереди. Находясь среди сего облака, а иногда и вихря пыли, мы не в состоянии простирать взора в будущее; смотрим только вокруг себя и водимся настоящим. Ко­гда, например, думать о смерти честолюбцу, если тщеславие ослепило его до того, что все мысли и душа его устремлены к известной награде и отличию? Довольно думать и передумывать, как бы кто не перегнал его на пути, как бы унизить соперника, сравняться с высшими, выказать свое достоинство, сокрыть свои недостатки, ульстить мощного начальника. Когда думать о смерти богачу, или начинающему богатеть? У него и без того весь ум занят счетами и расчетами; туда отпущен, а оттуда ожида­ется товар; там неисправен приказчик, здесь худо идут самые дела; как бы поддержать или поправить кредит, нет ли случая пустить или взять в рост деньги; передумать о всем этом не хватит не только дней, но и са­мых ночей. Когда думать о смерти ученому? Он еще не все узнал, не во всем усомнился; можно сделать такое и такое открытие, навести на то и другое подозрение, превзойти предшественников, обратить на себя вни­мание современников, прослыть светилом века, обессмертить свое имя.

Так суета в разных видах слепит очи! И кто свободен от сей слепо­ты? С другой стороны, образ смерти так ужасен, что и подумать о нем страшно. Это можно сделать разве в один Великий пост, в Страстную Седмицу, в Великий Пяток… В другое время — это значило бы на целую, по крайней мере, неделю расстроить свои мысли, остановить дела, по­вредить, может быть, даже здоровью. Как решиться на это прежде, неже­ли врач скажет что уже нет надежды, прежде, нежели духовник явится с молитвенником и крестом, прежде, нежели последняя болезнь усилится до последней степени? Тогда подумаем об этом; а до того времени зачем напрасно тревожить и смущать себя призраками?

Не такова ли, братие мои, история нашей жизни? Не таков ли образ наших действий? Скажите: где тут разум, где расчет, где любовь к са­мим себе? Если бы врагу, ищущему нашей вечной погибели, предо­ставлено было управлять нашими действиями, то мог ли бы он надеж­нее губить нас?

Опомнимся же, кто может, от сего небрежения!.. Смерть неизбеж­на. Итак, будем памятовать о ней всегда; памятуя, будем приготовлять себя к ней; приготовляясь, не дадим ослеплять себя временными блага­ми и забавами.

Это первый урок от гроба Богоматери; обратим слух и внимание ко второму.

Успение Ее научает нас, что смерть неизбежна, но в то же время по­казывает, что смерть, сама по себе, не есть зло для человека. Ибо, если бы она была зло, то Матерь Сына Божия по тому самому была бы изъята от необходимости умереть. Пример Ее должен посему служить в утеше­ние всем нам и возвышать нас над страхом смерти и гроба. Между тем, мы смотрим на смерть, как на зло величайшее, боимся гроба, как ничего более в мире. Сколько тут бывает рыданий и слез, сколько вопля и обмо­роков! Сколько ропота и отчаяния! Иные даже не могут перенести кон­чины своих ближних, и сами идут за ними в могилу.

Так ли бы христианину должно было взирать на смерть? Правда, что смерть есть печальная дань греху, есть следствие злополучного наше­го падения в Едеме, но благодатию Христовою это наказание обращено в средство к нашей награде. Теперь смерть для истинного христианина есть не лишение, а приобретение; ибо мы, оставляя суетный и во зле лежащий мир сей, переходим из него в мир высший и лучший; скиды­вая с себя бренный покров тела, идем облещися новою одеждою, не­тленною и прославленною; разлучаясь на малое время с ближними, здесь остающимися, вступаем в круг ближних же наших, отшедших прежде нас, и, что важнее, в ближайшее сообщество Ангелов и Самого Господа и Спасителя нашего.

Чего бы тут страшиться, о чем сетовать? Но мы трепещем, рыдаем, предаемся отчаянию: почему? Потому что никогда не вникали в истины Евангелия, как должно, и чужды света, коим оно озаряет для нас мир загробный; потому что слишком прилеплены к земному и тленному; по­тому что никогда не готовились к смерти. По всему этому смерть необхо­димо кажется для нас злом крайним; тогда как, при надлежащем настро­ении духа и сердца нашего, при христианском образе мыслей и поступ­ков, она могла бы служить нам, как и служила для всех истинных христиан, даже в отраду и утешение.

Перестанем же быть подобными несмысленным детям. Возьмем от гроба Богоматери урок не почитать смерти, самой по себе, злом, ибо она, если делается таковою, то по нашей собственной вине, то есть когда мы отходим из сей жизни обремененные грехами, без истинного покаяния и веры. Но при таком образе действий жизнь есть еще большее зло, нежели смерть, ибо смерть, по крайней мере, прекращает собою непрерывный ряд тех грехов и беззаконий, на кои употребляема была жизнь. Аминь.

12. Слово в день Успения Пресвятой Богородицы

«И лествица к небеси гроб бывает!» (Стихира первая на вечерне)

Бывает к небеси, бывает и к аду! Как много людей проходит этою лествицею ежедневно и ежечасно! Но много ли таковых, о коих с твер­дою уверенностью можно сказать, что они на небе? После сего надлежа­ло бы думать, что преходить через гроб — на небо или в ад, зависит не от самих преходящих, что это в воле какого-либо существа, не равно до­брожелательного для всех, которое в угождение своему произволу назна­чает одним — восходить через гроб на небо, а другим — нисходить через него же во ад. И, однако же, братие, важное дело сие зависит совершенно от человека! В его полной воле куда угодно обратить лествицу гроба, вверх или вниз, на небо или в ад!

И мы сами обращаем ее к аду?., для себя самих?., на всю вечность?.. Кто бы поверил этому, если бы непрестанный опыт не свидетельствовал о том самым непререкаемым образом!

Каким же образом бывает это, можно сказать без преувеличения, чудо? Как человек, существо столь самолюбивое, которое для того и жи­вет, чтобы ему было всегда хорошо, — как он доходит до такого забвения своих выгод, что лествицу, данную ему для восхода на небо, обращает невозвратно к аду? Все это бывает, братие, самым неприметным образом и сия-то неприметность отчасти причина того, что человек действует во­преки собственному благу. Гроб оказывается лествицею в минуту самой смерти, но является лествицею в продолжение всей жизни, и становится ею неприметно. Человек живет, не думая о своем гробе, а гроб, напро­тив, всегда помнит о нем, каждое его действие обращается в ступень лествицы: доброе — к небу, а злое — к аду. Таким образом, умирая, чело­век находит гробовую лествицу уже готовой, им же самим неприметно сделанной во время своей жизни; видит нередко с ужасом, что она — вся обращена вниз, в ад, но уже не в силах обратить ее к небу, в другой раз не живут, и несчастная душа идет, куда ведет ее ужасная лествица!

Так, братие, какова жизнь, такова и смерть! Лествицею бывает соб­ственно не гроб, а дела наши. Кто жил в любви к Богу и ближним, тот и в смерти найдет к себе любовь Бога и ближних. А кто провел жизнь в тине греховной, был хладен к добру и не успел омыть растления своего слезами покаяния, тот и в смерти ничего не найдет, кроме мрака, хлада и тления. Гроб такового, опускаемый в землю, не остановится с миром в матерних объятиях ее, а ниспустится до самых глубин ада. Таков закон бытия нашего: доброе здесь — производит доброе и там, злое здесь — вле­чет и там за собою зло. Будем ли жаловаться, что наше спасение переда­но таким образом в собственные наши руки и поставлено в зависимость от дел наших? Но в сем-то и состоит высокое преимущество естества нашего, сие-то самое и равняет нас, земнородных, с Ангелами. Премуд­рость и всемогущество Божие сделали для невозможного возможное: гроб, устроенный грехами нашими и, по существу своему, жилище одного тления, обратился в лествицу, по коей можно восходить от земли на небо. Но куда обратить сию лествицу — это долженствовало оставаться в на­шей власти: без сего мы перестали бы быть человеками.

Памятуя сие, будем жить, имея в виду смерть, чтобы, умирая, зреть жизнь. Не обленимся совершать непрестанно дела благие, хотя бы они сопряжены были с трудом, в твердой уверенности, что каждое из них послужит некогда для нас ступенью на небо, и чем было труднее, тем на большую возведет высоту. Будем со всем тщанием убегать каждого порока, как бы он ни казался прекрасен, помня, что со временем он об­ратится в ступень к аду.

Если мы, подобно Пресвятой Деве, Коея всечестное успение убла­жаем ныне, проведем жизнь свою в хранении заповедей Божиих, в чи­стоте духа и тела, или успеем возвратить потерянную чистоту через веру в Искупителя и сердечное сокрушение о грехах, то в день нашего успения совершится и над нами дивное чудо, — и наш гроб будет для нас лествицею на небо. Аминь.

13. Слово на день Успения Пресвятой Богородицы

Ублажая в настоящий день Успение Матери Божией, Святая Церковь называет сие успение «конечным, елико на Ней, таинством». Поелику ко­нечное, или окончательное таинство необходимо предполагает таинства предшествующие и первоначальные, то, вероятно, не одному слышателю псалмопении церковных приходит на мысль вопрос: какие это таин­ства? Наш долг дать ответ на сие: и мы тем с большим удовольствием готовы сделать это, что рассмотрение таинств, совершавшихся над Ма­терью Божией в продолжение Ее жизни, с одной стороны, может слу­жить к прославлению Ее в настоящий день, «конечного, елико на Ней, таинства», с другой — может быть обильным источником размышлений назидательных и чувствований утешительных. Одно могло бы остано­вить нас в сем случае, — что всякое таинство любит неприкосновенность и не терпит хладных исследований; но мы и прикоснемся к таинствам в жизни Богоматери не сухими вопросами и хладным недоумением, а ве­рою и любовью ко всечестной памяти Ее.

Первое таинство в жизни Преблагословенной Девы Марии откры­лось с происхождением Ее на свет. Ибо от кого произошла Она? От пре­старелых, как повествует святое предание, родителей, — вследствие осо­бенной молитвы и обета. Премудрость Божия восхотела, чтобы име­ющая родить неискусобрачно Сама была плодом не столько сил приро­ды, сколько наития благодати. И вот, Иоаким и Анна достигают тех лет, в кои теряется всякая надежда быть отцом или матерью. Но у сей святой двоицы есть вера, побеждающая законы естества; и вследствие сей веры, сопровождаемой пламенною молитвою, является Мария, чистый дар неба, и потому способная быть неиссякаемым источником благословений для земли. Так совершилась первая тайна рождения Преблагословенной.

Второе таинство явилось над Нею при введении Ее во храм, в трех­летнем возрасте. Уже самое введение сие в таком возрасте было необык­новенно, как следствие особенного чрезвычайного обета — посвятить плод молитв своих Господу. А между тем сим введением во храм открылась возможность будущей Матери Сына Божия получить воспитание при храме, и таким образом с самых юных лет сродниться духом и сердцем со всем святым. Но и находясь при храме, Дщерь Иоакима, по обыкно­венному порядку вещей, должна была оставаться в преддверии его. Вме­сто сего Ей, как свидетельствует предание, дано было первосвященни­ками позволение проникать во внутреннее завесы, входить во Святая святых, куда имел право входить единожды в год только один великий первосвященник. Не знаем доподлинно, вследствие каких чрезвычай­ных событий или откровений получено Ею сие чрезвычайное и беспримерное преимущество, но тотчас видим, что сия тайна вхождения во Святая святых крайне приличествовала будущей Матери Сына Божия. Одушевленному Кивоту Божию надлежало, хотя по временам, являть­ся там, где некогда постоянно хранился его символ и прообраз — ковчег завета с манною и скрижалями.

Третья тайна последовала по достижении Святою Девою совершен­нолетнего возраста. Ветхий Завет, как известно, не знал состояния дев­ства, посвященного Богу и освященного законом. Посему, когда Дщерь Иоакима и Анны достигла при храме Иерусалимском совершенных лет, то первосвященники хотели удалить Ее от храма с тем, чтобы она, по примеру прочих дев Израиля, избрала себе супруга. Но Святая Дева ре­шительно объявила, что Она твердо решилась во всю жизнь не принад­лежать никому, кроме единого Бога. Первосвященники не знали при сем, что делать; и после совещаний и молитв, решились обручить Ее такому человеку, который согласился бы носить имя мужа, не пользуясь его пра­вами. Жребий пал на старца Иосифа; и вот Мария становится супругою, не переставая быть девою, и таким образом сочетает в себе девство и супружество, благословение Ветхого и благодать Нового Завета. А меж­ду тем сия тайна обручения, сие супружество по имени служит до време­ни покровом, необходимым для великой тайны воплощения Сына Божия, защищая Святую Деву от всех подозрений, как со стороны Иудеев, кои без того не замедлили бы почесть Ее преступницею, так и со стороны того исконного врага, который, ожидая Семени жены, имеющего стереть ему главу, возмутил бы небо и землю, если бы видел, что неискусобрачная Дева зачала во чреве Сына.

