🎧 Сборник «Созерцание и Размышление» (ч.2). Феофан Затворник

**Кто наш и кто не наш
**Программа воспитания
**Испытание Писаний
🎧 Нравственный перелом
**Одно из средств обращения к Богу
**Монашество
**Страх Божий
**Вера без дел мертва
**Добрый совет
**Слезы
**Жизнь для общества
**Путь к познанию истинной веры
**Разность вероисповеданий
**Ветшание и обновление
**Необходимость постоянства в жизни духовной
**Воззвание к самим себе
**Преимущество скорбей пред утехами жизни
**Царство Христово и царство мира сего
**Два-три слова против раскольников
**Обличительное слово пастыря
**Где конец учению христианскому?
**Совместность радости с скорбями
**Деятели внутренней жизни
**Образ и подобие Божие
**Неделя сыропустная
**Умягчение сердца
**Дети в храме Божием
**Как стоять в храме Божием
**Похотная страсть
**Духовная радость
**Чтение евангелия в первые три дня страстной седмицы
**Вопрос и ответ
**Отступление в последние дни мира
**Главнейшие ступени умного восхождения к Богу
**Согласие внутреннего с внешним
**Радость христианина
**Сошествие Святого Духа
**Кончина мира
🎧 Видение старца
**Вера и учреждения веры
**Несение креста своего
**Милостыня – сеяние
**Жизнь растения — подобие жизни духовной
**Образчики сатанинства в уме
**Памятование суда Божия
**Хитрость лукавого
**Распятие духовное
**Коренные стихии жизни русской
**Утешение в скорби
**Самоумерщвление
**Духовное восхождение
**Предостережение
**Свой крест у каждого из нас
**Рабство греху
**Крепость царств и престолов
**Оправдательное слово
🎧 Адские мучения
**Необходимость различения духов
**Все Богу и ничего себе
**Прощение обид
**Свет Христов просвещает всех
**Святой Иоанн Богослов — учитель веры и любви
**Что теперь нам делать?
**Все христианство в нескольких словах
**Молитва в храме
**Труд молитвенный
**Ангел-хранитель
**Свод пророчеств о лице Господа нашего Иисуса Христа
**Новости для нового года
**Мудрость человеческая и простота евангельская
**Духовное единение
**Беда от лжепророк!
**Характер проповеди Евангельской
**Житейский урок
**Верность обетований Божиих
**Различие Ветхого и Нового Завета
**Значение смерти в домостроительстве Божием
**Бог века сего
**Оправдание
**Под клятвою ли мы закона?
**Жизнь духом



КТО НАШ И КТО НЕ НАШ

Кто верует и исповедует, что Бог, единый по существу, есть троичен в лицах — Отец, Сын и Дух Святый и что сии три суть не имена одного и того же лица и не названия разных действий того же лица, но три ипостаси единого Божества, — тот наш.

Кто верует и исповедует, что сей триипостасный Бог всесовершенный, по свободной воле Своей, без всякой внутренней и внешней какой-нибудь необходимости, в шесть дней единым словом Своим сотворил мир сей, не сливаясь с ним, но пребывая в Себе целым и неизменным, хотя и вездесущ есть и все исполняет, тот — наш.

Кто верует и исповедует, что всеблагий Бог, сотворив мир, не оставил его на произвол судьбы и не оковал узами какой-то неумолимой необходимости, но с тою же свободою и властью, с какою сотворил его, и правит им и благостынно печется о всякой твари, а тем более твари разумной, все свободно направляя к благим целям Своим, не стесняясь законами естества, которые сами суть не что иное, как выражение Его же воли, и потому всецело подлежат Его свободному распоряжению и изменению там, где этого требует Его беспредельная премудрость, — тот наш.

Кто верует и исповедует, что мы, будучи сотворены для всегдашнего общения с Богом и неизменного с Ним блаженства, в прародителях наших нарушением Его заповеди отпали от Него, навлекли на себя праведный гнев Его и подпали временному наказанию и вечному осуждению, и что потому всякое видимое и испытываемое нами зло, внутреннее или внешнее, не есть естественное наше состояние или следствие нашей ограниченности, а есть прямой плод греха, наказание, только милостью Божиею обращаемое в очистительное для нас орудие, под условием веры, покаяния, по смиренной покорности воле Божией, — тот наш.

Кто верует и исповедует, что движимый любовью Господь, не терпя, чтобы любимое Его творение — человек погибал в этом бедственном положении, благоволил низойти на землю, принять на Себя человеческое естество, страданием и смертью Своею удовлетворить правде Божией и, по воскресении вознесшись на небо и седши одесную Бога Отца, снова открыл человеку свободный доступ к живому богообщению, — тот наш.

Кто верует и исповедует, что все восстановительные Божественные силы, яже к животу и благочестию (2Пет.1:3), положены Господом во Святой Его Церкви как единственной врачебнице нашей и действуют в ней Духом Святым чрез святые таинства и другие освятительные учреждения над всеми приступающими к ним с отверстым верою сердцем и что другого способа к принятию благодатных сил нет и быть не может, что ни замышляли бы и как иначе ни мечтали бы одуховляться некоторые мечтательные умы, — тот наш.

Кто верует и исповедует, что всякому ищущему спасения нужно прежде всего покаяться с твердою решимостью не грешить более, хотя бы это стоило жизни; затем приступать к таинству Причащения для получения благодати в укрепление на добро своих естественных сил, потом идти посильно путем заповедей Христовых среди всех освятительных учреждений и молитвований Церкви, существенно необходимых для возгревания в нас духа благодати, под влиянием подвигов самоотвержения к умерщвлению страстей, пока, наконец, достигнет в светлую область бесстрастия и чистоты, в меру возраста исполнения Христова (Еф.4:13), — тот наш.

Кто верует и исповедует, что идущие сим путем, вступая в общение с Богом, вступают вместе с тем и в общение с миром невидимым — ангелами и всеми святыми, прежде их угодившими Богу, и, прибегая к их заступлению, получают от них, и наипаче от Пречистой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, всесильной нашей заступницы и ходатаицы, благовременную помощь, — тот наш.

Кто верует и исповедует, что за грех первородный душа разлучится с телом действием смерти и пребудет в этом разделении до будущего воскресения и суда, или питаясь надеждою вечного блаженства, если следовала во всем воле Божией, или томясь страхом вечных мучений, если противилась заповедям Господним, — тот наш.

Кто же не верует во Святую Троицу и думает, что Отец, Сын и Святой Дух не суть лица единого Божества, а только имена одного лица, — тот не наш.

Кто отвергает Божественное творчество и промыслительность и держится того убеждения, что мир со всеми в нем тварями произошел самослучайно и управляется сам собою, — тот не наш.

Кто не верует во Святую Церковь как единую врачебницу, вмещающую в себе все восстановительные для нас силы, и святые таинства ее и освятительные средства считает простыми обрядами без внутренней силы, — тот не наш.

Кто мечтает получить освятительную силу Божией благодати каким-то сокровенным, невидимым способом, а не тем, какой предлагается Святою Церковию, — тот не наш.

Кто чуждается общения со святыми и презорливо отвергает их ходатайство и заступление, равно как и пагубные действия духов злобы поднебесных, — тот не наш.

Кто не признает нужным подвижничества и всяких дел самоотвержения, обольщая себя ложною надеждою совместить дух Христов с духом мира, — тот не наш.

Кто отрицает духовность души, ее бессмертие, будущее воскресение наших тел и вечное воздаяние всем нам по делам нашим, — тот не наш.

Кто явно и тайно нарушает уставы Церкви Божией, не считает нужным соблюдать посты, исповедоваться и причащаться, кто не почитает святых праздников и дней воскресных или вместо должного их чествования предается безумным увеселениям и забавам, — тот не наш.

Кто с дерзким самооправданием не хранит чистоты до брака и верности супружеской по браке, измышляя вместо благословленного Богом иной какой-либо образ сожития, — тот не наш.

Вообще, кто увлекается сам и увлекает других неукротимым своеволием в образе мыслей и правилах жизни — тот не наш.

Приложи теперь каждый все это к себе, и, положа руку на сердце, отвечай на вопрос: наш ли еси, или от супостат наших? (Нав.5:13).

ПРОГРАММА ВОСПИТАНИЯ

Чего хотят воспитывающие? Хотят просветить ум и образовать (сердце питомцев. Где же прочные основы и действенные орудия к тому и другому? Отвечаю решительно: нигде, как в Господе нашем Иисусе Христе, Иже бысть нам премудрость от Бога, правда же и освящение и избавление (1Кор.1:30), то есть во святой вере, Им дарованной, со всеми спасительными ее учреждениями.

Что значит просветить ум? Значит — напечатлеть в нем здравые понятия о всем сущем и бывающем, именно, понятия о том, что есть Бог, какие Его свойства, в какое отношение благоволил Он поставить Себя к миру и к нам; что такое мир сей, откуда он, чем держится и куда ведется; что мы сами, зачем мы здесь, на этой земле, что значит это полусветлое и полумрачное наше состояние, что ожидает нас в будущем и прочее. Совокупность таких познаний и составляет мудрость, которой всегда так деятельно искал и ищет человек. И кто знает все это истинно, тот не несправедливо именуется просвещенным, как видящий все в ясном свете. Надо заметить, что эти понятия суть ответы на беспокоящие наш ум вопросы. Нет человека, которого бы они не тревожили, и нет такого, который не решал бы их тем или другим образом. Но настоящее, самое успокоительное и самое верное их решение содержится в Откровении Иисус-Христове и преподается Святою Церковию. По учению ее, Бог есть Дух всесовершенный, единый по существу и троичный в лицах, Творец мира и Промыслитель всяческих; мир есть творение Божие, единым словом Всемогущего воззванное к бытию и содержимое глаголом силы Его, скрепленное во всем неизменными законами, во всякое мгновение по воле Божией готовыми покориться и покоряющимися; человек есть разумная тварь, полная совершенства вначале, потом падшая и расстроившаяся, ныне восстановляемая Господом Иисусом Христом во Святой Церкви благодатию Святого Духа и, наконец, имеющая явиться в новой славе в будущий век за веру и труд доброделания и прочее.

Какие светлые, возвышенные и плодотворные понятия! И напрасно ум берется решать их, еще и сам собою. Опыты его решений до пришествия в мир Христа Спасителя и теперешние опыты на Западе между теми, которые свергли с себя благое иго покорности слову неложного Бога, осязательно убеждают, как слаб он в этом отношении, как сроднее ему в этом случае, равно как и во многом другом, оставаться навсегда учеником и не дерзать восходить на учительскую кафедру, потому-то у нас весьма основательно и разумно отвергаются все его бредни. Что ж остается просветителям ума? Не изобретать, а брать уже готовые Божественные истины и напечатлевать их в умах детей и потом на них, как на основаниях, построевать все здание ведения, или всю совокупность наук. Какую твердость, какое мужество приобретает ум, просвещенный таким образом! Как прочна в нем вся сумма познаний, проникнутая единым духом и единым началом!

Что значит образовать сердце? Значит — возбудить сокрытые в естестве нашем требования, преобразовать чувства и расположения, возвесть в начала и правила жизни, чтобы потом о всяком обладающем ими можно было сказать: «Вот совершенный человек!» Как же это сделать?