Как совершилась самая преславная тайна воплощения Сына Божия -известно из Евангелия всем и каждому. Архангел благовестил; Дева рекла смиренно: се, раба Господня (Лк. 1; 38); сила Вышняго осенила, — и Слово стало плотию! (Ин. 1; 14). Это верх тайн, совершившихся над Пресвятою Девою; но этот верх тайн не был концом их; нет, тайны про­должались, но только углубились, соделались невидимее, не переставая быть поучительными и утешительными. Желаете знать какие это тайны?

Во-первых, тайна распятия. Чьего? Сына? Нет, Матери. Да, братие мои, на кресте был не один Сын, была и Матерь. Когда? И в продолжение всей жизни, но особенно на Голгофе. Ибо не Сам ли Божественный Сын сказал: иже не приимет креста своего и вслед Мене грядет, несть Мене достоин! (Мф. 10; 38). Кто же мог быть достойнее Сына как Матерь? Посему никто и никогда не носил такого креста в продолжение своей жизни, как Преблагословенная Дева Мария. Крест сей слагался не из древа или вещества, а из величия, подобающего Матери Божией, и — из уничи­жения, в коем Сия Матерь пребывала до самой смерти. Рассудите: сам Архангел именует Ее благодатною и приглашает к радости; Она носит уже во чреве Сына Божия; и в то же время должна страдать от подозре­ния пред хранителем Своего девства, — и какого подозрения! Что она бракоокрадованная!.. Не крест ли это? Ей приближается время родить Того, Коего Царствию не будет конца; и для Нее нет места в гостиницах Виф­леемских; Она должна родить Его в вертепе и положить в яслех!.. Не крест ли это?.. Ангелы поют: слава в вышних Богу; волхвы покланяются и приносят дары; и непосредственно за сим, спасаясь от Ирода, надобно бежать ночью во Египет тем путем, который едва удобопроходим среди дня! Не крест ли это? А на Голгофе, — что, вы думаете, чувствовало серд­це Матери, когда Сын вопиял в муках: Боже, Боже Мой… векую оставил Мя еси! (Пс. 21; 2). Здесь-то, без сомнения, исполнилось во всей силе ужасное предсказание Симеона: и Тебе… Самой душу пройдет оружие! (Лк. 2; 35). Когда оружие прошло самую душу, то не было нужды пробо­дать рук и ног: тайна духовного распятия совершилась!..

С окончанием сея тайны казалось, что и от Матери будет удалено все погребальное, как удалено от Сына, что Она, по воскресении, начнет ви­димо блистать на весь мир славою Воскресшего. Напротив, Мария до конца жизни пребудет в неизвестности, среди доли самой смиренной. Почему так? Потому, что за тайною сораспятия Сыну на Голгофе тотчас последовала другая тайна — усыновления Иоанну, тайна, мало кем при­мечаемая, но не менее изумительная и обильная назиданием духовным.

В самом деле, братие, размышляли ли вы когда-либо о сем дивном усыновлении, последовавшем на Голгофе? Вникали ли в цель и дух сего действия? Для чего Матерь Сына Божия дается здесь в Матери ученику, и таким образом как бы низводится на время с высоты Своего беспримерного величия? Ужели для того, чтобы Ей иметь пристанище в дому Иоанна? Но кто бы из верующих, по воскресении Сына, мог отказать в убежище Его Матери?.. И со креста ли происходить таким земным, неважным распоряжениям? Нет, таинственные слова: Жено, се, сын Твой! (Ин. 19; 26) имеют смысл более глубокий: ими определяется характер всей остальной жизни Богоматери; здесь ключ к изъяснению всех даль­нейших событий с Нею. Внемлите!

Когда Божество Сына, с воскресением и вознесением Его на небо, открылось во всей силе, когда весь мир начал преклоняться пред именем Распятаго, в то время Матери Иисусовой естественно предстояла вели­чайшая честь и слава, подобающая Матери Сына Божия, Спасителя человеков. Никто, без сомнения, не мог быть достойнее Марии сей чести и сей славы; и никто, без сомнения, не употребил бы их так свято и боголепно, как Преблагословенная Дева, но слава в продолжение земной жизни, кроме того что лишила бы Ее точнейшего сходства с Божествен­ным Сыном, Который до конца жизни Своей не имел где приклонить гла­вы, сопровождалась бы тем важным неудобством, что враги христиан­ства не преминули бы в сем случае найти Личность его Основателя и обратить ее в предосуждение успехам Евангелия; великое и чудесное дело обращения всего мира к Богу не было бы свободно от связей и отноше­ний, хотя совершенно чистых, но все еще земных и человеческих; самым проповедником Евангелия трудно было бы поставить себя в надлежащее отношение к прославленной Матери Того, Коего ясли и крест они пропо­ведуют. И вот усыновлением Пресвятой Девы Иоанну на Голгофе устра­няются все сии неудобства; на самой вершине духовного величия, в са­мую минуту величайшей жертвы, от коей должна бы начаться слава Ма­рии, Она таинственными словами: се, сын Твой! низводится как бы в круг обыкновенных матерей; усыновлением Иоанну Ей указуется на всю остальную жизнь, на простую долю первой христианки.

И смотрите, как глубоко понята Рабою Господнею сия тайна усынов­ления! Какой верной остается Она во всю жизнь указанию со Креста! Ибо что мы видим далее в сей жизни? Решительное удаление от всякой славы, при всем чудесном распространении христианства. Книга Деяний святых апостолов подробно повествует об устроении первых церквей христианских; обозначает действия главнейших апостолов; представляет различные обращения Иудеев и язычников ко Христу: но Марии вы не видите. Только раз, и то мимоходом, упомянуто, что Она была вме­сте с учениками в горнице Сионской в день Пятидесятницы. (Ибо как не быть при сошествии Духа Той, Которая зачала и родила от Духа?) Но по­том ни слова о всей Ее остальной жизни, ни слова о самой кончине. Ска­жите сами: это молчание — не тайна ли? И что значит она, как не то, что Мария устранением Себя от всякого вида славы, явила новый опыт сми­рения, самого глубокого, и таким образом сделалась еще более достой­ною того венца славы, который давно, по всем правам, принадлежал Ей?

Но надлежало же, рано или поздно, сойти наконец сему венцу на главу Честнейшей Херувимов и Серафимов, — и он сошел — во время Ее Успения. Но жизнь, исполненная таинств, не осталась и здесь без тайны. Что было бы удивительного, если бы Матерь Сына Божия взята была на небо, не испытав смерти? Даже не требовало ли сего некоторым образом самое приличие, когда сего высокого жребия удостоились уже Енох и Илия? Но Марии суждено другое. Как бы в отраду и успокоение всем нам, имеющим проходить вратами смерти, и Матерь Божия умирает; и таким образом разделяет долг природы со всеми земнородными. Но яко Матерь Сына Божия, Того, Кто сказал о Себе: Аз есмъ воскрешение и живот, веруяй в Мя аще и умрет, оживет (Ин. 11; 25), Мария, подобно Божественному Сыну Ее, не удерживается узами смерти; тело Ее и во гробе не видит нетления, и, по прошествии трех дней, взимается, оду­шевленное, со славою на небо. С сих пор завесы все отняты; одушевлен­ная Скиния Божия является во всей лепоте; святейший Кивот Нового Завета поставлен на свое место; Честнейшая Херувимов вознесена пре­выше всех небес; и вся вселенная начинает ублажать Ту, Которая содела­лась источником благословений для всего рода человеческого.

Созерцая таковые тайны (а мы указали только самые главные) в жиз­ни Преблагословенной Девы, кто не воскликнет ныне к Ней радостно вместе с Церковью: «Дивны Твоя тайны, Богородице!» Дивны в Твоем благодатном зачатии и рождении, дивны в Твоем чудном введении во храм, и еще более чудесном вхождении во Святая святых; дивны в беспримерном обручении святого Иосифа и ношении имени жены, без по­знания мужа; дивны в безсеменном зачатии и рождении от Духа Святаго Предвечного Сына Божия; дивны в непрестанных, по примеру Сына и Бога, страданиях и перенесении многих различных крестов и искуше­ний; дивны в таинственном усыновлении Иоанну, и отвержении всей земной славы; дивны, наконец, в самом Успении и взятии потом Пречис­того Тела со славою на небо!

Но, братие мои, удивляясь благоговейно святым тайнам Промысла Божия в жизни Преблагословенной Девы и святолепно ублажая в насто­ящий день созерцанием их память Успения Ее, не забудем при сем, что и наша жизнь не без таинств, что сии тайны нашей жизни подобны тайнам в жизни Богоматери, как образца всех наших жизней; особенно же не забудем того, что некоторые из тайн нашей жизни совершаются над нами без нас, а некоторые, и притом самые важные, от коих зависит наша веч­ная судьба, непременно требуют нашего участия, и по недостатку его, не совершившись над нами, могут подвергнуть нас страшному осуждению.

Какие тайны Промысла Божия совершаются над нами без нас и на­шего участия? Это преимущественно две тайны — нашего входа в мир сей и нашего исхода из оного, то есть тайна нашего рождения и смерти. Кто мог определить свое происхождение на свет? Никто. Кто может опре­делить и свою кончину? Также никто. То и другое в руках Божиих; и поелику в руках Божиих, то мы можем быть спокойны касательно сих тайн нашей жизни, твердо веруя, что всемогущество и премудрость Бо­жия сделали и сделают, если мы предадим себя в волю Божию, за нас и для нас все, что нужно и полезно нам, сделают так благоуспешно, как мы сами по себе никогда бы не сделали.

Но другие тайны, и притом, как я сказал, самые важные, хотя непре­менно должны совершиться над нами в продолжение нашей жизни для нашего вечного счастья, но не могут совершиться в нас без нас, без наше­го произволения и содействия. Это тайна благодатного вселения в нас Господа Иисуса, и тайна нашего сораспятия Ему в духе и истине. Ибо для чего Сын Божий оставил небо и, вселившись в утробу Преблагословенныя Девы, явился Человеком, подобным нам? Для того, чтобы, совер­шив дело искупления нашего, освободив нас Своею смертью от греха и проклятия, вселиться потом в каждого из верующих во имя Его Своею благодатью, вселиться для того, чтобы мы составляли с Ним един дух и как бы едино лицо. Без сего таинственного вселения Его в нас и нашего соединения с Ним тайна спасения нашего не может совершиться в нас, и мы, несмотря на все наше участие в вере христианской и самых Таин­ствах ее, явимся некогда чуждыми Христа и Царствия Небесного, Им для нас приобретенного. Но тайна соединения нашего со Спасителем на­шим не может совершиться без предварительного очищения греховной и нечистой природы нашей, без умертвил нашего греху и чувственности, без самоотвержения растленной самолюбием и страстями воли нашей, кратко, без сораспятия Ему в духе и сердце нашем. Кто же может сделать все сие в нас без нас? Явно никто. Если мы не решимся умереть греху, дабы ожить со Христом новою благодатною жизнью, то останемся живы для мира, но мертвы для Бога; если останемся мертвы для Бога и жизни праведной, то Спаситель наш, яко Святейший святых, не вселится в нас, нечистых и нераскаянных, и не соделается в нас началом и источником жизни вечной; а без сего мы, служа миру, работая всю жизнь нашу плоти, умрем во грехах и будем отвержены от лица Божия.

Посему, видя как сии великие тайны совершились над Самою Мате­рью Божией, как Она чистотою жизни и смирением достигла благодати быть вместилищем Сына Божия по плоти, как потом питала и сохранила сию благодать подвигами чистой любви и самоотвержения, — обратим внимание на свою жизнь и действия, дабы видеть, есть ли в нас хотя на­чало сих тайн, стараемся ли мы о благодатном приближении нашем в духе к Спасителю нашему, о таинственном соединении с Ним — всем су­ществом своим, а для сего очищаем ли себя постепенно от всякой сквер­ны плоти и духа, заключаем ли более и более волю нашу в Его пресвятой воле, любим ли Крест Его и переносим ли благодушно искушения, посы­лаемые Им на нас для нашего очищения и для привлечения нас к Нему. Благо тому, кто давно знаком с сими великими и святыми тайнами и ви­дит их совершение над собою! Таковому остается только подвизаться и пребыть верным до конца. Благо и тому, кто хотя поздно познал важность сих тайн для себя, но, познав, не замедлил употребить все, чтобы они начали совершаться и над ним! Но что будет с тем, кто вовсе не мыслит о своем спасении и своем Спасителе? Наступит и для него время послед­него таинства в жизни, время смерти; но как ужасна будет сия тайна для него и сама по себе, а еще более по своим последствиям? Ибо если и смерть грешника, по свидетельству слова Божия, люта, то безсмертие грешников еще лютее и ужаснее. Аминь.

14. Слово на день Успения Пресвятой Богородицы

Сколько смертей у человека? Одна, говорят обыкновенно, коей ни­кому не миновать. Точно, у человека — одна смерть телесная, коей нельзя миновать, но есть другие две смерти, коих миновать можно и должно. Поелику сии обе смерти зависят от нас, и, избегнутые, ставят человека в состояние самое блаженное, а неизбегнутые, делают его злополучным на всю вечность, то, казалось бы, нам ни о чем так не должно часто думать, ни о чем так не заботиться, как об избежании сих смертей. Но вот наша заботливость! Многие не знают даже о существовании их!

Что это за смерти?

Первая из этих смертей есть смерть духовная, состоящая в умертвении души для жизни в Боге. Ее производит грех и беззаконие. Каждый грех есть болезнь души, рана сердца. Но если сии недуги, эти раны умно­жатся, растравятся, то наконец следует смерть души; она делается мерт­вою для Бога, для вечности, для добродетели, для закона. Такой человек, подобно мертвому, имеет очи ума, но не видит света Божия, имеет слух, но не внемлет ни воплю бедности, ни гласу справедливости; имеет руки, но не простирает их на совершение дел добрых; имеет ноги, но не может сделать ни одного шага на пути покаяния и исправления.

И наше око видит иногда сию внутреннюю смерть, видит, в каком положении душа. Говорим: «это бездушный человек»; «у него нет совес­ти», «он без сердца». Но все наши выражения далеко не выражают дела. Нет, это мертвец духовный. Внутри такого человека, как во гробе, смерть и тление, тление помыслов, пожеланий, похотей! И может быть, если бы мы могли увидеть душу, в ее внутреннем виде, то с ужасом побежали бы от нее, как побежали бы от мертвеца в ночи.

Отчего же сам такой человек не чувствует своего жалкого положе­ния? Оттого, что он потерял самое духовное чувство. Это-то и служит признаком духовной смерти, ибо мертвец бесчувствен.

«Но в нем есть, однако же, чувство, ибо он мыслит, желает, действу­ет, наслаждается, страдает». Конечно есть, но это чувство не духа, а пло­ти, это чувство все устремлено на промен (мену) вечности; это чувство не человека, а животных, ибо и они смыслят, желают, наслаждаются и страдают. Притом это чувство, или если угодно остаток чувства, все за­нято суетою плотскою, все устремлено на промен вечности: у кого на почести, у кого на богатство, у кого на чувственные удовольствия. Этому чувству нет дела до духа и совести.

Бывают минуты, когда сей духовный мертвец, — поелику благодать никогда не оставляет самых последних из грешников, а благодать всемо­гуща, — как бы воскресает в эти минуты. Он сам чувствует свое ужасное положение и не скрывает от других. Отсюда выражения: у меня ад в душе, я человек погибели!

Эти минуты — чрезвычайные в жизни. Тут грешник силою благода­ти, можно сказать, подымается из глубины ада, возносится на средину между ним и небом и поставляется в возможность избрать паки то или другое. Подобные минуты бывают минутами обращения и воскресения духовного, коль скоро грешник, очувствовавшись, предается святой ве­ре и покаянию; равно как сии минуты бывают минутами отчаяния и самоубийства, когда темная сила берет в душе грешника верх над про­будившейся совестью.

Такова смерть душевная! Она не страшит нас потому, что не так ви­дима и сокрывается под покровом жизни телесной, но она есть самая ужасная, ибо она только делает существенным злом для него смерть те­лесную. Без смерти душевной, смерть телесная даже есть великое благо, ибо освобождает человека от горести здешней жизни, и представляет его в страну мира и блаженства. Ужасна смерть духовная и потому, что она (и она одна) производит смерть вечную.

Что это за смерть?..

(Не закончено).

15. Слово в день отдания праздника Успения Пресвятой Богородицы

В настоящий день Святая Церковь совершает отдание праздника Успения Пресвятыя Богородицы. Как ни малы и недостойны мы в срав­нении с Нею, но и за нашим успением, вероятно, будет следовать своего рода отдание; то есть и после нашей кончины, будут совершать, по Уста­ву Святой Церкви, молитвенно память о нас в третий, девятый и сороко­вой день, возглашая каждый раз нам вечную память.

Когда и скоро ли будет сие? Никто не знает. Может быть, и очень скоро. Но во всяком случае самая отдаленная кончина отстоит только несколькими десятками лет, не более.

Итак, пройдет немного времени, и нас не будет на земле! Пройдет немного времени, и мир настоящий со всеми его благами, со всеми его горестями, перестанет для нас существовать!

Где же мы будем тогда? Будем там, где теперь все наши предки и куда после нас прейдут все наши потомки. Будем там, куда никто из нас не входит живой и оттуда никто не возвращается мертвый. Будем там, где для одних нет ни печали, ни воздыхания, а для других нет ни радости, ни покоя. Будем там, где не так, как в этом мире, оканчивается все, что начи­нается, но где, что ни началось, существует без конца. Вот где будем мы все через несколько лет!..

Думаем ли мы о сем, братие, приготовляемся ли к новому жилищу на небе, к образу бытия высшего и неокончаемого? Так мало, что этот предмет вовсе не принадлежит к обыкновенному кругу нашего размыш­ления. Странность непостижимая! Беспечность удивительная! Предсто­ит ли какой путь в страну отдаленную, — сколько сборов и приготовле­ний! Мы стараемся заранее узнать то место, в которое отправимся, кто там живет, какие обычаи, какая природа, какие удобства и неудобства жизни; стараемся иметь в запасе все, что может быть для нас пригодно, заводим предварительно там связи и знакомства.

А вступить в вечность! А запастись тем, что там будет для нас необ­ходимо! А освободиться заблаговременно от того, что там нетерпимо! О сем нет у нас ни мысли, ни заботы…

Что значит это? Уж не неверие ли в жизнь будущую? Но, как не верить сему, когда самая здешняя жизнь наша явно есть только начало, необходимо предполагающее продолжение? Как не верить в жизнь за гробом, когда в лучшие минуты нашей жизни мы сами не только чув­ствуем, что внутри нас есть нечто не от мира сего, но, можно сказать, уже предвкушаем ту жизнь, которая ожидает нас в вечности?

Или, может быть, иной мыслит, что все равно как вступить в веч­ность, — приготовившись к тому или не готовясь нисколько? Но рассуж­дать таким образом — значит быть малосмысленнее дитяти. Ибо явно, что жизнь будущая должна состоять в тесной и непосредственной связи с настоящею, как плод с цветом, как цвет со стеблем. Что посеяно здесь, то будет пожато там. Сеяй в плоть… — скажем словами святого Павла, -от плоти пооюнет истление: а сеяй в дух, от духа пожнет живот веч­ный (Гал. 6; 8). Надеяться на противное — значило бы превращать в своих мыслях устав премудрости и правды Божией, порядок всей природы.

Что же, вопросим еще, что значит наша беспечность в отношении к вечности, нас ожидающей? Значит то, что мы, подобно малым детям, за­глядевшись на игрушки, забываем все, даже самих себя; значит то, что мир так ослепил и привязал нас к себе, что мы не смеем и подумать о чем-либо другом, кроме удовлетворения нашей чувственности, наших прихотей и страстей. Ибо одно из величайших несчастий наших то, что мы имеем способность, занявшись малостью, оставлять в то же время без внимания самое важное. Вследствие сего-то мы так неразумно доро­жим земными приобретениями или потерями, и так невнимательны к тому, что ожидает нас в вечности!

Всегда ли нам оставаться в сем странном и пагубном нерадении о вечности? Душа бессмертная, душа, предназначенная к пребыванию с Самим Богом! Долго ли ты будешь, яко мертва и бесчувственна? Востани, что спиши? Ты спишь и предаешься грезам твоего воображения, а смерть уже готовится восхитить тебя из среды живых. Воспряни убо, доколе есть время; воспряни, обозри опасное положение свое, и, подоб­но спавшему на пути страннику, взяв жезл веры, устремись путем добро­детели туда, где нет ни печали, ни воздыхания! Аминь.

16. Беседа в день Покрова Пресвятой Богородицы

Что настоящее торжество есть одно из самых радостных, ибо пока­зывает ходатайство Матери Божией за нас пред Богом, что по сему са­мому настоящий день надобно проводить в делах благочестия и любви христианской, дабы удостоиться покрова Преблагословенныя, что все небрегущие о спасении своем, доколе не исправятся, не могут иметь справедливой надежды на Ее заступление пред Богом, — сии важные и нужные истины, без сомнения, более или менее известны каждому из нас. Посему обратим внимание наше на другое: посмотрим на самый образ Богоматернего покрова, не найдется ли в нем для нас какого-либо нового поучения.

Памятуете ли, братие, каким образом произошло дивное событие, нами воспоминаемое?.. Во Влахернской Константинопольской церкви, в навечерие недельного дня, совершалось обыкновенное всенощное бо­гослужение, при коем, между прочими, находился и святой Андрей, Хри­ста ради юродивый. Среди песнопений и молитв сей человек Божий, в четвертом часу ночи, вдруг узрел на воздухе Богоматерь с Предтечей Хри­стовым и Иоанном Богословом, со множеством Ангелов и святых, моля­щуюся за род человеческий, и покрывающую находившихся в храме людей Своим пречистым омофором. Полный духовной радости прозор­ливец обратился к другу и ученику своему по духу, святому Епифанию, и спросил его, видит ли он чудо? «Вижу, отче, — отвечал Епифаний, — и ужасаюся». Когда узнано было о таком чуде и прочими находившимися в храме, то всех объял радостный трепет; в умилении сердца начали благодарить Бога и славить всемирную Заступницу, а благочестивый царь Лев и святой патриарх Тарасий положили ежегодно воспоминать сие утешительное событие.

Первое, на чем должно остановить здесь наше внимание, есть самое явление Богоматери с ликами Ангелов и святых.

Итак, не напрасно веруем мы, что небожители приемлют великое участие в событиях мира человеческого, что старшие братия наши на небе пекутся о спасении нас, малолетних, на земли! На что же им и употреб­лять свое могущество и свою близость к престолу благодати, если не на воспоможение нам, влающимся (волнующимся) в море житейских на­пастей и попечений? И мы, при всей хладности земного сердца, не можем без сочувствия взирать на несчастных, и нередко оказываем им по­мощь; существам ли небесным оставаться праздными зрителями на­шей духовной и телесной бедности и не распростереть над нами сво­его благодатного покрова!

Не напрасно, значит, веруем и тому, что Силы Небесные присутству­ют с нами в храмах! Где же им и быть постояннее, как не там, где особен­но присутствует их Царь и Господь? Мы не видим их, потому что сияние небесной славы невыносимо для бренного ока, но они видят нас и все наше, самые наши мысли и желания. Придет время, и мы увидим их; вступим, если будем того достойны, в самый благосветлый круг их; а до того времени должны веровать в их присутствие невидимое и, веруя, как можно чаще посещать храмы Божий. Только желая быть во храмах с Ангелами, надобно, братие, и стоять во храмах по-ангельски, отложив «всякое житейское попечение». Иначе и в раю может явиться искуситель, и в раю можно заслужить оное ужасное: смертию умрете!  (Быт. 2; 17).