Многим кажется достаточным для этого — развивать: развивай, говорят, природу. Как из семени, прозябшего и раскрывшегося, выходит растение или дерево, совершенное в своем роде, так и человек выйдет совершенным, если развить все сокрытое в естестве его. По видимому что может быть разумнее и основательнее такого положения? А выходит совсем не то, что чается. Например, развивая эстетическую сторону, окружают питомца изящными предметами и самого приучают к искусствам. Мало-помалу раскрывается вкус, но вместе с тем показываются и разного рода похотствования, и притом в формах весьма не изящных. Чтобы приучить себя держать с достоинством, вводят питомца в общество и открывают ему все приемы приличного обхождения. В некоторой мере цель достигается, но вместе с тем внедряется гордость, спесь, своенравие, неприступность, презорство к низшим и низость пред высшими. Приучают и к разного рода предприимчивости и деятельности, и в этом бывает успех, но не с меньшим успехом вырастают корыстность, интересанство и безжалостность. Так и во всем. Что ж это значит? Не доброе ли семя сеется, отчего же плевелы? Оттого что семя естества нашего повреждено падением и много привилось к нему неестественного и противоестественного, что однако ж, наряду с естественным, выказывает право на удовлетворение, прикрываясь видом естественности. Оттого там, где без разбора развивают все, что ни находят в человеке, вместе с сродным ему, развивают и несродное, и в естестве нашем является много паразитов, которые нередко заглушают и иссушают естественные ветви. Значит, не все надобно развивать, а иное развивать, иное же подавлять и искоренять. Так вот в чем вся трудность воспитания и образования! Нет у нас очей или зрительных орудий, чтобы различать тонкие, сплетшиеся нити естественного и неестественного, а если б и была возможность различить, то нет орудия или анатомического ножа для отделения одного от другого. Но если б это и было — нет сил подкрепить и оживить сродное и заглушить несродное нам. Стало быть, пока мы одни, с своими только средствами, то нельзя ожидать прочного успеха в образовании сердца. Здесь-то осмотрительный воспитатель и чувствует крайнюю нужду в сверхъестественной помощи. И она готова — в Церкви Божией и святых ее таинствах и всех освятительных учреждениях. Божественная благодать, сообщаемая и возгреваемая ими, проникая внутрь нас, разделяет сродное нам от несродного и, соединяясь с первым, укрепляет его и оживляет, а отревая (отметая.- Ред.) последнее, иссушает его и истребляет. Потому-то кто растет под действием их, тот без особенных усилий со стороны родителей или воспитателей, кроме неизбежных предостережений, является по вступлении на поприще деятельности с чувствами и расположениями чисто человеческими, или, что то же, истинно христианскими, без примеси уродливых неестественностей, унижающих человечество. Таким образом, если желают обладать сильными действительными средствами к образованию сердца, пусть держат воспитываемых под действием спасительных таинств Церкви и всех освятительных ее чинопоследований — и труд их увенчается полным успехом. Пусть не отчуждают детей от Церкви и церковности, от молитвований, постов, говения, исповеди и причащения, хранения праздников и посещения святынь — тогда можно быть уверенным, что по окончании курса воспитания душа питомцев, как дева чистая, будет представлена Христу уготованною на всякое дело благое.

Вот и вся программа воспитания! Напечатлевать истины веры в уме, поставляя их распорядителями всех других познаний и понятий, и вести питомцев неуклонно по указанию попечительной нашей матери — Церкви, и выйдут дети, крепкие умом и добрые сердцем, добрые добротою прочною и непоколебимою. Где в какой-либо отрасли познания допускаются понятия, противные истинам веры, там омрачают ум воспитываемых и обессиливают его примесью лжи, а где сверх того каким-нибудь образом отчуждают от Церкви, там портят и сердце, дозволяя раскрываться в нем и крепнуть противоестественным страстным чувствам и расположениям.

ИСПЫТАНИЕ ПИСАНИЙ

Есть испытание Писаний никуда негожее, это — бесплодная пытливость ума. Как же это узнать? А вот как: если видишь, что все мысли, какие родятся в тебе, как мыльные пузыри, хоть и красны на вид, но пусты и от легкого прикосновения воздуха здравого рассуждения вскоре лопаются, то знай, что они суть дело пытливости праздной. А если находишь, что такие мысли садятся на сердце и втесняются в него, и давят его, сокрушая, или расширяют, возвеселяя неземными надеждами, то они не дело праздной пытливости, а опытом дознанная истина. Для иных испытание Писаний может быть великим искушением. Вы удивитесь, а так оно и есть. Авва Серид прибил однажды Досифея за то, что он начал без всякой нужды допытываться, что значит то, что это, отчего написано так, а не иначе. Вот и другой пример: в Филиппах была отроковица, имевшая дух пытливости, и апостол Павел изгнал его. В «Добротолюбии» у Филофея и у Диадоха сочтено недобрым делом, когда от внимания и молитвы отвлекает желание или позыв побогословствовать, да и в других местах много подобных советов относительно испытания Писаний. Как произошли еретики? Все до единого от пытания Писаний. Выходит, это меч обоюдоострый, и, стало быть, надо обращаться с ним осторожно.

Православный христианин читает слово Божие, и истины, прямо в нем содержимые, печатлеет в сердце, не двигая своей мысли за пределы содержимого и не возвышая над ним господственно и самоуправно своего ума, а смиренно подчиняя его. Если встретится что-либо неудобопонятное, он ищет разрешения не в своем уме, не в своих догадках, а в общей хранительнице всякой истины — Церкви, ищет то есть решения готового, всеми признаваемого и всем предлагаемого Святой Церковию. Например, в Евангелии сказано: ты еси Петр, и на сем камени и прочее (Мф.16:18). Непонятно, как Церковь может быть основана на Петре, когда основание ее есть Господь наш Иисус Христос, и притом такое, что другого основания и быть не может. Не мудрствуя в решении сего недоумения, обратитесь к Церкви, и она скажет вам, что здесь слово Петр не означает лица апостола Петра, а твердое исповедание веры в Господа Иисуса Христа. Эта твердость каждого мученика делала камнем: колотят-колотят, и не расколотят. А вон католики стали искать решения в своей голове и попали на папу.

Если какое-либо место Писания расшевелит мысль, а эта мысль, в свою очередь, начнет делать выводы, неотразимо теснящиеся в голову, — ничего: православный и от этого не прочь, но только обходится с этими выводами, своими порождениями, не как с родными чадами, а как с пасынками: подвергает их испытанию, вставляя их во всю совокупность истин святой веры, содержащихся в православном катихизисе, и смотрит, вяжутся ли они с ними, и, если не вяжутся или противоречат им, гонит вон из головы, как детей незаконнорожденных. Если же не сможет сделать этого сличения сам, то обращается или к живым, или к прежним учителям и их вопрошает.

Неправославный же поступает не так. Родятся у него в голове какие-нибудь думы — хорошие или худые, ему нужды нет, лишь бы нравились, — он и начинает рыться в Писании и искать им подтверждения. При таком настроении, конечно, каждая строка и даже речения, чуть-чуть указывающие на мечты искателя, берутся как доказательство. Таким образом собрано несколько текстов, к ним приделаны произвольные толкования, и затем сделан вывод, то есть та мысль, какая родилась в голове прежде чтения Писания, и, наконец, возглас: «Так учит все Писание!»

Так образовались все ереси, так протестантство, так папство, с той только разницей от первых, что последние еще роются у святых отцов и насилуют их.

НРАВСТВЕННЫЙ ПЕРЕЛОМ 🎧

Вы спрашиваете: у всех ли истинно христианская жизнь начинается таким болезненным переломом, как это изображено в борьбе с грехом? И неужели, кто не испытал такого перелома, тот не начинал еще жить по-христиански?

Нет, не у всех. Сохранившие благодать крещения во всей ее чистоте не испытывают такого перелома. Но и для них должен быть ведом тот момент, когда они сознательно начинают христианскую жизнь. Это именно тот момент, когда они сознательно начинают считать для себя обязательным тот чин жизни, в котором с детства пребывали по повелению воспитателей, по подражанию и навыку. При этом не может быть никакого болезненного перелома, потому что, дошедши до убеждения, что для собственного блага им необходимо быть христианами, и решившись на это, они уже находят подготовленным и вне, и внутри себя все, что требуется к тому, чтобы жить по-христиански, то есть еще до этого момента их понятия, чувства и расположения, а равно и внешний порядок жизни, нрав и все правила образовались у них по духу Христову. Таким образом, нового ничего у них не прибавляется, кроме того, что с этой поры они уже по сознанию долга начинают делать все то, что дотоле делали по обычаю и подражанию. Блаженны такие души! Но много ли их? Большая часть людей, пришедши к мысли, что надобно спасаться, находят в себе и в порядке своей жизни много такого, что ведет не ко спасению, а к пагубе: или понятия неправые, или чувства и расположения недобрые, или привычки страстные, или связи скверные и тому подобное. Таким людям при решимости жить по-христиански нельзя миновать болезненного перелома, потому что нельзя им не чувствовать гнева Божия за произвольное оскорбление Его величия, и потому еще, что им надобно отрывать сердце свое от того, чем услаждалось оно дотоле, и склонять к тому, что кажется ему не совсем приятным. Чем более кто имеет страстных привычек и чем долее он жил в них, тем более болезненности и трудности встречает душа при обращении к Богу.

Есть еще третий класс людей, которые по внешнему порядку жизни — совершенные христиане, а внутри у них и не знать что. Такие люди не думают, что надо им кое-что переменить в себе, а между тем их состояние крайне плохо. Это — девы юродивые. Снаружи и у них тоже светильники, как быть следует, а внутри пусто — ни масла, ни светильни. Вот и они, не испытав болезненного перелома, считают себя в ряду христиан, угождающих Богу, но с первыми у них большая разница. Те имели и помнят момент, когда сознательно возложили на себя благое иго Христово, или сочли обязательным для себя то, что прежде содержали по навыку, помнят и ради знаменательности этого времени в своей жизни, и ради того особенно блаженного состояния, какое тогда испытывает душа, а эти не имели того и не помнят — как привыкли жить, так и живут. Да это бы еще ничего, а то беда, что, остановившись на одной внешней форме спасительного христианского жития, они не входят внутрь посмотреть, что у них в сердце и уме, и позволяют произрастать там всякого рода нечистотам и непотребствам; они как бы застывают вовне, а главное — считая себя праведниками, всех других ставят в ряд грешников, особенно тех, кто не отдает должной справедливости их мнимой святости, оттого подозрительность и пересуды, пересыпанные самовосхвалением, составляют главный их недуг. Боже, избави попасть в эту колею!

ОДНО ИЗ СРЕДСТВ ОБРАЩЕНИЯ К БОГУ

Беда, когда в сердце человек сыт и доволен, и куда как хорошо, когда он голоден! Нищий и в сильный мороз бегает под окнами и просит. Пошел ли бы он, если б у него был кусок хлеба?