Второй предмет, заслуживающий благочестивого внимания в явле­нии Богоматери, есть тот вид, в коем Она представилась на воздухе про­зорливцам. Как Мать Царя Небесного, Она могла бы явиться сидящею на Престоле и с высоты его ниспосылающею благословения на род че­ловеческий; но является — молящейся! Для чего так? Да разумеем, что един верховный Владыка всяческих, на небе и на земле, во времени и вечности, — Бог Отец! Един Искупитель, Провозвестник воли Божией, Законоположник и Судия, могий спасти и погубити (Иак. 4; 12), -Бог Сын! Един Утешитель и Податель даров благодатных, Освятитель грешников кающихся, — Бог Дух Святый! Что же Пресвятая Дева? Пер­вейшая преемница благодати и первая ходатаица у Престола Его за род человеческий. Кто в сем духе будет воссылать к Ней молитвы, тот поступит собразно Ее желанию. Напротив, чествование имени Ее, про­стертое до излишества, до сравнения его с именем Божиим, до ущер­ба того уважения, коим мы обязаны нашему Творцу и Искупителю, со­ставит не честь, а оскорбление для Той, Которая, именуя Себя на земле «рабою Господа» (Лк. 1; 38), без сомнения, не оставила сего смирения и на небе. Ни, — сказал некогда Ангел апостолу Иоанну, принявшему его, вероятно, за Богочеловека и хотевшему почтить божеским почте­нием, — ни: клеврет бо твой есмъ… Богу поклонися (Откр. 22; 9). То же самое скажет еще с большею силою и Пресвятая Дева тому, кто, по неразумию, начал бы воздавать Ей поклонение, равное Божескому.

Но много ли ныне нужно бояться за излишек усердия к Пресвятой Деве? Увы, в наше время должно страшиться за недостаток оного! Ма­терь Сама воздаст за нас Сыну, что принадлежит Ему. Поучимся у Нее лучше тому, в чем наиболее имеем нужды, — молитве.

Если и на небе нельзя сделать ничего без молитвы, если и для чест­нейшей Херувимов и славнейшей без сравнения Серафимов нужна мо­литва, то как необходима, братие, молитва для нас! И как много посему теряют те, кои небрегут о сем даре Божием! А небрегут многие! Есть люди, кои вовсе не молятся. Иные молятся, но с принуждением, с тягос­тью. Молитва кажется им тяжелою данью — работою на господина. И в самом деле, молиться, не чувствуя нужды в молитве, не зная зачем и для чего молиться, — тяжело. Но кто виновен в том, что манна небесная в наших устах превращается в горечь? Истинная молитва сладка и пита­тельна, и нет человека из молящихся, который когда-либо не испытал сея сладости. Если же молитва делается горькою, то потому, что у нас испор­чен духовный вкус. Нам тяжело поднимать очи к небу потому, что они засыпаны прахом земных забот. Кто умирает с голоду, тот с криком будет требовать пищи, как только увидит человека; утопающий простирает руки и к неодушевленным вещам; равно, кто почувствует глад духовный, у того уста сами собою разверзнутся на молитву; кто увидит себя в бездне греха, того очи и руки невольно поднимутся к небу.

«Как возбудить в себе чувство сего глада, — этой опасности? Как за­ставить себя увидеть нужду в Боге?» Обращением строгого внимания на себя и свою жизнь. Испытай размыслить несколько часов, не говорю уже дней, о том, как мы происходим на свет, зачем мы являемся в сей мир, что ожидает нас там, куда пойдем после. Быть не может, чтобы подобное раз­мышление не окончилось обращением очей к небу, сердечным вздохом пред Всеведущим, в деснице Коего наше бытие и жизнь. Чем чаще бу­дешь повторять сей благой опыт и думать о своем предназначении к веч­ности, рассматривать свою жизнь и видеть свои грехи и нечистоту, тем более почувствуешь нужду в помощи и милосердии небесном; молитва будет становиться нужнее и приятнее, а со временем получится и то свя­тое расположение — быть всегда в присутствии Божием, которое апостол называет «непрестанною молитвою» (1 Фес. 5; 17).

Посмотрим теперь на тех людей, которые удостоились созерцать Покров Пресвятой Девы. В храме Влахернском было множество наро­да; был царь, за свои познания прозванный мудрым; был патриарх, который потом за святость жизни причтен к лику святых; были люди слав­ные и богатые, но никто из них не видел того, что происходило на воздусе; только Андрей и Епифаний удостоились быть свидетелями чуда, люди самые последние, и во время их земной жизни многими презира­емые. Так небо близко и открыто для всякого достойного, хотя бы он был между людьми ничем!

Из обстоятельств явления невидно даже, чтобы оно указано было святым прозорливцам каким-либо образом свыше, или чтобы особенною силою Божиею на сей случай у них отверзто было око духовное. По­движническая жизнь и непрестанное самоотвержение до того утончили их духовные чувства, что от них не могло укрываться присутствие су­ществ небесных. Так обыкновенно бывает с великими подвижниками: редкий из них не имеет дара духовного прозрения, который принадлежит всем людям, но у людей невозрожденных подавлен тяжестью плоти.

Особенно замечательная черта в характере святого Андрея та, что он был юродив; то есть ради Христа казался лишенным ума. И вот, сей-то лишенный ума видит первым то, что превыше всякого ума! Не будем выводить отсюда ничего в предосуждение ума человеческого, как спо­собности, Богом данной и составляющей украшение нашей души; не бу­дем извлекать из сего неблагоприятных следствий и для познаний чело­веческих, кои также происходят от Бога и, освященные благодатью, не только служат благоденствию земному, но вспомоществуют и на пути к небу. Как, однако же, не заметить при сем того, что столько раз замечено и внушается с такою силою в слове Божием, то есть что мудрость челове­ческая, за ее почти всегдашние заблуждения, признается у Бога «буйством» (1 Кор. 1; 20), и потому осуждена на «погубление» (1 Кор. 1; 19)!.. Есть что-то в мудрости земной, делающее ее малоспособной к принятию оза­рений свыше; есть в падшем уме человеческом какая-то сторона темная, враждебная небу. Что это такое?.. Что мудрость земную, которая сама по себе должна быть достохвальна, делает богопротивною? Отчего разум человеческий, сам по себе богоподобный, становится неподобным? Где начало зла? В том, что апостол называет «кичением разума» (1 Кор. 8; 1) или надмением. Наполнившись светом познаний, ум естественно начи­нает сиять; но сияние сие, по болезненности очей умственных в падшем человеке, большею частью ослепляет его; и он, вместо того чтобы зреть с благодарностью и смирением свет во свете Божием, начинает ду­мать, что сияние, им издаваемое, есть его собственное. Отсюда опасное чувство самодовольства и забвение собственной бедности; затем посяга­тельство на всеведение и противоборство Божественным откровениям и тайнам; потом забвение Бога, презрение Церкви, и неуважение порядка общественного; затем ослабление совести, рабство чувственности; а там сомнение в предметах священных, даже в том, что составляет собствен­ное достоинство природы человеческой; и люди, кои начали тем, что они все знают, что они выше всего, оканчивают нередко тем, что сомневают­ся в бытии собственном, ставят себя наряду с бессловесными! Так муд­рость земная объюродевает и погубляет сама себя прежде еще, нежели погубляется от Бога разумов (1 Цар. 2; 3).

Удивительно ли после этого, что такая мудрость осуждена на погубление? Хотя такой ход от познаний к нечестию сам по себе неесте­ствен, ибо свет земной должен бы вести к Свету Небесному, уму чело­веческому следовало бы обращать человека к уму Божию, но, так как по развращению людей всегда почти бывает противное сему, то, чтобы не затрудняться, так сказать, бесплодным разбором того, что в мудро­сти человеческой стоит пощады и что не стоит оной, принято за прави­ло у Бога, чтобы всякий, желающий спасения, отказывался от мудрости земной, и делался ради Христа глупым. Аще кто мнится мудр быти в вас в веце сем, буй да бывает, яко да премудр будет (1 Кор. 3; 18). Согласие или несогласие на отвержение своей мудрости, будучи усло­вием спасения, бывает вместе и несомненным признаком, истинную ли кто имел мудрость, или ложную. Имевший истинную мудрость тотчас променяет ее на мудрость благодатную, всегда готов свой ум пленить в послушание ума Божия; а чья мудрость была в недуге кичения, для того весьма тяжело оставить ее. Оставление же сие бывает или явное или тайное. Явное мы видим в юродивых Христа ради: у них совершенное отречение ума, — подвиг высокий и доступный немногим не только по­тому, что произвольно казаться лишенным ума крайне тяжело для нашего самолюбивого сердца, но еще и потому, что в таком подвиге человек непрестанно колеблется между двумя опасностями: изменить святому обету буйства Христа ради, и нарушить долг любви к ближ­нему — соблазном его, или неподанием ему нужного совета, или чем-либо другим. Но можно быть буиим ради Христа и не представляясь лишенным ума, пользуясь даже всеми богатствами мудрости челове­ческой. Апостол Павел был буи Христа ради (1 Кор. 4; 10), но учил в ареопаге философов! Святители Василий Великий, Григорий Богослов, Иоанн Златоуст были светилами своего века, и, однако же, не были чуж­ды и буйства Христова. Все это бывает посредством смирения ради Христа; смирение мирит мудрость земную с буйством Христовым. Кто водится смирением, тот на все познания свои смотрит, во-первых, как на незаслуженный дар Божий, поэтому у него нет и причины к кичению. А при том самая мудрость земная, идя у него правильно, скоро доводит его до границ познания человеческого, и, не будучи в состоя­нии преступить за них, но чувствуя нужду идти далее, сама передает питомца своего вере, то есть уступает место святому «буйству Божию» (1 Кор. 1;25).

Пред таковыми мудрыми в очах мира и вместе буиими в очах Божи­их, тайны мира духовного раскрывались, как свидетельствуют жизне­описания их, с такою же удобностью, как и пред теми, кои ради Христа казались миру совершенно лишенными ума.

Можно бы и еще коснуться некоторых обстоятельств в чудесном яв­лении Пресвятыя Девы, ныне нами воспоминаемом: например, почему видение не замечено и таким человеком, каков был патриарх Тарасий? Почему святой Андрей, созерцая видение, был исполнен более радости, а святой Епифаний — более страха? Но должно предоставить что-либо и собственному размышлению каждого из вас. Цель поучений христиан­ских должна состоять не в том, чтобы сообщить все возможное касатель­но рассматриваемого предмета, а и возбудить собственное размышление в слушателях. Кто к слышимому присоединяет собственное размышле­ние, у того и из малого выходит многое; а кто только слушает, а сам нис­колько не размышляет, для того и многое бывает бесполезно.

Итак, вместо заключения слова, примите от меня прошение продлить его собственным вашим размышлением.

На каковое благое дело благословение Господне да будет со всеми вами! Аминь.

17. Слово в день Покрова Пресвятой Богородицы

Для совершающих торжественно память чудесного явления Покрова Матери Божией не может быть ничего радостнее, как если бы кто воз­вестил им, что сей благодатный Покров простерт и над ними. Но кто может быть таким вестником? Чье око способно видеть Святейшую Ходатаицу, «на воздусе за ны Христу молящуюся?» Среди нас нет явных тайнозрителей, подобных блаженному Андрею и Епифанию; а сокро­венные доведомы единому Господу и блюдут духовные созерцания свои для вечности.

И однако же мы, и именно мы, стоящие теперь в сем храме, не без свидетеля, и притом самого верного, о том, что покров Преблагословенныя Девы простерт и над нами. Кто сей свидетель? Не человек какой-либо земной, и даже не Ангел, а Она Сама, наша Покровительница! С дерзновением и уверенностью говорю сие от лица Ее, ибо что значит святая и чудотворная икона Ее, стоящая в сем храме, как не постоянный, видимый залог Ее невидимого Покрова?.. Мы знаем из истории чудо­творных икон, что в случае гнева небесного за грехи человеческие, ико­ны сии вдруг сокрывались и являли себя в другом месте, или вовсе исче­зали. Посему, доколе наша Покровительница не оставляет здесь Своего места, не лишает Своего образа благодатной силы чудотворений, доколе приемлет наши молитвы и подает нам благовременную помощь, дотоле мы, несмотря на всю нечистоту нашу, можем быть твердо уверены, что находимся под Ее благодатным Покровом.

И может ли Преблагословенная Дева не внимать мольбам тех, кои прибегают к Ней с истинною верою и любовью? Опять дерзну сказать от имени Ее: не может! И невозможность сия составляет Ее славу. Небес­ные покровители, между прочим, тем и отличаются от покровителей зем­ных, что земные могут покровительствовать, могут и не покровитель­ствовать, хотя бы просящий был достоин покровительства; а небесные покровители не могут не покровительствовать достойных: где искрен­няя мольба, там и их помощь; где вера и любовь к ним, там и они; это для них — святая необходимость. Тем паче не может не слышать чистых мо­литв, не может не оказывать благовременной помощи Матерь Божия, Коей, как в особенную награду за величайшее и беспримерное служение Ее спасению человеческому, предоставлено право быть первою Ходатаицею о всех нуждающихся, радостью и покровом всех скорбящих.

Что же должна производить в нас сия драгоценная уверенность в покровительстве нам Матери Божией? Беспечность в деле нашего спасе­ния? Бесстрашие в преступлении закона Божия? Откладывание со дня на день покаяния? Нет, братие, это значило бы злоупотреблять милосерди­ем небесным и оскорблять в лицо нашу святейшую Покровительницу. Чистейшая из Дев не может покровительствовать грехам; Она покрови­тельствует токмо грешникам, и притом кающимся. Кто хочет постоянно быть под Ее благодатным Покровом, тот должен постоянно удаляться от всякого греха, ибо всякий грех расторгает союз с Нею. Она молится о тебе горе, а ты молись о себе долу; Она покрывает тебя заслугами Сына Своего, а ты облекайся в них верою и любовью. Иначе, если будем преда­ваться греху, выйдет то же, что было с израильтянами. Моисей принимал для них от Бога закон на горе Синайской, а они, соскучившись в его от­сутствие, отлили под горою златого тельца, и начали ему поклоняться и бесчинствовать. Увидев сие, Господь тотчас прекратил беседу Свою с Моисеем и сказал: сниди отсюду, беззаконноваша бо людие твои… и ныне остави Мя, и возъярився гневом на ня, потреблю их (Исх. 32; 7, 10). Не скажет ли подобного и нашей святейшей Ходатаице достопоклоняе-мый Сын Ее и Бог, если мы, подобно израильтянам, начнем предаваться беззаконию? «Ты молишься и ходатайствуешь о них, и Я готов оказать все милосердие тем, за коих претерпел смерть. Но виждь, что делают они! Когда ты молишься, они поклоняются тельцу златому, приносят жертвы идолам своих страстей и попирают Мои законы. Где тут место для милости? Они сами на себя воздвигают гнев. Им нужна казнь про­буждающая и вразумляющая, а не милость утешающая. Остави Мя, и возъярився гневом, имиже самими возжженным, потреблю их.

Страшный и вместе поучительный пример сего, братие, представля­ет та же Греция, в коей последовало чудесное явление Покрова Матери Божией, ныне нами воспоминаемое. Каких знаков особенного покрови­тельства не являла Она над сим народом? Сколько раз под стенами Кон­стантинополя поражаемы были Взбранною Воеводою и скифы и агаря­не? Но когда Матерь Божия увидела, что покровительство Ее не делает лучше покровительствуемых, что для них нужна не милость, а наказание вразумляющее, то отняла Покров Свой; и трехвекового рабства маго­метан, соединенного со всеми видами уничижения, едва достаточно было Греции для возвращения Покрова Матери Божией, который те­перь опять видимо начинает простираться над народом Греческим.

То же, братие, может быть и со всякою душою, не радящею о своем спасении в надежде на заступление Матери Божией. Суды Божий одина­ковы и в малом и в великом: слава… и честь и мир всякому делающему благое, и раскаявающемуся в злом, скорбь и теснота на всяку душу чело­века творящаго злое, и пребывающего во зле! (Рим. 2; 9-10).

Зная сие, будем несомненно прибегать под кров Преблагословенныя Девы, но не будем приносить под сей покров грехов наших, не омыв их слезами покаяния. Матерь Божия врачует все немощи, утоляет вся­кие скорби, покрывает самые грехи, коль скоро они соединены с сокру­шением о них сердца, но не покрывает и не может покрыть ожесточе­ние во грехах! Аминь.

18. Слово в день Покрова Пресвятой Богородицы

Слабому по душе и телу, подверженному опасностям человеку (ка­ков каждый из нас) необходимо нуждаться в помощи и покровительстве; и чем могущественнее, мудрее, благосерднее покровитель, тем безопас­нее и утешительнее для покровительствуемого. Но земные покровители, как бы ни казались совершенными, часто бывают непостоянны в благо­расположении, недальновидны в выборе благодеяний и, несмотря на свое могущество, сами подвержены слабостям и недостаткам. Несравненно было бы лучше, если бы кто нашел себе покровителя на небе, помощни­ка не по одному телу, но и по душе, предстателя не пред людьми токмо, но и пред Богом, благодетеля совершенного, который сам не имел бы ни в чем нужды. Если бы притом такой благодетель принял под кров свой не одного какого-либо человека и неизвестных токмо людей, а всех, нуж­дающихся в его помощи, — принял не на время, а навсегда, и если бы несомненно было, что он имеет великое дерзновение пред Богом, то ра­дость о снискании такого покровителя была бы радостью всего рода че­ловеческого, воспоминание о союзе с ним должно бы составить предмет торжества самого светлого.

Таково точно, братие, торжество настоящего дня, в который видимо простерся некогда, как повествует святая история, над верными Покров Преблагословенныя Девы Марии, невидимо доселе простертый над все­ми нами. Если бы даже нам самим предоставлено было избрать себе по­кровителя на небе, то можно ли бы найти могущественнее, святее, люб­веобильнее Матери Божией? Кто далее Ее от всех несовершенств? Кто яснее видит наши нужды, усерднее к нашему благу? Кто ближе к престо­лу благодати, к сердцу сына Ее и Бога? Если Моисей, который при всем достоинстве своем был токмо верный слуга (Евр. 3; 5) в дому Божием, мог ходатайством своим спасать от погибели целый народ Еврейский (Исх. 32; 11-14), то от какой опасности не может спасти нас, какого блага несильно доставить нам предстательство Матери Божией, Которая по тому самому и соделалась одушевленным жилищем Бога Слова, что паче всех обрела благодать у Господа? (Лк. 1; 30).

Но, братие, чем выше и святее лицо, нам покровительствующее, тем должно быть осмотрительнее покровительствуемым, дабы своим неблагоразумием не отдалить от себя помощи, или не соделать ее бесполезною. Мы оскорбили бы нашу святейшую Покровительницу, если бы подумали, что Она покровительствует всем равно. Есть люди, коим Она не может оказать никакой помощи. С другой стороны, все мы по природе наклонны к тому, чтобы злоупотреблять благодеяниями, нам оказыва­емыми. И не бывает ли в самом деле злоупотребления в уповании на Покров Матери Божией? К сожалению, весьма много и весьма часто. По­сему собственное наше благо требует вникнуть в эти недостатки и уз­нать со всею точностью, о чем, как и в каком духе должно обращаться с молитвами к Матери Божией?

Упование… не посрамит (Рим. 5; 5), по слову апостола; но какое упо­вание? разумное; ибо упование есть часть нашего богопочтения, кото­рое, по увещанию того же апостола, должно быть «разумным» (Рим. 12; 1). Но будет ли, братие, упование на Матерь Божию разумным, если бы кто обратился к Ней с таким прошением, с коим нельзя предстать и перед человеком добродетельным, например, с прошением о чем-либо неспра­ведливом, или для целей нечистых? Такое прошение, скажете, было бы не прошением, а оскорблением честнейшей Херувимов; к Ней должно воссылать молитвы чистые. Так, братие, поистине. Подивитесь же раз­вращению природы нашей, которая доходит до забвения самых первых начал здравой веры и здравого смысла, ибо слух Матери Божией поража­ется иногда и такими прошениями, кои были бы тяжелы для чистого слу­ха человеческого. Не тяжело ли в самом деле слышать (а Она слышит!), как обиженный кем-либо, вместо того, чтоб просить себе, по заповеди Спасителя, любви к обидевшему, просит ему отмщения и погибели? Не тяжело ли слышать (а Матерь Божия слышит!), как похитивший, или при­своивший неправедно чужую собственность, вместо того чтобы просить себе благого расположения «возвратить четверицею» (Лк. 19; 8) непра­ведно стяжанное, просит успеха в сокрытии своей неправды от очей пра­восудия? Знаю, что для многих из нас подобные прошения могут казать­ся даже невозможными; и благодарение Промыслу, что они действитель­но редки, но тем не менее они бывают на самом деле; и учителю веры нельзя проходить молчанием подобных недостатков, как бы они ни осуж­дались сами своею грубостью. Для вразумления таковых просителей мы должны, хотя кратко, заметить, что на небе нет лицеприятия, что там при­емлется одна правда или искреннее покаяние, что воля Матери Божией и Сына Ее есть одна и та же — «святость наша» (1 Фес. 4; 3), что Матерь и не может просить того, чего не может даровать Сын без нарушения Сво­ей правды, что потому просящие неправедного сами себе изрекают не только отказ, но и осуждение.

Заметим также, что под осуждение сие подходят и все те, кои у Мате­ри Божией просят хотя позволительного, но с намерением нечистым. Так, например, если кто просит богатства, имея сильное желание начать ве­сти жизнь роскошную и сладострастную; если кто молит о возвращении здоровья, чтобы, получив просимое, немедленно возвратиться к худым навыкам и делам. Все сии и подобные просители, — да ведают однажды и навсегда, что они не приимут просимого, ибо зле просят (Иак. 4; 3). Вся­кое решение о неправедном, или для цели беззаконной, есть оскорбление Матери Божией и обращается на главу просящего.

Обратимся к другим прошениям, кои кажутся невинными и чисты­ми, а на самом деле подлежат осуждению и также недостойны Небесной Покровительницы нашей.

Первый недостаток наш в сем отношении состоит в желании помо­щи необыкновенной и чудесной, которая, сойдя на нас, служила бы нам как бы некиим отличием от прочих людей. Следствием сего бывает ослабление в собственной деятельности и преступная небрежность. На­деясь на сверхъестественные благодеяния, перестают пользоваться есте­ственными средствами. Так, например, больной отвергает искусство вра­ча, предпринимающий какое-либо трудное дело — совещание с людьми мудрейшими и опытнейшими. Разумно ли, братие, таковое поведение и может ли быть приятным Матери Божией? С первого взгляда подобное упование на Ее покров и пренебрежение всеми прочими средствами мо­жет показаться возвышающим нашу веру и ее достоинство; а на самом деле таковая праздная надежда, такое бездеятельное упование, такая не­разумная вера есть преступное искушение Ее могущества, недостойное христианина посягательство на силу Божию. Ибо Матерь Божия получи­ла могущество не для того, чтобы расточать оное без нужды — по нашим прихотям, но для того, чтобы обращать оное непрестанно против зако­нов природы, начертанных премудростью Божиею, от частого оставле­ния коих в действии неминуемо возмутился бы порядок мира, нами ви­димого. Как первая Таинница Промысла Божия о людях, Она действует так же, как и Сам Промысл, употребляя к нашему благу безконечное мно­жество средств естественных, и обращаясь к непосредственному Свое­му могуществу только в тех случаях, когда сие необходимо. Посему один тот имеет право на Ее всемогущее ходатайство пред Богом, кто прежде прошения к Ней употребил, и после прошения не престает употреблять для достижения своей цели все, что для него возможно, разумея под воз­можным одно позволительное и законное.

Но в таком случае, скажут, для чего и молиться, и по чему узнать помощь Богоматери? Для того, что все наши средства единственно та­ковы, что оставляют после себя еще очень много места для помощи выс­шей, ибо каждое из естественных средств, как доказывает опыт, может остаться без действия. Узнаешь же высшую помощь уже по тому, что ты молился о ней, если молился от сердца. То же сердце скажет тебе, чей и откуда дар, тобою полученный. Впрочем, много ли тут нужно розысков, и на что они? Не всякое ли даяние благо сходит от Отца светов? Не Он ли мертвит и живит, низводит во ад и паки возводит? Не о Нем ли …живем и движемся и есмы? (Деян. 17; 28); не «из Него ли и в Нем всяческая»? (Рим. 11; 36). К чему же сомнения? Не разыскивать должно, получив бла­годеяния, а молиться и благодарить.