Когда чувствуется беда, тогда хлопотам и трудам человека конца нет. То же и с сердцем: когда коснется его чувство беды, нищеты и голода, покоя не дает ни телу, ни душе: и то сделай, и на другое подвигнись. Тогда уж саможалению нет места, и всякий труд не в труд. А голод и беду Господь посылает молящемуся и просящему. Это признак здоровья. У больного нет аппетита; он сыт, хоть по неделям не ест.

Птичка, привязанная короткою ниткою, вспорхнет и падет, вспорхнет и падет. Когда нитка длинна, птичка и высоко взлетит, и далеко пролетит, а все притянется к тому же месту. Если б не нитка, улетела бы птичка в луга красные. И в больших клетках птички летают, а все не на свободе. Как оторваться?

Когда огонь угрожает привязанному, то он так сильно рванется, что не только нитку слабую, а железную цепь перервет. Стало быть, не за большим дело: надо зажечь беду вокруг себя.

Что значит зажечь беду вокруг себя? Это — глубокое чувство опасности своего положения, и опасности крайней, от которой нет иного спасения, как в Господе Иисусе Христе. Это чувство и будет гнать нас к Господу и заставит непрестанно вопиять: «Помоги, защити!» Оно было у всех святых и никогда их не оставляло. Противное тому есть чувство довольства своим положением, которое успокаивает человека и погашает в нем всякую заботу о своем спасении. Помилуй нас Бог от этого!

МОНАШЕСТВО

Есть между нами неблаговолящие к монашеству: «Не есть-де оно учреждение Самого Спасителя».

Да что такое разумеют под монашеством? Ряса, клобук, четки и прочая внешность, точно, не Спасителем учреждены, но сила и дух монашества указаны Им Самим, в Его собственном лице, в лице Божией Матери, Предтечи Господня и, можно сказать, всех апостолов. Монашество есть, с отречением от всего, непрестанное умом и сердцем пребывание в Боге. Монах тот, у кого так устроено внутреннее, что только есть Бог да он, исчезающий в Боге. А так как этому настроению много мешает семейная и гражданская жизнь, то ищущие его удаляются от общества, разрывают, или даже совсем не вступают в семейные связи. На это есть указание у Самого Спасителя, именно о безбрачии и совершенном нестяжании. Затем, когда в Коринфе произошли недоумения касательно дев, не желавших выходить замуж, апостол Павел в послании к ним указал, как поступить. Смысл указания этого такой: не худо делает тот, кто женится, но не жениться лучше. В апостольские времена были аскеты, они же в последующее время явились под именем пустынников, монахов. Церковь дала им только внешнюю организацию, а не учредила небывалого. Ни политика, ни мировые события не имели в этом участия. Монашество не отвне, оно исходит из духа христианства, и даже из природы духа человеческого. Есть, например, люди, посвящающие себя науке, искусствам — отчего? Такой талант, говорят. Почему же не благоволить к тем, кои посвящают себя Богу? Ведь и это — талант, или, что то же, дар Божий. Настроение, значит, таково: могий вместити да вместит (Мф.19:12).

Говорят, нет пользы от монашества. Да вы расширите круг полезного-то далее вещественных интересов, включите сюда благочестие, добрую нравственность, чистоту сердца, и порешите — от кого ожидать пользы для этих далеко не малых, вещей? Не от таких ли людей, как Серафим Саровский, Парфений Киевский и многие другие? А христианство чего хочет? Вышних ищите, горняя мудрствуйте. Живот ваш сокровен есть со Христом в Боге (Кол.3:1-3). Это и есть монашество. Не черная ряса, не клобук — монашество, даже не жизнь в монастыре. Пусть все это изменится, но монашество вовеки пребудет, пока останется на земле человек — христианин.

СТРАХ БОЖИЙ

Страх Божий есть верная ограда для истинного христианина. Нужно молиться, чтоб он пришел и преисполнил сердце. В этом страхе нет ничего болезненного; оно есть благоговейное, трезвенное, отрезвляющее и освежающее чувство, точно утренний ветерок: не отнимает теплоты и дает ей настоящую температуру. Одна любовь мягчит и разблажает. Но есть блажная теплота, происходящая отъинуда (от другого.- Ред.), состояние, похожее на состояние любви, где однако ж на самом деле нет ее, а только кажущийся ее призрак. Эта последняя вещь делает душу дерзкою хозяйкою, тогда душа позволяет себе вольности и льготы как бы по какому-то праву, ни во что их не ставя и не думая давать в них ответа. Хорошо, если это сходит с рук, и ангел-хранитель словно за руку держит и все беды отводит, а то может кончиться тем, что послабление за послаблением, льгота за льготой, и тогда — прощай все! Вот ради этой-то беды постоянный страх сопутствовал святым до самого исхода их из сего мира, и даже по исходе, до решения Божия. Страх Божий отревает всякую чуждую блажь и ставит душу, так сказать, в струнку. Потому и надобно молиться: Страх Твой, Господи, всади в сердца нас, поющих Тя.

ВЕРА БЕЗ ДЕЛ МЕРТВА

У многих в отношении к этому пункту большая путаница. Иные говорят: «Только веруй, и спасешься; дела не помогут». А по-настоящему, вот чего нужно держаться: человек по природе обязан исполнять волю Божию, должен любить Бога и ближних и показывать то делами, но человек пал и сделался бессилен. Пришел Господь и учредил на земле путь спасения во Святой Своей Церкви. Здесь снимаются грехи и дается сила творить волю Божию. А зачем же дается эта сила, если не на дела? Апостол Павел заповедует крещеным ходить в обновлении жизни (Рим.6:4); в другом месте говорит, что мы избраны и призваны быть святыми и непорочными пред Господом в любви (См. Еф.1:4); у апостола Петра сказано, что нам даны все силы Божественные. Зачем? — к животу и благочестию (2Пет.1:3). Как человек может очистить сердце свое? Трудом в исполнении заповедей, противоположных страстям. Проси помощи, но и сам трудись, без своего труда и помощь не придет; но и из труда, если помощь не придет, ничего не выйдет. И то, и другое нужно. Таким образом, делать-то делай, но не опирайся на дела и не засматривайся на них, а делай по апостолу: задняя забывая, в предняя простираяся (Флп.3:13).

ДОБРЫЙ СОВЕТ

Нас хвалят — что ж тут дивного? На безрыбье и рак — рыба, как говаривал батюшка отец Парфений. Это, однако ж, хорошо рекомендует наше общество: значит, в нем есть сочувствие даже к тени добра, а для вас это очень, очень невыгодно. Капля пробивает камень частым падением. По частичке от каждой похвалы падает на червяка самолюбия и тщеславия и питает его; он растет незаметно для вас, позволяет быть и смиренным чувствам, пока не окреп, а когда созреет, все подъест разом. Далее: похвала щекочет сердце, останавливает ревность и расслабляет. Это то же, что бегущему подставить ногу. Остановка в духовной жизни есть уже движение назад. Смиряйте же себя и подавляйте возношение мысли и сердце всякими смиренными о себе чувствами. Тотчас же, когда в уши бьют звуками сладких речей, сходите в сердце и уничижайте себя всячески пред Господом и святыми Его. Помыслите, какие подвиги они подъяли, чтобы угодить Господу! А мы что? Сходили однажды в церковь, положили дома пять-шесть поклонов, прочитали страницу-другую спасительной книжки — и попали в святые. Куда как проворно!.. Уничиженный труд телесный в этом случае много помогает. Не нерадите же о сем состоянии, а то похвалы заморозят вас и сделают из вас мраморное изваяние, снаружи хоть и не некрасивое, но безжизненное.

СЛЕЗЫ

Есть слезы от слабости сердца, от большой мягкоты характера, от боли; иные насильно раздражают себя на плач; но есть слезы от благодати.

Цена слез определяется не влагою, текущею из глаз, а тем, что бывает на душе при них и после них. Думать надобно, что благодатные слезы состоят в связи со многими изменениями в сердце. Главное — сердце должно тогда гореть в огне суда Божия, но без боли и жжения, а с умилением, приносимым надеждою на милосердного Бога, судящего грех и милующего грешника. Думается также, что эти слезы должны приходить уже под конец трудов, не внешних, а трудов над очищением сердца, как последнее смытие или сполосканье души. Эти слезы бывают не час, не день и не два дня, а целые годы. Говорят, что есть еще какой-то плач сердца без слез, но столь же ценный и сильный, как и слезы. Последний лучше и удобнее для живущих в мире, потому что слезы могут быть видимы другими. Все же строит всех спасающий Господь…

ЖИЗНЬ ДЛЯ ОБЩЕСТВА

Говорят иногда: «Бог создал человека для общества». Мысль эту надо немножко поправить: человек создан для общения с Богом — в этом главная его цель. Потому-то, когда человек отпал от Бога, Единородный Сын Божий благоволил снизойти на землю, чтобы опять воссоединить его с Богом. Так значительно и необходимо это общение! Но так как для того, чтобы вступить в это общение и укрепиться в нем, человеку нужно прожить коротенький момент на земле, а прожить ему здесь одному трудно, то на время дана ему расположенность и к общественности, не как главное, а как придаточное, наряду с другими житейскими наклонностями. Всем им седалище в душе, дух же не земен. Поэтому, когда он возьмет силу, то заглушит голос душевных потребностей и разрывает все держащие душу узы, которые для нее одной не разрешимы. Тогда человеку становится легко и просторно: он в своей стихии. Беда обществу, в котором общественность поставляется целью! Тогда передвигается центр и начинается смятение и неурядица.

ПУТЬ К ПОЗНАНИЮ ИСТИННОЙ ВЕРЫ

Первая и самая неизбежная обязанность всякого человека иметь веру, или религию, знать то есть определенным образом Бога и почитание Его, или свои к Нему отношения, или еще иначе — содержать исповедание. Обязанность эта не столько предписывается, сколько сама себя выказывает. Такова уж природа духа человеческого, что он естественно требует Бога и ищет Его, и ставит себя в такие отношения к Нему, какие считает законными. Вера есть семя и зародыш всех обязанностей, а равно и всей религиозно-нравственной жизни человека. Кто не имеет никакой веры, тот не человек. Нет у него образа там, где бы ему следовало быть, именно — во святилище духа, ибо религия есть святыня, освящающая все наше естество, равно как отсутствие ее искажает и извращает его. Святой Исаак Сирианин замечает в человеке три состояния: одно естественное, в котором человек по природе духа своего знает Бога и боится Его. Из этого состояния он по известным условиям восходит в другое, вышеестественное, или благодатное. Состояние третье образуется из погружения человека в плоть, или чувственность, причем погасает у него свет духа, попираемый плотскими вожделениями. Человек нисходит тогда на степень животного, прилагается скотом несмысленным и уподобляется им. С таким человеком и жить нельзя: чем его остепенишь, когда он рассвирепеет? Потому-то, собственно, сюда и должно отнести общеупотребительные выражения: «Бога не знает, Бога не боится», дабы показать, что с таким человеком нельзя иметь и дела никакого.

Но обязанность иметь веру еще не определяет самой веры. К этому следует прибавить, что человек обязан иметь не какую-нибудь веру безразлично, а веру одну, определенную, истинную веру. Если Бог един и неизменен, если человеческая природа одна, или единосвойственна, то и истинное отношение между Богом и человеком может быть только одно, а потому и выражение сего отношения, или истинное исповедание есть едино. Это-то единое и должно содержать человеку, иначе что ж он будет содержать? Ложь, призраки, мечтания. А в этом какое же достоинство? Это все равно, как если бы бедняк, у которого нет ничего, видел себя во сне великим богачом. Ложная религия — это насмешка над людьми. Ложно исповедующий — то же, что сумасшедший, который бурлит, потому что ему представляется то и то. Но это еще полбеды: беда в том, что тут кроется обман не простой, не такой, который разрешается смехом, а обман терзающий, горестный, отчаянный. В религии все чают найти окончательное свое успокоение и вечное блаженство, в этой уверенности всякий и держит свою веру и дорожит ею. Но известно, что прикровенность лжи возможна только здесь, а по смерти тотчас откроется, как прочно то, на чем основывали мы свою надежду. Что ж за ужасающее, что за раздирающее будет состояние того, кто увидит тогда, что он был обманут!.. Потому-то, пока есть время, пока мы еще на пути к решительной и неизменной вечности, всякий должен испытать и несомненно увериться — истинна ли та вера, которой он держится, и если окажется не истинною — отыскать, где та единая, истинная, которая истинно ведет к Богу и дарует несомненно вечное спасение. Господь не несвидетельствована Себе остави (Деян.14:17), а равно и единую истинную веру в Него. Но когда Он попустил, чтобы рядом с нею, на земле существовали другие веры и как бы вступали с нею в соперничество, то тем самым на всех наложил обязательство не без смысла держаться веры в Него, а на несокрушимых основаниях, ради которых с полным убеждением отвергается все прочее. Испытанием этим воздается честь вере и удерживается истинное достоинство человека, существа разумного, сознающего, совестного. Вера наша в нашу веру, то есть убеждение в истине православно-христианского исповедания, должна быть разумною. Потому-то Господь, дабы расположить к вере в Себя и Свое учение, говорил: испытайте Писания (Ин.5:39) и убеждал к тому проповедью Иоанна Крестителя и Своими чудесами. Апостолы в проповеди своей тоже убеждали всех и только убеждением одним, а не насилием, приучали к вере. Самая твердость исповедания зависит от убеждения, а потом и вся жизнь в духе своей веры. Из бесчисленных опытов видно, как сильно возбуждаются иные к сообразной с верою деятельности с минуты сознания ее единственной истинности, и, напротив, как многие спят в беспечности, оттого что не привели в ясность этого сознания.

Как же увериться и каким путем испытать, какая вера есть вера истинная? К этому есть два способа: один внешний, научный, а другой внутренний — путь веры. Первый предлагается обыкновенно в систематическом изложении богословия; он действителен и для ученых существенно необходим, но, очевидно, не всеобщ, потому что в основании своем содержит знания, доступные не для всех. Нельзя опять не видеть, что путь этот очень длителен и труден и, что особенно замечательно, помещаясь в голове, оставляет сердце самому себе, своему своенравию и свободе. Путь веры — искреннее, внутреннее, живее, многоплоднее и общедоступнее. Это — молитва к единому истинному Богу о вразумлении. Есть Бог истинный; Он скажет волю Свою нам в наше спасение с желанием, чтоб она была понятна и выполнена. Теперь мудрованиями людскими она скрыта или запутана до того, что иной не имеет достаточно сил найти исход из этого лабиринта. Если же кто в чувстве такой кровной нужды с воплем, стенанием, сердечною болезнью обратится к Богу, истинному Отцу всех человеков, Богу, желающему, чтобы вера в Него была действенною, может ли быть, чтобы Он не дал такому искателю решительного указания к убеждению в ее истине? Такая молитва отнюдь не есть искушение Бога, хоть и может быть превращена в него, когда кто неискренно, из одного лишь любопытства желал бы таких знаков. Примеры убеждения в вере этим путем почти повсюдны: Корнилий сотник таким путем испросил себе веру. Множество было таких, которые приходили к пустынникам вопрошать о вере, а они вместо всех доводов заставляли их молиться, и Бог открывал им истину. В смутные времена ересей Бог воздвигал людей особенной святости, облекал их силою чудодейственною и ставил на виду всех, как свечи на свещнице, да светят всем. А так как они были сосудами веры и силы Божией, то и служили для всех сомневающихся решительными указателями истины. Все ожидали, или желали знать, как исповедует тот или другой святой муж, и держались его исповедания. Но зачем напрягаться в доказательствах? Господь сказал, что все можно получить от Бога, молясь Ему с верою, тем больше, молясь о вере — начале и источнике всего. Он Сам, в последней молитве Своей говорил к Отцу Своему: святи их во истину (Ин.17:17), относя слова Свои к апостолам, а в лице их и ко всякому верующему. Даже несомненно то, что так как истинная вера по самому происхождению своему чудодейственна, то эти чудодейственные свидетельства должны непрерывно пребывать в ней. Они и пребывают. Один говорил о себе: «Когда я смотрю на эти нетленные останки, расточающие целебную Божественную силу, и помышляю, что дух, освящающий это тело, исповедовал именно ту веру, которую и я содержу, то у меня исчезает всякое сомнение, которое иногда навевает враг истины, и я не могу не радоваться тому, что Богу угодно было дать нам такой решительный и вместе такой доступный способ убеждения в истинности святой веры». И в самом деле так. Потому-то мощи современны христианству, непрерывны в нем и повсюдны. У нас, в России, есть они во всех пределах, и в каком еще количестве! На Западе они прекратились вместе с отделением от Востока и отпадением от истины, а о новых, образовавшихся из папства исповеданиях и говорить нечего. Так вот где успокоительная проповедь об истинной вере! Но блаженнее всех тот, кто вместе с Иеронимом (греческим) может сказать: «Истинна вера, исповедуемая мною, ибо ею сподобился я принять некую Божественную силу, ощутительно во мне действующую. И язычники имеют писания и храмы, и жертвы, и учителей, и книги, и отчасти боговедение, и некоторые добрые дела, и праздники, и молитвы, и всенощные бдения, и священников, и много другого, но сокровенной в сердце христианина благодати и действия Святаго Духа никто во всем свете не получает, а получают верою только одни правильно крестившиеся во имя Отца, Сына и Святаго Духа».

Так вот прямейший путь к открытию истинной веры! Именно: сама вера, молитва, непрерывность чудодейственности в Церкви и, особенно, внутренняя сила, доставляемая в вере.

РАЗНОСТЬ ВЕРОИСПОВЕДАНИЙ

Все равно, говорят некоторые, что Православие, что лютеранство, что католичество! Да разве это истины? Истина одна. Разве сто путей. Один путь. Разве сто богов? Един Бог, едина вера, едино крещение. Так как же это все равно? Стало быть, равно с нашим и то вероисповедание, в котором нет священства, нет святого причащения и покаяния? Ни на что не похожа такая филантропия! Из-за того, что не умеют решить вопроса — что такое другие вероисповедания, толкуют криво и понимают неправо решительно верное… Посмотрите, что бывает в фотографии. Натуральная персона человека есть самый верный его тип; фотографы снимают ее, потом печатают. А между тем у одного выходит слишком темно, у другого слишком светло; тот фокус не угадал, а этот дал позу не сродную известному лицу. Но есть и такие снимки, которые очень верны подлиннику. А подрисовка сколько еще изменяет характеристику черт! Разбирая теперь все эти снимки, неужели можно сказать, что они все равны, когда между ними есть и такие, в которых не узнает себя и сам тот, с кого портрет снят? Моисею говорил Бог: виждь, да сотвориши (скинию) по образу показанному тебе (Исх.25:40), — и было так до пришествия Христова. Господь, пришедши, снес с неба иную скинию, святую веру и Церковь, устроенную по плану, который Он видел и слышал в предвечном совете триипостасного Бога. Но явились самовольники — фотографы, и давай подрисовывать, давай делать новые снимки, — ну, и нагородили. Лик Церкви один, а в самодельных снимках у одного вышло две головы, у другого — ни рук, ни ног, там глаза изменены, там одежда совсем не та, и прочее, а у всех одна подпись: церковь. Смотришь-смотришь, и скажешь: нет, это не она. Пристало ли после этого хранящим подлинник Церкви ставить себя в ряд с другими?

Да что же другие? Оставим распорядиться ими Домовладыке. Он дает нам осязательное свидетельство, что подлинник у нас: это видимые всеми дары чудотворений, прозорливости, нетления мощей, чрезвычайные явления, — чего ж еще хотеть? Лжецам не станет потворствовать Господь. Господь с нами, и Дух Его обитает в Церкви нашей, стало быть, она и есть настоящая, с неба сведенная и на земле водворенная Церковь. А про другие Господь ведает. Судов Своих Он не открывает; будет день, когда во свет приведет Он вся тайная, а теперь достаточно для нас и этого луча непреложного удостоверения в истине нашей веры.

ВЕТШАНИЕ И ОБНОВЛЕНИЕ

До пришествия Христа Спасителя в во всем мире, исключая народа Божия, качествовала ветхая языческая жизнь во всех областях: умственной, нравственной, эстетической, семейной и гражданской. После Христа Спасителя вместе с распространением христианства сила слова Божия и благодать Святого Духа вытеснили начала языческие и водворили всюду начала христианские, и тоже во всех областях: умственной, нравственной, эстетической, семейной, политической. Эти начала в Святой Православной Церкви действовали и действуют непрерывно, и на Востоке, и у нас. На Западе папа, отпав от Церкви, первый принял корень языческой жизни — гордыню. Около этого центра не замедлили сгруппироваться и все другие стихии языческие. К XVI веку они уже довольно окрепли, подняли голову и гласно вступили снова в состязание с христианством. Образовался круг людей, проникнутых языческим духом, которые поставили себе задачею снова ввести повсюду языческие начала, и тоже во всех областях: умственной, нравственной, эстетической, семейной и гражданственной. Время, когда это совершилось, называется западным «возрождением». Таким образом, западное возрождение есть собственно восстановление язычества наперекор христианству. Но каково семя, таков и плод. Все нынешнее западное образование, во всех его видах, есть итог того движения, толчок которому дан этим возрождением. Потому-то оно и в духе, и в теле, и в главном, и в частях — все пропитано началами языческими, враждебными христианству. Всякий, кто касается его и сколько-нибудь сродняется с ним, становится более или менее врагом Христу. Так свидетельствует об этом опыт.

Казалось бы, какое нам дело до Запада! Пусть себе как знает. Мы жили просто под влиянием животворных христианских начал и знать не знали, что делается на Западе, и не знали бы доселе, если бы не были поставлены в необходимость войти с ними в сношения. Но, вошедши в сношение, мы стали заимствовать от него вместе с полезным и качествующий там дух языческого образования, который и у нас начал производить то же, что и там; то есть кто только касается его и сродняется с ним, тотчас восстает против Христа Спасителя и Святой Церкви Его. И у нас образовался класс людей, которые твердят, что все церковное, все христианское есть ветхость, которую надо отбросить, а образование европейское есть обновление, которое следует усвоить. Узнав теперь, что такое европейское образование, легко понять, что нам советуют. Апостол Павел говорит, что Господь Бог послал Своих апостолов, облеченных благодатию Святого Духа, в мир затем, чтоб они всех верующих привели из тьмы к свету, из области сатанины к Богу, а эти советуют нам из света опять идти в тьму и от Бога в область сатанину, где качествует не обновление жизни, а смерть, убивающая все зародыши жизни истинной. Видите, какие благожелатели! Блюдите убо, како опасно ходите, не якоже не мудри, но якоже премудри; не бывайте младенцы, влающеся ветром новых учений; истинствующе же в любви, все возращайте в Того, Иже есть глава Христос (Еф.4:14-15; 5:15).