Второй и самый общий недостаток наших прошений к Матери Бо­жией состоит в том, что они все почти и всегда ограничиваются одними благами чувственными. В самом деле, братие, если бы каким-либо чудом открылась пред нами совокупность прошений, воссылаемых к Ней в од­ном сем храме, что, думаете, увидели бы мы? Увидели бы, конечно, не­малое число таких прошений, о коих мы говорили вначале, и от коих невольно отвратили бы очи. Вместе с сим увидели бы бесчисленный ряд прошений о благах временных, об избавлении от различных болезней, от врагов, от клевет и гонений, об успехе в торговле, в путешествиях, в бра­косочетании, и тому подобное. Но много ли, думаете, явилось бы пред нами прошений о благах духовных, об исцелении от различных болезней души и совести, о побеждении худых привычек и страстей, о стяжании той или другой добродетели, о совершении трудных подвигов любви к Богу и ближнему? Ах, и без особенного откровения тайн сердечных мож­но безошибочно сказать, что прошений о духовных благах к Матери Бо­жией весьма немного. Отчего же так, возлюбленные? Разве у нас одно тело, а души и совести нет? Разве душа и совесть наши не имеют своего рода болезней и нужд? Разве Матерь Божия может подавать одно вре­менное и тленное? Или мы любим одно тело наше, а душу ставим ни во что? или не верим в другую жизнь, в суд и воздаяние по смерти? Но сего никто не скажет из самых развращенных людей. Не скажем словами, а делами говорим непрестанно едва не все мы. У всех только и заботы, что о земном и тленном, о пище, одежде, забавах, а о том, в каком состоянии наша душа, цела ли совесть, верны ли мы Христу, с Коим сочетались при крещении, не уклонились ли от пути правого, о том, как нам оставить эту суетную жизнь и явиться пред нашим Создателем, измыты ли наши гре­хи покаянием, есть ли в нас хотя малый росток для вечной жизни в Боге, о сем чрезвычайно важном деле, мы, если и помышляем, то весьма ред­ко, поверхностно, как о деле чужом и неважном. И в таком несчастном расположении духа мы являемся в самые храмы Божий! С таким небре­жением о своем спасении не стыдимся предстать пред нашим Искупите­лем и Его Пречистой Матерью! Может ли Она внимать таким неразум­ным просителям? Даровать блага, нами просимые, значило бы с Ее сто­роны дать нам случай еще более прилепиться к земному и чувственному, еще глубже погрузиться в удовольствия плотские, потерять последнюю память о душе, совести и будущей жизни. Но небесные покровители не­похожи на земных, кои нередко по пристрастию более вредят покрови­тельствуемым, изливая на них благодеяния без меры и рассуждения; с неба никак не подадут земных благ, коль скоро видят (а взор небожите­лей гораздо чище нашего), что сии блага обратятся во вред просителям. Посему нисколько неудивительно, если Пресвятая Дева, по истинной любви Ее к нам, не слышит многих прошений наших; если даже подает нам совершенно противное тому, о чем мы молимся к Ней. Мы, напри­мер, просим богатства, которое сделало бы нас сладострастными, и та­ким образом удалило бы навсегда от Бога, а Она может подать нам нище­ту, способную образумить нас и сделать истинными христианами; мы просили чести, с коею неминуемо впали бы в гордость богопротивную, а Она может послать на нас уничижение, которое удержит нас в пределах смирения, и спасет от многих зол; мы искали благосклонности какого-либо лица, думая найти в том свое счастье, а Она отвратит его от нас, провидя, что это же нужно для нашего благоденствия. Все это, говорю, может сделать Матерь Божия вопреки нашим молитвам, и должна де­лать, любя нас истинно, и без сомнения делать. Тот из нас был бы совер­шенно безрассуден, кто пожелал бы, чтоб Матерь Божия не поступала таким образом, а всегда удовлетворяла нашим просьбам. Это значило бы желать, чтобы Она содействовала нашей пагубе.

Отсюда само собою выходит новое, необходимое правило для наших молитв к Пресвятой Деве, которое, однако же, весьма часто забывается: я разумею нужду заключать все прошения к Ней преданием их и себя в Ее святую волю. Этого требует собственная наша польза, ибо, по краткозрительности нашего ума, по нечистоте нашего сердца, мы мо­жем молить Господа и святых Его о том, что нам кажется полезным, а само в себе есть вред, или и само в себе полезно, но для нас пагубно. С неба же виднее все мы, и все наше прошедшее, настоящее и будущее; посему небожителям удобнее располагать нашею участью. Наш же долг, памятуя сие, не досаждать им прошениями безусловными, не унывать, если не видим исполнения просимого, не печалиться, если над нами сбы­вается и противное тому. Это мнимое невнимание их к нашим молитвам может быть истинным плодом наших молитв. В таком случае лучше все­го без роптания обратиться к своей совести, рассмотреть свою жизнь, вникнуть в свои способности, в свой нрав, свои отношения, вспомнить, что мы созданы не для земли, а для неба, что не ныне, а завтра позовут в отечество; тогда сам можешь увидеть, почему Матерь Божия не испол­нила какого-либо твоего прошения. А если бы и при всем том не увидел причины сего, то и тогда не должно унывать и роптать, памятуя, что мы здесь многого не понимаем в судьбе своей. Придет время, когда все от­кроется. Тогда будем благодарить святых Божиих, что не слушали мно­гих наших молитв, поступали вопреки нашим желаниям.

Сократим для памяти все сказанное в немногих словах. О чем и как должно просить Матерь Божию? Должно просить у Нее единственно того, что само в себе чисто и праведно. И позволительного надобно просить с намерением употребить его законным образом. Не должно искать чудес и, в надежде на них, пренебрегать естественными средствами и преда­ваться бездействию. Должно просить благ более духовных и вечных, не­жели временных и телесных. И благ чувственных надобно просить не для удовлетворения плоти, а для усовершения себя через них в доброде­тели. Наконец, должно заключать все прошения преданием себя в волю Богоматери и не огорчаться мнимым неисполнением прошений, а почи­тать это побуждением для себя к покаянию.

Кто таким образом будет возлагать упование на Покров Пресвятыя Девы, того упование будет «разумным» (Рим. 12; 1), и тот не постыдится ни в сей век, ни в будущий.

Мати Божия! не только покрый, но и вразуми нас Покровом Своим: ибо мы сами о чесом… помолимся, якоже подобает, не вемы! (Рим. 8; 26). Аминь.

19. Слово на день Казанской иконы Пресвятой Богородицы

За три седмицы пред сим мы совершали празднество в честь Покро­ва Пресвятыя Богородицы: событие весьма радостное само по себе, но нам, россиянам, в некотором отношении как бы чуждое, ибо оно после­довало в Греции за целое тысячелетие до нашего времени. Празднуя в честь Покрова Взбранной Воеводы над Византиею, весьма естественно было подумать: а к нам Пресвятая Дева так же ли милостива, как к еди­новерным византийцам? Можно ли в истории Отечества нашего указать какой-либо случай, подобный Покрову Пресвятой Богородицы над Царьградом? Настоящий день, братие, служит ответом на это, и ответом са­мым радостным. Ибо мы празднуем ныне по такому случаю, который самым явственным образом показывает, что Покров Матери Божией про­стерт и над нашим Отечеством. Во славу Пресвятой Девы и для умноже­ния духовной радости о сем, позвольте, братие, изложить пред вами со­бытие сие, хотя в главных его чертах.

За два столетия пред сим Отечество наше было постигнуто одним из величайших несчастий: на престоле Российском пресекся род царей Рюрикова дома. Что легче, по-видимому, как из многих миллионов избрать одного на царство? Но опыт показал, что нет ничего труднее, как избрать царя из подданных. Престол недолго остался праздным; но кто ни восхо­дил, не мог усидеть на нем. Тщетно Годунов напрягал все силы ума и ис­кусства, истощал все средства любви и страха: ничто не могло заменить недостатка права наследственного. Запятнанный подозрением в истреб­лении последней отрасли Царского дома, он вскоре пал, можно сказать, пред одним именем святого отрока, им закланного, которое противопо­ставил ему самозванец. Что сие чудовище не могло заменить кого-либо на престоле, нечего и говорить. Иное дело было с низложением его Шуй­ским. Все, казалось, призывало его на престол: и знаменитость рода, и многочисленность связей, и давние подвиги, и недавний опыт мужества и любви к Отечеству; но не призванный небом, столько же раз изменяв­ший истине, как и свидетельствовавший за истину, и он взошел на пре­стол только для того, чтобы с высоты его сойти в плен и могилу. Наконец настают времена полного междуцарствия, те времена, коих образец — во аде, ибо там вечное междуцарствие. Но для наших соседей-недругов это был самый благоприятный случай к торжеству над нами. Область за об­ластью отторгается от России на юге и севере: Польша хочет нам дать своего, Швеция — своего царя. Мы сами, изнуренные безначалием и меж­доусобием, начинаем думать, что и для прекращения домашней крамолы и соперничества, и для отклонения внешних браней, нет другого лучше­го средства, как возвести на престол России одного из потомков Ягеллоновых. Уже в московских храмах возглашается имя Владислава… уже пол­ России за ним… «Но иноземной ли, насильственно поставленной главе быть в мире с русским сердцем?.. Разноверцу ли воссесть на престол свя­того Владимира, украшаться бармами Мономаха?» Так мыслили те, в коих еще не подавлен был дух русский смутами отечественными и кознями иноземными. «Станем за Святую Русь, за дом Пресвятыя Богородицы, за чудотворцев Алексия, Фотия и Филиппа; продадим жен и детей, но осво­бодим Отечество!» — воскликнул истинный сын Отечества на берегах Вол­ги; и глас его, как глас Архангела воскресителя, пробуждает умы и серд­ца помертвевшие. Инок Палицын, гражданин Минин, боярин Пожар­ский, как бы самым небом избранные представители всех сословий, вос­стают на брань против врагов, собирают ополчение, и грядут освободить из рук врагов сердце Отечества — Москву. Рать священная, коей подоб­ной не было ни прежде, ни после; но как многого недостает ей! Она долж­на взять твердыни, защищаемые врагом и многочисленным, и упорным, который твердо знает, что с победою над нею за ним останется все Царст­во Русское, с потерей сражения должно кончиться его владычество над ним самым плачевным образом; а между тем у сей рати недостает средств к своему содержанию, недостает самого оружия и, что всего важнее, недо­стает единодушия и в воинах, и вождях. Вот истощены уже последние средства к содержанию, кои доставляла святая обитель Сергиевская; вот значительная часть рати, волнуемая кознями самолюбцев, уже оставила стан отечественный, и готова стать за врагов. Дух мужества, воспламе­нявший воинов православных, падает. Самое время помогает врагам; наступают осенние непогоды, столь благоприятные для осажденных, и столь пагубные для осаждающих. Еще один неудачный приступ, один междоусобный спор, и первая вьюга зимняя развеет последние остатки рати священной. «Прости, свобода Отечества! Прости, Кремль священ­ный! — так вероятно, мыслил и говорил не один сын Отечества. — Мы сделали все для освобождения вас; но, верно, Богу неугодно принять жертву нашу и благословить оружие наше победою».

Между тем, сия чистая жертва давно уже была принята в воню бла­гоухания. И как ей было не быть принятой, когда она, как увидим по­сле, вознесена была к престолу благодати Самою Преблагодатною Де­вою? Провидение медлило благословить победою оружие православ­ного воинства, чтобы успехи брани не были приписаны собственному мужеству. Посему, когда все надежды земные пали, когда оставался один шаг до отчаяния, помощь небесная обнаружилась во всей непререка­емой очевидности. Каким образом? Внемлите и возблагоговейте пред Небесною Заступницею!

Среди осажденной столицы, между врагами, в тяжком плену и еще тягчайшем недуге, томился один из маститых первосвятителей, кото­рый, прибыв с Востока, нашел в Москве себе второе Отечество. Близ­кий к небу по своему сану, он еще ближе был к нему по своим доброде­телям; посему и удостоился быть посредником между небом и землею. Среди полночной тишины вдруг келья его наполняется светом необык­новенным, и он зрит пред собою святого Сергия Радонежского. «Арсе­ний, — рек Преподобный болящему, — ваши и наши молитвы услышаны; предстательством Богоматери Суд Божий об Отечестве преложен на милость; наутро Москва будет в руках осаждающих, и Россия спасена». Как бы в подтверждение пророчества, болящему старцу вдруг возвра­щается здравие и крепость сил. Радостная весть о сем, переходя из уст в уста, немедленно проникает за стены града — к воинству православ­ному, и воспламеняет его непреодолимым мужеством. Дерзая о имени Взбранной Воеводы, христолюбивое воинство не видит более пред со­бою никаких непреодолимых преград; враги, несмотря на свое ожесто­чение, не могут более стоять на твердынях, — Кремль в руках россиян. Благоговея пред небесною помощью, благодарное воинство в следу­ющий день воскресный совершает торжественное молебное вшествие в возвращенную столицу; навстречу ему выходит тот самый святитель, который удостоился приять весть о помощи свыше. Изнесенная им чу­дотворная икона Богоматери казалась для всех взирающих на нее не мерт­вою иконою, а живым изображением — Взбранной Воеводы, о имени Которой одержана победа. Падая на землю и проливая слезы, всякий стремился освятить себя прикосновением к чудотворному лику. И что­бы память о столь чудесном явлении Покрова Пресвятыя Девы над Оте­чеством не ослабела от времени, положено единодушно творить еже­годно торжественное воспоминание его в настоящий день.