НЕОБХОДИМОСТЬ ПОСТОЯНСТВА В ЖИЗНИ ДУХОВНОЙ

Кто не начинал порядка жизни духовной, для того нехождение по нему, разорение внутреннее — непотрясательно. Но кто начал его и потом бросает, для того это очень пагубно. Зерно, охваченное морозом, не гибнет — сила жизни хранится в нем, а подмерзший цветок, раскрывшееся уже семя жизни, гибнет или повреждается, смотря по степени мороза. Так и тут: у кого жизнь начала уже являться, тому пагубно бросать ее. После каждого бросания силы будут все слабее и слабее, а там и вовсе расслабнут, останется одно имя, порядок жизни внешней, без внутреннего соответствия ему. Спаситель в одной из притчей Своих говорит, что в нечистом доме живет один только бес, а в очищенный, но оставленный по нерадению, возвращаются уже семь бесов.

ВОЗЗВАНИЕ К САМИМ СЕБЕ

Мы, христиане внешне, без духа Христова, без сердца, всецело преданного Господу, без ревности об угождении Ему единому, часто ставим себя в ряд истинных любителей Божиих, и тех, которые еще здесь, на земле, и тех, которые уже там, на небе. Но от их богопросвещенных очей не скрыто — кто мы, и, глядя на нас, они верно говорят: вот люди, которые по видимому и от нас, но не наши. Кажется, и простое, но какое страшное слово! Если мы не их, то и они не наши, и ничто ихнее не наше; стало быть, и Христос не наш, и все обетования Его не наши, и рай не наш, и вечное блаженство не наше. А если все это не наше, так что же после этого должно быть нашим? Видите, какая беда! А между тем, посмотрите-ка кругом — у нас почти все христианское: порядки христианские или полухристианские, понятия христианские, речи христианские, много правил и дел христианских. Чего же не достает? Не достает сердца христианского; не туда оно устремлено, не в Боге его благо, а в себе и мире, и не на небе его рай, а на земле; не достает этой крепкой, как смерть, ревности о богоугождении и спасении своем. Мы как будто заснули, замерли и движемся лишь так, как двигает нас течение жизни. Вот эту-то ревность и давайте возбуждать в себе, ибо кто это сделает для нас, кроме нас самих? Сами привязались к миру, сами же станем и отрывать себя от него. Войдемте к сердцу своему, холодному, нерадивому, беспечному, и начнем дружески уговаривать его образумиться наконец, стряхнуть узы страстей мира, самовольно наложенные на себя, и устремиться ко Господу. Будем говорить душе своей так: «Ты создана по образу и подобию Божию. Беспредельный Бог благоволил устроить тебя так, чтобы светиться в тебе совершенствами Своими, как светится солнце в малой капле воды, и быть видимым в тебе и тебе, и всем видящим тебя, земным и небесным. А ты отвратилась от Бога и обратилась к миру, приняла его мерзкий образ и таким образом стала носить зверообразное подобие князя века сего. Помяни первое благородство свое, высокое и ни с чем не сравнимое, пожалей о теперешнем неблагообразии своем и обратись ко Господу, чтобы опять обновиться по образу создавшего тебя.

Бог ищет тебя и окружает всеми Своими милостями и попечениями: жизнь твоя — Его; все потребное к жизни — Его же; и свет, и воздух, и пища, и одежда, и жилище, и все, что есть в тебе и у тебя — все Его. Да это что еще! Ради тебя Он сошел с неба, страдал, умер на кресте, воскрес, вознесся на небо, послал Духа Святого и учредил на земле Церковь, в которой совместил все необходимое ко спасению твоему, а главное — путем рождения и порядком внешней твоей жизни уже ввел тебя в эту сокровищницу благ духовных, и за все это Он требует от тебя только сердца твоего. И капля, согретая солнцем, восходит горе (вверх. — Ред.) — что же ты медлишь обратиться ко Господу, со всех сторон согреваемая теплотою любви Его? Не видишь ли, что все вокруг тебя идут ко Господу: и бедные, и незнатные, ученые и неученые, — что же ты стоишь, попуская всех предварять тебя в Царствии? Хуже других ты что ли? Обделена чем, лишена чего-либо из того, что всем дается? Что же ты стоишь? Двинься, поспеши, пока не затворилась дверь, отверстая для всех, обращающихся ныне! Что стоишь? Обратись ко Господу и начни усердно работать Ему! Время течет, силы стареют, грубеют и приближаются к неподвижности в своем превратном направлении; между тем, не ныне, так завтра — смерть. Смотри, не остаться бы тебе совсем в этом закоснелом охлаждении ко Господу. Вспомни страшный конец, когда и Бог окончательно отвратится от необращающихся к Нему и отвергнет отвергающих Его, и хоть из страха устремись ко Господу!

Взыщи Господа! Бог или мир — середины нет. Или ты не видишь — там все, здесь ничего; там истина, здесь призрак; там покой, здесь болезни и заботы; там довольство, здесь непрестанное томление; там радость и веселие, здесь только скорби и туга сердца. Все это ты знаешь, испытала и все-таки остаешься в той же суете ума и сердца… Уж не рай ли на земле устроить хочешь? Уже осьмая тысяча, как миролюбцы истощаются в средствах устроить его тут, на земле, — и не только нет успеха, но все идет к худшему. Не успеешь и ты, а только измучишься, гоняясь за призрачными благами мира, как дети за убегающею радугой».

Такими и подобными сим речами будем уговаривать душу свою возлюбить Господа, всецело обратиться к Нему и, наконец, возревновать решительно о спасении своем. Бог даст, и с нами случится то же, что с воздушными шарами. Будучи наполнены тончайшею стихиею, газом, они быстро устремляются кверху. Наполним и мы душу свою небесными истинами и убеждениями — они проникнут и в сердце, привлекут желания, а там и все существо наше устремят к небу и всему небесному.

ПРЕИМУЩЕСТВО СКОРБЕЙ ПРЕД УТЕХАМИ ЖИЗНИ

Выбросьте из головы, что можно путем утешной жизни стать тем, чем следует нам быть во Христе. Утехи тут — дело случайное, невзначайное, а существенное — страдания, болезнования внутренние и внешние. Многими скорбми подобает внити в Царствие (Деян.14:22), которое есть внутри нас. Первый шаг — перелом воли с худа на добро, составляющий, так сказать, сердце покаяния, отражается смертельною болью, раною, из которой потом сочится кровь во все продолжение борьбы со страстями и которая закрывается уже по стяжании чистоты, возводящей христианина на крест сораспятия с Христом. Все скорби, да болезни, да тяготы… Можно так положить: льготность — свидетельство непрямого пути; притрудность — свидетельство пути правого.

Но скажут: вот уж и повеселиться нельзя или какое-нибудь удовольствие себе позволить! Да вы главное-то прежде сделайте, а потом, пожалуй, позвольте себе и это. А то у вас только и дела, что сегодня бал, завтра театр, там гулянье да веселое чтение и беседа, да развлечения разные, словом, постоянный переход от приятностей к приятностям, а о главном-то, о том, чем должны быть христиане, и помышления нет. Как будто при таком внешнем настроении наше внутреннее отношение к Богу во Христе само собою будет зреть. Да разве горит свеча на ветре? Разве жизнь смеется от приемов яда? Так помышляйте и об этом. Чем окружаете себя, чем занимаете душу, то и питает ее и по роду своему образует ее характер. Непостоянство мысли, нетвердость намерений, бурность желаний — вот наследство от утех! Если хотите добра себе, бросьте утехи, вступите на крестный путь покаяния, перегорите в огне самораспинания, закалитесь в слезах сокрушения сердечного, и станете золотом или серебром, или камнем драгоценным и в свое время будете взяты небесным Домовладыкою на украшение Его премирных, пресветлых чертогов.

ЦАРСТВО ХРИСТОВО И ЦАРСТВО МИРА СЕГО

Есть на земле благодатное Царство Христово, это — Церковь, спасаемая в Господе, предмет благословений Божиих и цель желания всех людей, истинно понимающих свое назначение.

Есть и другое царство на той же земле, царство князя века сего, воздвигнутое и поддерживаемое злорадною злобою исконного врага нашего спасения, влекущее человека в обман, прельщение и пагубу.

Все мы, живущие на земле, неизбежно состоим под влиянием обоих этих царств и склоняемся то к тому, то к другому, то стоим между ними, как бы в нерешимости — к какой стороне пристать и куда склониться.

Каждое из этих царств имеет свои характеристические черты.

Во всяком царстве видим мы царя, или главу правительства, законы, выгоды, преимущества, или обетования, и конец, или цель, к которой оно приводит.

Все эти черты в Царстве Христовом определенно ясны, несомненно верны и непреложны, а в царстве века сего — лживы, обманчивы, призрачны.

Кто Царь в Царстве благодатном? Бог, во Святой Троице поклоняемый — Отец, Сын и Святой Дух, сотворивший мир и о всем промышляющий, Который, устроив нам спасение в Господе Иисусе Христе, властно наложил на всех, последующих Ему, заповеди и повеления Свои для собственного их блага; всем дает Себя знать, вкушать и осязать духовно; о всех милосердствует и печется, всем помогает, и всех удостоверяет непреложным словом Своим: «работай по воле Моей в вертограде Моем; Я все вижу и за все тебе воздам!» И трудящиеся в Царстве Христовом определительно знают — кому работают, это дает им внутреннюю крепость и терпение в трудах. Я стражду, — говорит апостол, — но не постыжуся. Вем 6о, Емуже веровах, и известихся, то есть глубоко уверен, яко силен есть предание мое сохранити в день он (2Тим.1:12).

В царстве князя века сего совсем не то. Тут никто не знает, кто их царь. Если б самый отчаянный миролюбец знал сознательно, что царь его — злобный и мрачный сатана, которому он раболепствует на свою собственную погибель, то с ужасом устремился бы вон из его области, но враг сокрыл гнусный образ свой от сынов века, и миролюбцы раболепствуют, не зная кому. Вы поминутно слышите: того нельзя, другого нельзя, и так должно, и этак надобно, а спросите: почему? кто велел? — никто вам не скажет. Все стесняются и тяготятся заведенными у них порядками, даже осуждают и бранят их, но никто не посмеет отступить от них, как будто боясь кого-то; кто-то надзирает за ними и готов взыскать, но которого, однако ж, никто не может указать и определительно назвать. Мир — это совокупность лиц, работающих неведомому призраку своего воображения, под которым на самом-то деле хитро скрывается злобный сатана.

Какие законы в Царстве Христовом? Христос, истинный Бог наш, определительно сказал: «Делай так и так, и будешь Мне угоден, и спасешься. Отвергнись себя, будь нищ духом, кроток, миролюбив, чист сердцем, терпелив, люби правду, плачь о грехах своих, пребывай в благоговении предо Мною день и ночь, желай добра и благотвори ближним своим и все заповеди Мои исполняй верно, не жалея себя». Видите, как все это ясно и определенно, да не только определенно, но и запечатлено навсегда неприкосновенною неизменяемостью: как написано, так и будет до скончания века. И всякий вступающий в Царство Христово знает наверное, что должно ему делать; не ожидает он никаких изменений в законоположениях Царства, потому и идет путем его благонадежно, в полной уверенности, что несомненно достигнет того, чего ищет.

Не то совсем в царстве князя века сего. Тут никак нельзя остановить мысль свою на чем-либо определенном. Дух миролюбцев еще ведом: это — дух самости, гордыни, интересанства, всестороннего наслаждения и чувственности. Но приложение этого духа, закон и правила мира так шатки, неопределенны, изменчивы, что никто не может поручиться, чтобы завтра в мире не начали считать недобродетельным того, чем ныне восхищаются. Обычаи мира текут, как вода, и правила его для одежды, речей, встреч, соотношений, стоянья, сиденья, вообще касательно всего непостоянны, как движение воздуха: ныне так, а завтра не весть откуда налетит мода и все переворотит. Мир есть сцена, на которой сатана издевается над бедным человечеством, заставляя его вертеться по мановению своему, подобно обезьянам или куклам в балаганах, заставляя его считать чем-то ценным, важным, существенно необходимым то, что само по себе мелочно, ничтожно, пусто. И все заняты этим, все — и малые, и большие, не исключая и тех, которые и по происхождению, и по воспитанию, и по положению своему в свете могли бы, кажется, свое время и труды употреблять на что-нибудь лучшее, чем все эти призраки.

Каковы преимущества и каковы обетования Царства Христова? Господь и Бог наш говорит: «Работай Мне, и Я все тебе воздам. Всякое дело твое, мысль, желание и чувство, в угодность Мне тобою явленные и содержимые, не будут лишены мзды своей. Чего другие не видят, Я вижу; что другие не ценят, Я ценю; за что другие, может быть, теснить тебя станут, Я буду покровителем тебе, и всячески за труд твой готова тебе обитель вечная, которая и создается твоими трудами». Так обетовал Господь, так оно и есть. И все, вступающие в Царство Его, испытывают самым делом верность этих обетовании. Еще здесь вкушают они блаженство от трудов своих — блаженство смирения, кротости, правды, миролюбия, милости, терпения, чистоты и всякой другой добродетели. Все эти добродетели, производимые благодатию Божиею, соделывают сердце их сосудом Духа Божия, Который есть для них залог, или обручение будущего наследия, чаемого несомненно ради этих начатков его, усвояемых всякому, кто нелицемерно работает Господу.

Таковы ли обещания мира? Нисколько. Мир обещает все и не дает ничего; манит, раздражает надеждами, но в минуту, так сказать, вручения обещанного похищает его. Потом снова указывает что-то вдали, снова манит и снова похищает у достигшего из рук то, что, кажется, уже получено. Оттого в мире все гоняются за чем-то многообещающим, и никто ничего не получает; все преследуют призраки, которые разливаются в воздухе в ту самую минуту, когда они готовы уже схватить их. Миролюбцы важничают в уверенности, что, действуя по-мирскому, они заслуживают внимания мира, но мир или не видит их дел, или, видя, не дает им цены, или, признав цену, не воздает условленной награды. В мире все до одного обмануты и все-таки обманывают себя надеждами, для которых нет ни малейшей опоры.

Работающие Господу внешне не видны, нередко даже презираемы и гонимы, но зато внутренне зреют постоянно в совершенствах духовных, которые в другом мире воссияют в них, как солнце, и дадут им соответствующее себе место и блаженство.

Работающие миру внешне видимы, блестящи, нередко всевластны, но внутренно снедаются тугою, муками сердца и жгучими заботами. Ни минуты не имея покоя здесь, они переходят и туда — в безотрадную вечность.

И однако ж царство века сего существует и никогда не бывает пусто, а ведь оно слагается все из нас же; что ж это за диво такое? Ум ли наш по временам или с некоторых сторон бывает не очень умен, или дух мира, нас окружающий, так быстро действует, что омрачает прежде, чем мы успеем сообразить что-нибудь, одним взглядом привлекая к себе и поглощая добычу, подобно некоторым ядовитым змеям? Непонятно, но то верно, что многие и из христиан льнут к миру, и мир не может жаловаться на то, чтобы редки были ряды поклонников его.

ДВА-ТРИ СЛОВА ПРОТИВ РАСКОЛЬНИКОВ

Святая Церковь наслаждается ныне миром; нет гонений, не видно и каких-либо влиятельных лжеучителей. Смиренные чада Церкви, с покорною верою внимая святому ее учению и освящая себя Божественными ее таинствами, все, по силам своим, содевают свое спасение, надеясь получить блаженство вечное по скончании своей жизни.

Но ложь не мирна, и лживые пророки покоя себе не дают. Возбуждаемые врагом всякой истины, они восстают на Господа и своими кривотолкованиями хотят затмить светлое учение Христово и развратить умы простосердечно верующих и честно живущих по законам святой веры. Говоря это, я разумею вообще всякую ложь, какой теперь много ходит в писаниях и речах человеческих, а более всего ложь раскольническую. Всякая другая ложь тотчас видна: она противна Символу веры нашей и проповедуется во имя разума, для которого верующие суть не ученики, а учители. Ложь раскольническая может обольстить легче и скорее потому, что возвещается от имени апостолов и Святой Церкви как древнеотеческое какое-то учение. Апостолам Господь сказал: се посылаю вас, яко агнцев посреде волков (Лк.10:3), — и расколоучители, прикрываясь именем апостольского учения, являются в агнчей одежде, но так как они проповедуют ложь, то и суть воистину волки в одежде овчей. Смиренно прокрадываются они в домы, и как некогда змий прельстил Еву лукавством, так и они развращают умы неутвержденных.

Они все твердят, что их толки — древнеотеческое предание. Какое там древнеотеческое! Все это новые выдумки. Древнеотеческое предание содержится Православною Церковию. Мы заимствовали святое учение от Православной Греческой Церкви, и все священные книги от нее перешли к нам. Книги эти в древности содержали в себе все так, как мы теперь содержим. Но лет за сто или за полтораста до блаженного патриарха Никона и государя Алексея Михайловича неопытные переписчики начали их портить и в продолжение этого времени все портили и портили и, наконец, до того все перепортили, что более нельзя уж было терпеть. Порчи эти, внесенные в книги, все без изъятия были новины. Когда потом их отменили и поставили книги в тот вид, в каком были издревле, значит ли это, что в книги внесли новину? Не новину внесли, а воротили их на старое. В наших книгах теперь все так, как есть в греческих и как в наших древних, после равноапостольного князя Владимира. Пойди, кто хочет, и посмотри в Патриаршей библиотеке в Москве старые книги, и сам уверься. Стало быть, старые книги у нас, а не у раскольников; древнеотеческое предание у нас, а не у них; у них же все новина: книги новы и предание ново.

Поясню это примером. Древнейший Софийский собор в Киеве расписан был еще при великом князе Ярославе по стенам. Когда униаты завладели собором, они замазали лики угодников Божиих и написали вместо их своих святых. Петр Могила, возвративший древнюю святыню православным, в свою очередь заштукатурил униатскую роспись и повелел расписать стены по-православному; потом еще раз возобновили живопись, и уже по масляному грунту. Таким образом, старая роспись осталась под несколькими слоями. В недавнее время очистили все эти наросты и восстановили ту роспись, которая была издревле под ними; что ж, новину внесли этим в Софийский храм или восстановили его в древнем виде? Разумеется, в древнем, а не в том, в каком он был лет за полтораста. Вот так и с книгами было. Когда выбросили из них все, что вновь было внесено, то не поновили их, а возвратили им древнее, и потому истинно древние книги суть наши исправленные, а не раскольнические, испорченные. Их книгам не больше двухсот, а некоторым — трехсот лет, а нашим — тысяча, а то и более.

Когда раскольники станут уверять вас, что у них древнеотеческое предание, спросите их: где ж оно — у поповцев или беспоповцев, у филипповцев или федосеевцев, у Спасова согласия или перекрещенцев, у штундистов или у новых австрийских проходимцев? Разве древнеотеческих преданий десятки? Ведь оно одно. А когда у них оно не одно, то, стало быть, оно не древнеотеческое, а все как есть человеческие выдумки. У нас оно одно и совершенно согласно с нашим древнейшим преданием, согласно с греческими и всеми православными христианами, живущими по всей земле. У нас всюду согласие, а у них всюду разногласие. В иной деревне три-четыре, а то и в одном доме столько же, и последователи их не сообщаются друг с другом; где же тут единая Церковь Христова? Какое же это тело Церкви, когда все части распались и разошлись в разные стороны? Где ж это стадо едино? И можно ли сказать, что единый истинный Божественный наш Пастырь Иисус Христос есть их Пастырь?

Ясно после этого, как день, что у них нет истины, нет последования Христу, нет Церкви — значит, нет и спасения, ибо спасение только в Церкви, как в Ноевом ковчеге. Церковь Христова имеет священство; у раскольников нет священства, стало быть, нет и Церкви. Церковь Христова имеет таинства; у раскольников некому совершать таинств, следовательно, и Церкви нет у них. И как это они еще дерзают отверзать уста свои и совращать православных! Спасать, говорят, хотим; спасать, когда сами гибнут!.. Спасение невозможно без благодати, а благодать не дается без таинств, таинство же не совершается без священства. Нет священства — нет и таинств; нет таинств — нет и благодати; нет благодати — нет и спасения.

Мы, говорят некоторые из раскольников, нашли теперь священство, завели корень его. Завели-то завели, да гнилой, бесплодный. Сами посудите: Амвросий, которого они сманили к себе, был связан запрещением и связан законною властию. Этой законной власти Сам Господь обетовал: елика аще свяжете на земли, будут связана на небесех (Мф.18:18); стало быть, и Амвросий тот был связан на небе. Если так, то как же он, связанный на небе, мог сообщать небесную благодать? Где он ее взял? Не мог он ее сообщать и не сообщал, и все, которые им поставлены, как были мирянами, так и остались мирянами, хоть и величают их священниками и даже епископами. Это похоже на то, как дети, играя, дают себе титулы полковников, генералов, главнокомандующих.

Положим, говорят раскольники, Амвросий запрещен был, но его разрешили старцы. Дивное дело! Простые миряне разрешают епископа и возвращают ему власть и права епископские!.. Разрешать ведь может только тот, кто имеет власть и рукополагать. Старцы раскольнические и дьячковского посвящения не имеют — как же они могли возвращать епископу епископскую силу, когда это то же самое, что и рукополагать! Нет, не возвратили- и Амвросий остался запрещенным, несмотря на смешные над ним обряды, а если запрещен, то благодать в нем пресечена; если пресечена, то не могла изливаться и на других. Когда, например, вода идет по желобу, то от него она переливается и в другие желоба и сосуды, а если запереть желоб, вода не потечет по нему и не польется в другие места и вещи. Так и Амвросий: пока не был запрещен, то был подобно желобу, переливающему воду, а когда подпал под запрещение, стал то же, что желоб сухой, запертый, и не мог уже сообщать другим воду благодатную, потому что сам ее не имел. Таким образом, напрасно обманывают себя и других некоторые раскольники, будто бы они достали священство. Имена-то завели, а дела нет, и потому нет в них истины, а одна ложь и обман.

ОБЛИЧИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ПАСТЫРЯ

Праздник Крещения Господня уже прошел… Благовременно теперь спросить крещеных: так ли они держали себя, как подобает крещеным? Тому ли Богу служили, какому обещались служить при крещении? Смотря на них, можно ли было сказать: это крещеные, это те, кои отреклись от сатаны и от всех дел его, и всего служения его, и всей гордыни его?

Вспомните, как многие из вас встречали новый год, и потом рассудите хладнокровно — похоже ли это на что-либо христианское? До полночи проиграть в карты или проговорить о разных пустяках, а в самую полночь, на рубеже старого и нового года, взять бокалы и вертеться — что это такое, и есть ли в этом какой-нибудь смысл? Бог, Владыка времени и жизни нашей, дал нам провесть один год и вводит в другой — что же прилично в минуту такого перехождения? Воздеть руки к небу, поблагодарить Господа Бога за прошедшие милости Его и умолять премилосердно продлить свое благоволение и на будущее время. Вот если бы поступали так или в каждой семье особо, или в совокупном собрании нескольких семейств, тогда воистину благословенно встречено было бы новое лето. А то примутся вертеться и стукаться бокалами — ну какой тут смысл? Жизнь-то наша разве шутка, а время — вещь ни к чему негожая? Если это так, то конечно, нельзя лучше встретить новый год, как пустословием и пляскою, это значило бы задать тон на весь год. Но разве кто-нибудь из людей здравомыслящих думает так о времени и жизни? Отчего ж это сталось? Повеселиться что ли захотели? Да разве для веселья нет другого времени, ничем особенно не знаменательного? Нет, тут что-то другое. Что ж бы это такое? Скажете: обычай такой, и я скажу: да, обычай, но только не христианский, а языческий, нечестивый, богопротивный. Ведь этой минуты ожидаете вы как момента священного и беретесь за бокалы совсем не с такими мыслями, как в другое время, и вертитесь не в том духе, как это обычно: все это у вас совершается в роде какого-то священнодействия. Но какому же это богу совершается у вас такое священнодействие — Христу ли Спасителю, пригвожденному на кресте, вкушавшему желчь и оцет и искупившему вас своими страданиями и смертию? Конечно, нет, ибо кое общение Христа с велиаром? (2Кор.6:15) Нет, не к Нему идет такое священнодействие, а или к Бахусу, языческому богу пьянственного веселия, или к Венере, богине плотских, нечистых утех… Се боги твои, новый Израилю! (3Цар.12:28) От них уж и ждите себе того, чего желали друг другу, а от Бога истинного нечего вам ждать, потому что, когда Святая Церковь молилась о благословении нового лета, вас не было в храме Божием, сил не стало: они принесены в жертву языческим богам, или пустой мечте и лести вражией.

К чему после этого все ваши благожелания? Точно будто бы забрали вы в свои руки все блага и раздаете их щедрою рукою — одному одно, другому другое, помимо Бога истинного. Одно из двух: или вы разграбили сокровищницу Божию и распоряжаетесь ею по своему произволу, или все ваши сладкие благожелания — детское шутовство. Так-то; с какой стороны ни посмотришь на этот обычай, приходится сказать: недобра похвала ваша. И не оправдывайтесь, будто бы при этом деле не бывает у вас богоотступнических мыслей; ведь при нем нет мысли о Боге — так как же оно не богоотступническое? Не оправдывайтесь и тем, что не знаете, как вошел этот обычай; не вошел бы он, когда бы его не приняли. А вы не отворяйте ему дверей дома своего — и не войдет. Один бы не пустил, другой, третий, не пустили бы все, к кому бы он ни зашел, — и побрел бы он себе куда знает и не срамил бы святого места своим безобразием.

ГДЕ КОНЕЦ УЧЕНИЮ ХРИСТИАНСКОМУ?

Христианство не есть учение без конца. Собственно учение это коротко, но жизнь по этому учению конца не имеет. Так ведь и в житейском быту: научится кто чему-нибудь и начинает уже действовать, а не все учится да учится. И в христианстве не все учиться: надо жить, жизнь-то и есть настоящая наука. Как станет кто жить по-христиански, тут только и начнет входить в него христианство, тут только и начнет он познавать его и силу его. Знать христианство как должно иначе нельзя, как деятельно; только посредством этой деятельности сознанию открываются все тайны христианского ведения, или вся область духовных предметов, хоть забота у истинного христианина вовсе не о ведении, а о жизни, ведение же само тут приходит как придаток.

Жизнь христианская похожа на восхождение на гору. Восходящий трудится собственно над тем, чтобы взойти, но по мере того, как он восходит, перед ним открывается все больше и больше предметов, потому что все шире и шире становится его кругозор. Так и в христианстве: чем больше кто преуспевает в жизни по нему, тем больший и больший круг духовных предметов становится ведомым его уму и сознанию. Настоящий мудрец и есть только тот, кто совершен в жизни христианской, без жизни же ничего не поймешь. Что знают о христианстве умом без жизни — это совсем не то, что есть на деле. Как подробно и красноречиво ни рассказывай, что в ананасе, например, такой-то и такой-то вкус, но пока сам не попробуешь ананаса, понятия о нем не составишь себе; так и учение христианское — пока не приложишь его к жизни своей, ни за что не взойдешь во вкус его.

СОВМЕСТНОСТЬ РАДОСТИ С СКОРБЯМИ

Апостол Павел в Послании своем к солунянам говорит в одном месте: приемше слово в скорби мнозе с радостию Духа Святаго (1Сол.1:6). Как возможно приятие слова с радостию среди скорбей?

Когда при проповеди Евангелия сердце ощутит истину и возжелает спасения с надеждою получить его, то оно не может не чувствовать радости, как бы обретши сокровище. Так в обыкновенном порядке. Но когда утеснение совне препятствует образоваться даже убеждению, а не только привзойти надежде спасения и обрадованию ради того, а между тем, в таких обстоятельствах является вера жизни, крепкая, сопровождаемая радостию, то явный знак, что тут было присуще особенное действие свыше. Дух Божий дал вкусить благо спасения и, преисполнив сердце радостию, не допустил ему быть стеснену скорбями и устроил так, что оно было отверсто для принятия истины и замкнуто для чувства скорби. Таким образом, приятие слова в скорби посредствовалось радостию от Духа Святого. Вот и осязательное указание на благоволение свыше, а вместе и на Божественность веры и спасительность уверования! «Если уже и то немало, — говорит святой Златоуст, — чтобы перенести скорби как-нибудь, то переносить их с радостию свойственно тем, кто выше человеческой природы, кто имеет тело как бы бесстрастное. С радостию, говорит апостол, Духа Святаго. Дабы кто не сказал: как же ты говоришь о скорби и радости? как могут быть совместны пути те и другие? — он прибавил: с радостию Духа Святаго. Скорбь в них, как в телесных, а радость, как в духовных. Как же это? Обстоятельства скорбны, а то, что производят они, не таково, ибо Дух не попускает сего. Вас, говорит апостол, огорчали и преследовали, но Дух не оставлял вас и тогда, и как три отрока орошаемы были в огне, так и вы в скорбях. Как там орошение было действием не естества огня, но прохлаждающего Духа, так и здесь не естество скорби производит радость, но Дух, орошающий и чрез пещь искушений приводящий к прохладе и покою».

ДЕЯТЕЛИ ВНУТРЕННЕЙ ЖИЗНИ

Делом веры объемлется отношение к Богу, трудом любви определяется отношение к братиям христианам, терпением упования очерчивается личная участь каждого верующего здешней жизни, с прозрением в будущую. Дело веры исполняет жизни, сил и готовности действовать; труд любви открывает поприще для живого и многоплодного действования; терпение упования завершает и венчает труды и есть нечто высшее и отрешеннейшее. Терпение богоугодное труднее благоугодного действования, но зато оно чрез конечное испытание вводит вслед Господа, в окончательное совершенство и прославление (см. 1Пет.4:14).

В этих трех проявляют себя корень, ствол и колос новой жизни в Господе Иисусе Христе. Вера приемлет благодать и есть засеменение жизни христианской, пересаждение чрез Христа Спасителя в Бога, врощение в Него. Отсюда исходит любовь как отражение Божией любви в сердце человека, или ответ сердца человеческого на почувствованную любовь к нему Бога, души и каждого христианина, и всего тела Церкви Христовой. Упование ведает, что будущее принадлежит Господу Христу и Святой Церкви Его. Оно как бы уже переселяется туда и там живет не воззрением только, но и чувством, в уверенности, что преславна та духовная жизнь, которая, исходя от прославленного Господа, качествует ныне в членах Его только внутренно, но в свое время преславно раскроется и вовне и проникнет собою все; нынешние же противности ей — плоть, мир и диавол устранены будут со сцены жизни новым явлением Господа, когда и все сущее перечищено будет огнем. Таковы деятели внутренней жизни во Христе.

ОБРАЗ И ПОДОБИЕ БОЖИЕ

Образ и подобие Божие относятся не к телу, а к душе. Образ Божий состоит в естестве души, а подобие — в свободно приобретаемых ею богоподобных качествах. То, что душа наша невещественна, проста, духовна, бессмертна и разумно-свободна, — это относится к образу Божию, а когда она должным употреблением разума и свободы познает истину и станет искренно содержать ее, сердце же украсит всякими добродетелями, как-то: кротостью, милосердием, воздержанием, миролюбием, терпением и тому подобным, — тогда эти качества составят в ней подобие Богу. Отпечатленное благодатию на образе подобие обнимает все наше внутреннее: и мысли, и расположения, и чувства, и соделывает богоподобными и ум, и волю, и сердце.

Ум богоподобен, когда он ясно ведает Символ веры и все, заключающееся в нем, содержит нелицемерно. Апостол Павел говорит о себе и о всех апостолах: мы ум Христов имамы (1Кор.2:16). Этот ум Христов они не удержали в себе одних, а передали его Церкви и верующим в слове живом и Писании. Святая же Церковь собрала его весь воедино и изложила кратко в Символе веры. Стало быть, кто верует искренно, твердо содержит все, чему учит Символ веры, тот имеет ум Христов, или у того ум подобен уму Христову, богоподобен.