Судите сами после сего, как важен день сей для Отечества! Это день чудесного освобождения России от рабства иноземного и крамол внут­ренних, день пакибытия земли Русской. Если бы престольный град остал­ся в руках врагов, то, по всей вероятности, осталась бы в руках их и вся Россия; но Москва осталась бы в плену, если бы не приспело на помощь заступление Пресвятой Девы, ибо земные средства были истощены все. Посему день настоящий есть истинный день Покрова Пресвятыя Бого­родицы над нашим Отечеством. После сего нельзя не спросить: что обра­тило на предков наших матерний взор Небесной Покровительницы и при­близило к ним Ее дивную помощь? Обратили, конечно, более всего мо­литвы угодников Божиих, каковы святые Сергий, Алексий, Петр, Фотий, Киприан и прочие чудотворцы Российские, кои во время бедствия их зем­ного Отечества не преставали молить о его спасении Господа и подвигли на ходатайство о нем Самую Матерь Его. Но израильский народ имел некогда не менее за себя ходатаев пред Богом в лице своих почивших праотцов и пророков, однако же был предан в руки врагов и, наконец совсем отвергнут. И Господь Сам предварительно объявил через проро­ка: …аще станут Моисей и Самуил пред лицем Моим, несть душа Моя к людем сим (Иер. 15; 1). Значит, и молитвы святых за земножителей не всегда бывают услышаны. Почему же услышаны были молитвы святых за Россию? Потому что когда святые молились за Израиль, сам Израиль не молился Богу отцов, а поклонялся богам иным; а наши предки не зна­ли богов иных, а как в счастье, так и в несчастье обращались за помощью к одному и тому же Богу отцов своих, к Его Пречистой Матери и святым угодникам. Но к Богоматери, заметим еще, обращались и враги наши то­гдашние, владевшие Москвой, и желавшие завладеть Россией, ибо и они были христиане; почему Она вняла молитвам не их, а россиян, и оказала Отечеству нашему такую дивную помощь? Во-первых, потому что веро­исповедание тогдашних врагов наших, хотя и христианское, не совер­шенно чистое, страдающее от смешения догматов небесных с предания­ми человеческими; во-вторых, потому что враги наши делами ниспро­вергали то, во что веровали устами, ибо не щадили не только мирных хижин, но и самых храмов Божиих, дерзновенно ругаясь святыне; пото­му, наконец, что незаконно силились овладеть Россией и, идя против на­шего царя, не оказывали должного повиновения и своему монарху, чем впоследствии унизили и погубили свое отечество. Не без слабости и не­достатков были, конечно, предки наши, за что и подвергались великим бедствиям и дошли было до последней крайности; но и среди самых же­стоких бедствий, в самой крайности обстоятельств, они умели сохранить веру в Царя Небесного и верность царям земным; свидетель сего — их беспримерное усердие, с коим они все охотно отдавали за дом Пресвятыя Девы, за престольный град и Отечество. И вот Матерь Божия, видя их покаяние, смирение, усердие к святыне и самоотвержение, преклонилась к милосердию, а, преклонившись Сама, преклонила и Сына Своего на помощь нам. Се тайна Ее спасительного Покрова над Россиею!

Чему поучает нас сия тайна? Во-впервых, чтобы никогда не терять веры во спасение Отечества, каким бы искушениям и бедствиям судьба­ми Всевышнего ни угодно было подвергнуть его. Премудрость Божия любит народы, ей угодные, равно как и людей, ей любезных, искушать бедствиями, дабы тем более очистить, укрепить и возвысить их. Народ Российский, как показывает история его, есть один из таковых народов. Сколько раз приближался он, по-видимому, к концу своего существова­ния, и всегда воскресал со славою! И всегда при сем воскресении явля­лись со своим заступлением, как Ангелы Божий, святые чудотворцы Рос­сийские; являлась — Сама Матерь Божия. После сего можно ли терять когда-либо надежду на спасение Отечества? Во-вторых, настоящий день поучает всех нас силе усердных молитв пред Богом, а особенно молитв святых за нас. Не напрасно святой Сергий сказал Арсению: «Ваши и наши молитвы услышаны». Это значит, что без молитв земных не были бы услы­шаны и молитвы небесные; равно как без небесных не были бы, конечно, приняты молитвы земные. Посему во всех трудных обстоятельствах Оте­чества нашего, или наших собственных, молитва должна быть первым и последним средством ко спасению: молясь сами, мы должны воздвизать на молитву угодников Божиих, памятуя, что… много может молитва пра­ведного (Иак. 5; 16). Тем паче должны мы прибегать под кров Преблагословенныя Девы, Которая всегда была и пребудет утешительницею всех, притекающих с верою к Ее заступлению и творящих по сей вере. Я гово­рю: творящих по вере. Ибо еще повторю: к Матери Божией возносили молитвы и тогдашние враги наши, но не получили от Нее помощи, пото­му что не поступали сообразно своей вере, а предавались всякой нечис­тоте и оскорбляли святыню. Посему, кто желает удостоиться благодатно­го Покрова Ее, должен вознести к Ней, вместе с молитвою, если не доб­рые дела свои, то по крайней мере живую веру, смирение и покаяние. Это последний урок для всех нас от настоящего празднества нашего! Аминь.

20. Слово на день Казанской иконы Пресвятой Богородицы

Где мы стоим теперь и молимся, на этом самом месте, за несколько веков пред сим было море; и воздымались волны и плавали морские жи­вотные и корабли; свирепствовали бури и происходили кораблекрушения. Кто мог стать против моря?.. Но откуда взялся песок и начал спорить с морем? Зерно за зерном, песчинка за песчинкою, и среди морских хлябий образовалась суша, которая, вначале едва видимая, долго служила при­станищем одним птенцам небесным и рыбам морским; но потом раски­нулись по ней мрежи рыбарей, потом завиднелись на ней их хижины, к коим, хотя не вдруг, пролег и путь, приведший за собою со временем куп­лю и продажу. А когда умножилось на новом месте население, когда, по­сле удовлетворения вещественным потребностям, дал себя почувствовать и духовный глад — не хлеба и воды, а слова Божия и общественной молит­вы, тогда, как венец в здании общежительства человеческого, возник на сем месте и этот храм, в коем, по случаю годового празднества его, стоим мы теперь и молимся. Так изменилось здесь лицо земли! Непроходимая бездна морская уступила место слабому песку, как бы в новое подтверж­дение древнего слова Писания о всемогуществе Божием: «оградил еси море песком»; то есть не железом и медью, не мрамором или гранитом, а песком, веществом самым зыбким и возметаемым от всякого ветра, — да видимо будет всегда и для всех могущество Того, Кто, по слову того же Писания, един истинно владычествует сушею и морем.

Подобно лицу земли изменяется, братие мои, и лицо рода человече­ского; но, увы, каким жалким и ужасным иногда образом! Давно ли все пространство морских брегов наших покрыто было мирными делателя­ми, трудившимися над возделыванием полей своих или спешившими во град наш с плодами трудов своих? Давно ли все пристани наши покрыты были стаями кораблей, кои, пореваемые (толкаемые) недостатками зем­ли отечественной, из всех стран света летели к нам на крылах ветра за произведениями благословенной страны нашей, не раз спасавшей их от глада и смерти? И вот, все это изменилось самым неожиданным образом, изменилось не веками и столетиями, как море с его здешними берегами, а в несколько месяцев и недель! Теперь, как сами видите, все поморье наше, вместо мирных оратаев, покрылось воинами и бранными колесни­цами; воды наши или представляют из себя пустыню, или приносят на хребте своем враждебные нам громады огнедышащие.

Каким образом произошло все это?.. От зависти и злобы, подобно как некогда в Едеме… Неразумный, по изуверию своему, мусульманский сосед наш, вопреки древним условиям и недавним обетам, отяготил бесчеловечно иго свое над собратиями нашими по вере; мы по необходи­мости должны были стать за их права и за правду самого дела, за кровь и слезы злополучных жертв изуверия; потребовали дружески от сего не раз спасенного нами же от крайней погибели соседа, чтобы подобным, зловредным для него самого насилиям положен был конец навсегда, и чтобы святая вера наша не составляла собою впредь причины к уничи­жению и лишениям для исповедующих оную на Востоке, подобно как и у нас поклонники Магомета ни в чем не терпят угнетения и лишений за свою веру, при всем ее недостоинстве в сравнении с христианством. Что могло быть проще и естественнее таковых требований? И они, при всем своенравии и упорстве мусульманском, были бы удовлетворены, так как подобное бывало не раз и прежде, и, удовлетворенные, не только бы не повредили собою державе Оттоманской, но еще спасли бы ее надолго от последнего упадка и разрушения. Но можно ли было при таком удобном случае не поднять главы исконной вражде и наследственной зависти к могуществу России держав Западных? И вот, эта злоба и зависть пробу­дились сначала тайно, а потом и явно, со всею силою и ожесточением, в лице легкомысленных галлов и своекорыстных британцев… Тогда, все еще мирный дотоле, спор наш с поклонниками луны не мог уже не при­нять огромного размера вражды, не соседственной токмо, а едва не все­общей. Запылала брань, беспримерная в летописях мира по ее чудовищ­ности, ибо христианский Запад встал в ней против христианского Севера и Востока, встал не за что другое, как за господство Ал-Корана Магометова над православным христианством.

Но и войну можно вести неодинаковым образом. От народов образо­ванных, каковыми величают себя западные противники наши, ожидалась и война не варварская, а образованная, в коей не проливалось бы крови, не производилось бы разрушений без цели и пользы, где среди самой грозы и вихря бранного не нарушалось бы уважение к тому, пред чем должны равно преклоняться и друзья, и враги. Это самое и обещали в слух всему свету недруги наши; но увы, как постыдно изменили они сво­ему слову! Наступают последние дни Страстной седмицы, дни всемир­ного искупления смертью Богочеловека; приближается великий празд­ник Пасхи, когда, по выражению Церкви, сходятся в торжестве и радости небо, земля и самая преисподняя; и вот, в эти самые дни на водах наших являются соединенные флоты двух враждебных нам держав христиан­ских. Можно было подумать, что они, несмотря на вражду, преклони­лись пред общим с нами знамением спасения, пришли разделить с нами по-братски радость наступающего Праздника празднеств… Нет, они под самым ничтожным предлогом заводят с нами прю; и потом открывают против нас целый ад огня и жупела в тот самый день и те самые часы, когда Церковь у Гроба Господня торжественно возглашала: «днесь ад стеня вопиет: разрушися моя держава!» (Стихира на вечерне в Великую Суб­боту). И это все еще не могло удовлетворить их злобы; ослепленные не­честием, они продолжают адское дело разрушения града нашего в самый день Воскресения Господня, как будто для того, чтобы показать, что для них, вставших под знамя Магометово, увлеченных своекорыстием и ненавистью к нам, не осталось более на земле ничего священного…

Вечное благодарение Господу сил, покрывшему нас и град наш бла­годатью Своею от разжженных стрел врагов наших, и обратившему в ничто всю их ярость и усилия! Но, братие мои, как не оглянуться при сем снова с глубокою жалостью на самых противников наших?

Двум великим державам христианским встать открыто под богопро­тивное и всегда пагубное для христианства знамя Магометово, встать не для чего другого, а прямо для утверждения в силе владычества душетленного Ал-Корана над православным Востоком, для скрепления оков мусульманских, кои истлели уже от самого времени, на вые и руках мно­гих миллионов христиан восточных… Кто мог ожидать такого безумия и нечестия от держав христианских, хвалящихся просвещением и любо­вью к человечеству?.. Ибо скажите, что же остается еще после сего к унижению и поруганию имени Христова от самых христиан? Если при каких, то при подобных событиях можно вместе с царем пророком вос­кликнуть: «время действовать Господу, — Самому Господу, — ибо разори­ли закон Его!» (Пс. 118; 126).

И будьте уверены, братие мои, что Господь и теперь, как и всегда, «поруган» (Гал. 6; 7) безнаказанно не будет. Яко Всемогущий, Он попустит обнаружиться всей слепоте обуянного неверием и своекорыстием Запада; не воспрепятствует изменникам вере отцов своих и клевретам магометанства проявить все нечестие сердца их; но, когда наступит час суда и воздаяния, Он же, Всемогущий, грозно и страшно покажет пред лицом всего света, что есть Бог, судяй всей земли, есть разность между служением Иегове и Ваалу, между любовью ко Христу и усердием к Магомету…

Вот к каким мыслям и чувствам пришли мы здесь, братие мои, в день настоящего праздника нашего! Пришли не произвольно, а руково­димые, можно сказать, самым храмом вашим, в коем стоим мы теперь и молимся. Местоположением своим он возбудил в нас мысли о пучине морской, которая покрывала некогда все это пространство земли; а вер­шиною и главою своею он же невольно привел нам на память то, что потерпели мы от врагов наших в прошедшую Великую Субботу, когда и храм сей принял во главу свою от огней неприятельских ту язву, которая на все будущие времена означена на ней черным пятном.

На сей-то язве и пятне хочу я, наконец, окончить мое слово, предо­ставив их постоянному вниманию вашему и потомков ваших.

Когда будете проходить мимо сего храма и увидите на верхнем крове (куполе) его это черное пятно, то, осенив себя знамением крестным, вспом­ните, что над Одессою, особенно над сею частью города, висела в насто­ящем году ужасная туча бед и скорбей, и что если она не разразилась совершенным разрушением сего места, то по особенному невидимому покрову и защите свыше, — вспомните и возблагодарите за сие Господа, с обетом служить во славу имени Его делами благими. Подобным образом, когда подрастающие дети ваши будут вопрошать вас, что значит черное пятно на крове храма вашего, — скажите им, что это признак и след вар­варского нападения на Одессу галлов и британцев, во дни Великой Суб­боты и Воскресения Христова, — скажите и, разъяснив им это нападение, внушите, чтобы они после сего не верили в пустое велеречие сих наро­дов о любви к человечеству, в их мнимую образованность и мягкость нравов, что это народы, не ведающие другого Бога, кроме своего прегордого «я», других высших законов, кроме своего самолюбия и выгод, и что подражать им раболепно в их образе мыслей, чувств и действий, как на­чали делать некоторые, значит решиться, рано или поздно, на измену вере отцов своих, на отступление от нравов прародительских и на отречение от самой земли Русской, от чего да сохранит всех нас Господь! Аминь.

21. Слово на день Казанской иконы Пресвятой Богородицы

Настоящий день, братие мои, приснопамятен для Церкви и Отече­ства и чрезвычайною опасностью, некогда над нами бывшею, и чрезвы­чайным благодеянием Божиим, тогда же над нами явленным. Дело было так. За четыре века пред сим, на юго-востоке, в Азии, произошла ужас­ная буря, опрокинувшая не только города, — целые царства, и погубив­шая многие миллионы людей. Эта буря был — Тамерлан или, как называ­ют его наши летописи, Тимур-Аксак. Из простого бедного человека сде­лавшись вождем бесчисленной рати, захватив в свою власть пол-Азии, перешагнув Кавказ, сей ужасный завоеватель устремился, наконец, на бедное Отечество наше, которое в то время едва начало оправляться от грозы Батыевой. Воронеж, Ливны, Елец пали пред ним, как слабые бы­линки пред вихрем. Рязань, Тула, самая Москва в трепете ожидали той же участи, ибо сил военных было у нас мало и тех не успели собрать как должно; самого духа недоставало от долголетнего измождения всех со­словий жестоким игом монгольским.

Не видя, таким образом, никаких достаточных средств к обороне Оте­чества на земле, христолюбивый князь Василий Димитриевич обратился по примеру благочестивых предков своих за помощью к Царю Небесно­му. С берегов Оки, где собрана была рать отечественная, он дал повеле­ние принести в Москву из Владимира икону Богоматери, писанную еван­гелистом Лукою, и совершать пред нею в продолжение трех дней моле­ние о спасении Отечества от врага. Воинство с царем также провело сии три дня в посте и молитве, взывая со слезами о помощи к всесильной Заступнице.

Можете судить, как пламенна была молитва сия, когда каждый мо­лился не только за свою жизнь, но вместе с тем за бытие целого Отече­ства, за спасение самой веры и Церкви Православной. И упование веры не посрамилось! В одно утро (это было в нынешний день) Тамерлан, восстав от сна, собирает полководцев своих и велит им немедленно на­чать отступление, потому что дальнейший путь прегражден и воспящен (закрыт) совершенно. «Кто мог воспятить его?» — вопрошают вож­ди Тамерлановы. «Небо, — ответствует Тамерлан. — Нынешнею ночью во сне мне представилась Жена, грядущая с высоты небес в сопровож­дении тьмы тем воев непобедимых. Грозный вид Ее являл, что Она весь­ма гневна на меня, а простертая десница видимо воспящала путь к Моск­ве. Не упрекайте меня в маловерии, — продолжал воитель, — я сам пове­рил видению не прежде, как оно повторилось трижды. Теперь нет сомнения: воля неба должна совершиться».

И совершилась. Туча варваров еще скорее сокрылась с лица земли Русской, нежели как появилась на ней. Никимже гонимый, без всякой видимой причины, грозный завоеватель устремился вспять, к новым бит­вам и завоеваниям в Азии.

Все в стане, от царя до последнего воина, недоумевали о случившем­ся, но удивление сие обратилось во всеобщую радость и благодарность, когда узнано было о дивном видении Тамерлановом. Икона Владимир­ской Богоматери с тех пор осталась в престольном граде, яко залог мира и безопасности Отечества, а настоящий день соделался на все века днем торжества всенародного.

Да, братие, нельзя не пасть до земли в благодарном духе пред Мате­рью Божией, помыслив о том, что было бы с нашим Отечеством, если бы от него дивным заступлением Ее не была отвращена ужасная туча Тамерланова. Нынешнее благоденствие России еще было бы замедлено на целые века; и кто знает?.. Может быть мечом завоевателя был бы поло­жен конец самому нашему бытию государственному. Посему достойно и праведно петь и величать Небесную Заступницу нашу, тем паче, что Она не сей только раз явила себя покровительницею нашего Отечества. Ибо всегда, как только оставляли нас силы и средства естественные, как только приближались мы к самому краю бедствий и теряли всякую на­дежду, кроме упования на помощь свыше, Богоматерь являла Свою див­ную помощь, так что повесть о прошедшей судьбе нашего Отечества есть вместе изображение чудес, сотворенных для него Матерью Божией.

И наша страна, как вам известно, красуется духовне не одним из див­ных изображений лика Ее. Кто не поклонялся, например, Богоматери Ахтырской?.. Некоторые из вас, может быть, видели на себе даже благо­творные знамения от чудотворного лика Ее, который для того, без сомне­ния, и явился среди страны нашей, чтобы мы тем удобнее могли прибегать к Небесной Заступнице за помощью во всех бедах и обстояних наших.

Не грешно ли после сего, что некоторые из нас слишком унывают иногда во время трудных обстоятельств и думают, что они оставлены в сей жизни на произвол случая? Как оставлены, когда Сама Матерь Божия так видимо приближается к нам, когда оставляет, так сказать, небо, дабы жить среди нас, принимать наши молитвы и подавать нам помощь и утешения? Если Она не избавляет нас от всех зол и бедствий, то пото­му, что для многих из нас бедствия и скорби гораздо полезнее радостей и утех земных.

Да, братие мои, эту истину должно твердо запомнить каждому, что дух благочестия, дух веры и добродетели растет в нас и укрепляется не от богатств и сладостей мирских, а слезами и терпением по Бозе. Посе­му-то Господь и попускает только немногим из нас обладать многим, а большей части суждено проводить жизнь в трудах и лишениях. Разве бы Он не мог всех и каждого сделать богатым и славным? Может, без сомне­ния, но не хочет. Почему не хочет? Ужели по недостатку любви к нам? Но можно ли предполагать недостаток любви к нам в Том, Кто положил душу Свою за всех нас на кресте? Нет, предназначив нас не для земли, а для неба, Он видит, что счастье земное было бы в пагубу для нас; одних за­держало бы на пути к Небесному Отечеству, других вовсе ослепило бы и совратило с сего пути; потому и оставляет нас в нуждах и бедности, кои, как строгие приставники, блюдут нас от соблазнов мирских. Теперь мы тяготимся сим состоянием, и с радостью променяли бы его на роскошь и довольство во всем; но когда будем там, когда возвратимся к Нему, в дом Отеческий, тогда поймем, как хорошо поступила Премудрость Божия, не дав нам наслаждаться счастьем на земле; поймем и возблагодарим Гос­пода за то самое, от чего теперь плачем и воздыхаем. Аминь.

22. Слово на день явления Ахтырской иконы Божией Матери

Уже более столетия, как день настоящий соделался священным и ра­достным не только для града сего, но и для всей страны нашей. Не знаем, что привлекло к нам на обитание в сем дивном лике Царицу Небесную; бедствия ли страны, открытой тогда еще для диких орд татарских, или простые и чистые нравы предков наших; только Она видимо утвердила здесь селение Свое, а вместе с сим и пристанище для всех скорбящих и обремененных. Какое многочисленное собрание составилось бы, если бы теперь явились здесь все, приявшие помощь от дивного лика Владычи­цы! Какое величественное слово вышло бы само собою в похвалу Ее, если бы каждый из них поведал токмо, как он страдает душою и телом, и как обрел здесь конец своим страданиям!

Возблагодарим же Небесную Благодетельницу нашу не точию за Ее знамения и чудеса, явленные на месте сем, но и за Ее долготерпение к духовным недугам нашим. Ибо что видит Она, находясь между нами толикое время? Видит ли хотя часть той чистоты, той веры и любви, коими окружена Она на Небе — у Сына и Бога Своего? Ах, с Ее пребыванием между нами и нам подобало бы быть яко небожителям! Но мы таковы, как бы Ее вовсе не было между нами. Та же хладность к предметам свя­щенным, то же нерадение о спасении души своей, та же слепая привязан­ность к суете мирской, то же невоздержание и гордость. Пречистая зрит все сие, терпит от наших нечистот и неправд, но не оставляет Своего места; видит, как один приближается к Ней с неверием, другой — с нечи­стотою плотской, третий — с душою несытой к обиде ближнего, и всем и каждому дает лобызать пречистый лик Свой. У Нее ли бы недостало средств воспятить недостойных, поразить жестокосердых, низринуть не-раскаянных?.. Но Она все покрывает любовью Своею, все терпит и всем благодетельствует. Почему?.. Потому что ожидает нашего покаяния и исправления. Подобясь Сыну и Богу Своему, Она пришла к нам в види­мом лике Своем не судить, а спасти нас; посему и не употребляет ника­ких других средств к привлечению нас, кроме благодати и милости.

Будем ли, братие мои, злоупотреблять сею любовью и сим долготер­пением? Кто не умел ныне принести в дар Владычице ради празднества Ее чистоты сердца и жизни, тот возьми сию чистоту от лица Ее. Кто явился в сей храм, связанный по рукам и ногам какою-либо страстью — сребро­любием, плотоугодием или враждою, тот разорви теперь сии узы в при­сутствии Ее. Богоматерь Сама подаст к тому силу духа; только бы была наша решимость на то. Другие чудеса, например исцеление от болезней, могут быть совершены Ею по нашим молитвам, но могут быть и не со­вершены — для нашего же блага, ибо для нас иногда полезнее болезнь, нежели здоровье. А это чудо, то есть исцеление души от страсти грехов­ной, в чем бы она ни состояла, таково, что Богоматерь, если мы будем молить Ее о том, не может не совершить его, ибо это необходимо для нашего спасения.

Но, увы, мы тревожимся обыкновенно только тем, что касается на­шего тела и нашего могущества, и ни во что ставим страсти и грехи наши! Непрестанно слышатся здесь моления к Матери Божией об избавлении от бед, — но каких?.. Телесных и чувственных. Просят здоровья, просят успеха в предприятиях, просят благ земных, но просит ли кто освобож­дения от греха? Просят ли себе веры, покаяния, смирения, любви ко вра­гам? Сии-то прошения возвеселили бы сердце Матери Божией, но их-то и не слышит Она от нас!..

Перестанем же быть подобны детям. У нас есть тело страждущее, но есть и душа, недугующая грехами. Мы имеем нужду в благах земных, но еще более — в благах Небесных. Не будем преданы телесному и времен­ному так, чтобы вовсе не памятовать о духовном и вечном. Доставим Матери Божией радость исцелить вместе с телом и нашу душу, которая слишком дешева только для нас, неразумных, а для Нее и Сына Ее сто­крат дороже всех приношений и даров наших. Аминь.