Деятельная сила человека бывает богоподобна, когда она украшается всеми добродетелями, какие указаны Господом в учении о блаженствах. Что это так, о том свидетельствует святой апостол Павел. Сказав, что нам надобно облещись в нового человека, обновленного по образу Создавшего, он поясняет потом, в какой это образ следует облещись: облецытеся, говорит, во утробы щедрот, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение (Кол.3:12), облекитесь в то, чтобы прощать, если кто имеет что на другого, чтобы водворять в себе мир и все творить с чистым побуждением во имя Господа Иисуса и во славу Божию. А это то же самое, что содержится и в учении о блаженствах. Сердце становится богоподобным, когда оно отрешается от всех привязанностей земных и прилепляется к предметам духовным и небесным. Об этом отрешении апостол заповедует так: надобно, говорит он, нам жить так, чтобы имеющие жен были как бы не имеющие; плачущие, как не плачущие; радующиеся, как бы не радующиеся, куплю деющие, как ничего не требующие (1Кор.7:29-30), то есть надо так настроиться, чтобы все, бывающее в мире, было чуждо нам, проходило мимо и около нас, не возмущая и не касаясь нашего внутреннего. О прилеплении же к предметам духовным и божественным он говорит так: вышних ищите, горняя мудрствуйте, а не земная; умросте бо, и живот ваш сокровен есть со Христом в Бозе (Кол.3:1-3).

Вот что такое образ Божий и что такое подобие! Вот как восстановляются они в нас и что такое они в виде восстановленном! Теперь возьми всякий и рассмотри себя, свои действия и свойства и сличи с тем образом и подобием, которые должны отпечатлеваться в нас. Что есть — благодарите за то Господа, а чего нет, то постарайтесь приобресть, прося у Господа себе помощи на то. Если образ, восстановленный во святом крещении, опять омрачен и поврежден смертными грехами, надо обновить его в покаянии. Если цел образ — смотрите, есть ли подобие. Прочитайте Символ веры и поразмыслите: знаете ли все, что там содержится, и так ли знаете, как должно знать. Если не все знаете — дополните; если о чем не так думаете — изгоните богопротивные мысли и возьмите мысли Божий. Возьмите потом учение о блаженствах и смотрите, все ли те добродетели есть в вас, которые там заповедуются. Какие есть — те храните и укрепляйте; каких нет — позаботьтесь приобресть. Возьмите сердце свое и смотрите, где его сокровище, где оно живет и в чем поставляет свое благо. Если увидите, что ему еже жити — Христос, и еже умрети — приобретение есть (Флп.1:21), благодарите Господа, а если увидите, что оно все опутано земными пристрастиями, начинайте понемногу отрешать его от них, поспешая, однако ж, этим, чтобы смерть не застала: кто привязан к земле, тому тяжело умирать.

НЕДЕЛЯ СЫРОПУСТНАЯ

Настоящая неделя называется сыропустною; она посвящена воспоминанию падения прародителей наших — и какие жалобные сетования Святая Церковь влагает в уста изгнанных из рая и сидевших прямо против него праотцев наших! Так живо было тогда чувство потери: рай был в виду, и из него, может быть, доносилось благоухание цветов и дерев, напоминавших о блаженной жизни, которую так недавно вкушали они в невинности. Нельзя было не сетовать праотцам нашим!

Но то было сетование не одних Адама и Евы: то сетовала падшая природа человеческая, все силы души и все части тела издавали плач. Прародители передавали его только словом вместе с ними сетовавшей твари и всему будущему их потомству. С той минуты сетование, плач и грусть сроднились с природою человеческою и стали составлять основной тон наших сердечных чувствований и расположений. И кто из потомков первозданного, наследников падшей природы человеческой, не засвидетельствует этого своим собственным опытом?

В самом деле, мы любим повеселиться, но что значит, что после самого полного веселия душа погружается в грусть, забывая о всех утехах, от которых перед тем она и не помнила себя? Не то ли, что из глубины существа нашего дается знать душе, как ничтожны все эти увеселения сравнительно с тем блаженством, которое потеряно с потерею рая? Мы готовы радоваться с радующимися, но как бы ни были разнообразны и значительны предметы радостей человеческих, они не оставляют в нас глубокого следа и забываются скоро. Но если увидим мать, плачущую над умершим сыном, единственною своею опорою, или жену, раздирающуюся над могилою любимого мужа, скорбь глубоко прорезывает душу, слова и образ сетующих остаются неизгладимыми в памяти нашей. Не значит ли это, что скорбь ближе и сроднее нам, нежели радость? Вы слышите пение или музыку: приятно, конечно, отзываются в душе и веселые тоны, но они скользят только по поверхности ее, не оставляя заметного в ней следа, между тем как тоны грустные погружают душу в себя и надолго остаются памятными ей. Спросите путешественника, что оставило в нем более глубокое впечатление, и он ответит вам, что из множества им виденного выдаются у него в голове из-за других преимущественно такие предметы и места, которые погружали его в грустную задумчивость.

Этих примеров, кажется, достаточно в пояснение той мысли, что основное чувство нашего сердца есть грусть. Это значит то, что природа наша плачет о потерянном рае, и как бы мы ни покушались заглушать этот плач, он слышится в глубине сердца наперекор всем одуряющим веселостям и внятно говорит человеку: «перестань веселиться в самозабвении; ты, падший, много потерял: поищи лучше, нет ли где-нибудь способа воротить потерянное».

УМЯГЧЕНИЕ СЕРДЦА

У естествоиспытателей есть прибор, состоящий из вогнутой большой тарелки, которая, принимая лучи теплоты, собирает их в одну точку и зажигает таким образом вещество, какое будет подставлено. Нечто подобное можно сделать и над сердцем. Соберем на своде ума нашего все поразительные истины, какие представляет нам святая вера, и наведем их на сердце. Теснимое и проникаемое ими со всех сторон, оно, может быть, уступит силе их, умягчится, расплавится, породит пары воздыханий и загорится огнем сокрушения.

Истины, могущие умягчить сердце, всякому известны, их стоит только припомнить. Возьмем первые, какие придут на мысль: беспредельная любовь Творца и Промыслителя нашего оскорблена грехом, обеты крещения нарушены, грехами мы второе (потом. — Ред.) распинаем Господа и Спасителя нашего, предаем Его подобно Иуде, заушаем, оплевываем, ругаемся над Ним; через грех теряем все высокие преимущества христианские, и не только христианские, но и человеческие, и уподобляем себя скотам. К тому ж еще — не нынче, завтра — смерть, а там суд, которого, не покаявшись, нет возможности переменить. Еще: может быть, мы, как бесплодная смоковница, оставлены только на это время покаяния, в ожидании, что принесем добрый плод, если же нет, то будем посечены. Эти и подобные им поражающие мысли собирайте в душе в один фокус и бейте ими свое сердце. Особенно делайте это во время молитвы. Одного только не забывайте: не верьте своему сердцу. Оно лукаво и есть первый наш изменник. Его надо взять в руки и без жалости жать и бить, как жмут и колотят белье, которое моют; его надо бить за то, что оно, как жадная губка, впивало в себя всякую встретившуюся нечистоту, и жать для того, чтобы выжать из него эту нечистоту.

Когда же умягчится сердце, тогда легко совладать с ним; тогда оно готово бывает на все и становится гибким, что твой шелк; тогда что ни скажи ему — все сделает. Скажи ему: «плачь» — заплачет; скажи: «исповедуй грехи» — исповедует; скажи ему: «перестань грешить!» — оно ответит: «перестану, перестану». Тогда остается еще одно только сделать над ним: навесть на него зеркало слова Божия или Божественных заповедей и заставить его смотреться в нем. Оно тотчас отразится в этом зеркале со всеми своими пятнами, морщинами и ранами, со всеми то есть грехами, большими и малыми; тут оно увидит и гордость, и спесь, и блуд, и тщеславие, и щегольство, и сластолюбие, и обиды, и гнев, и зависть, — словом, все, чем грешно оно перед Богом. Тогда спросите его: «ты ли это?» — и оно охотно ответит вам: «да, это я, я, несчастное», а в другое время оно спрячется и укажет на другого. Говорите ему: «это ты наделало? это ты во всем виновато?» — и оно ответит: «да, все я наделало и еще добровольно, и потому кругом виновато», а в другое время от него и слова не услышишь. Говорите ему: «ты безответно?» оно скажет: «да, безответно (не имеет оправдания. — Ред.)», а в другое время наговорит вам кучу оправданий и извинений. Прибавьте ему под конец: «слушай же, припади к стопам милосердого Бога, умоляй Его о помиловании, плачь и сокрушайся, исповедуй все грехи свои и положи твердое намерение не поблажать более страстям своим, не грешить и не оскорблять тем Господа своего!» — и все это оно исполнит, как послушное дитя, а в другое время ему хоть и не говори.

Вот как дорого умягчение сердца! Оно одно может заменить все правила и все руководства в деле покаяния. Умягчите сердце, сокрушите его, и тогда оно само научит вас всему. Как несчастный, попавший в тюрьму, является изобретательным, чтоб облегчить свою участь или вымолить себе прощение, в таком точно положении увидит себя и сердце сокрушенное, ибо оно тогда будет в тесноте, как пойманный и уличенный преступник. И как же начнет оно тогда хлопотать о том, чтобы как-нибудь облегчить свою участь и избежать грозящей беды! С какою радостию ухватится оно за способы, предлагаемые Церковию, к которым без того и веревкой бы его не притащить, — и ухватится тем радостнее, что они немногосложны: переузнай все грешные дела, слова, мысли, чувства и расположения свои, поди и исповедуй их отцу твоему духовному — и будешь непорочен, и выйдешь из бани покаяния чист, как волна (шерсть. — Ред.), и бел, как снег. Вот и все! Видите, как немного, а плод-то каков! Таков, что и описать нельзя, ибо того, кто так поступает, Господь не сочтет уже недостойным вселения Своего, но приидет к нему, по обещанию, и обитель сотворит у него со Отцем и Святым Духом чрез причащение Плоти и Крови Своей. Вот вам и Царствие, о котором мы молимся ежедневно! Вот и все, чего мы так ищем и добиваемся с таким трудом!

ДЕТИ В ХРАМЕ БОЖИЕМ

Трудно найти хоть мало-мальски основательную причину, которою можно было бы оправдать отказ детям в посещении храма Божия. Иные говорят, что высота действий веры выше понятий дитяти, но кто ж не знает того, что таинства веры приемлются сердцем? Если есть сердце у детей, то, значит, есть и приятелище веры. Да, есть, и еще какое! Такое, которое нам, совершеннолетним, ставится в образец: аще не будете яко дети, не внидете в Царствие Божие, сказал Сам Спаситель (Мф.18:3). Прибавьте к этому, что атмосфера храма, в котором вместе со всеми его священнодействиями осимволена вся вера наша, — атмосфера эта чиста, небесна, божественна. Кто же способнее дышать и оживляться этим воздухом? Мы ли, избитые падениями, израненные страстями, омраченные суетой, или эти невинные души? Не возбраняйте же детям приходить в храм Божий: они тут в настоящей своей сфере.

С другой стороны, как всякая другая жизнь возбуждается, развивается и зреет невидимо, сокровенно, неуловимо для наблюдения, так и жизнь духовная зарождается и спеет тайными путями, глубже нашего сознания. В семени, брошенном в недра земли, спит росток: скажите, как возбуждается он к жизни? Укажите этих сокровенных возбудителей и пути, которыми проникают они к сердцу семени. Тут участвуют и солнце с своею теплотою, и земля с своею влажностью, но главные ли они деятели или только проводники других деятелей — никто не может сказать этого определительно. Вот и мы дышим, и дыханием, в связи с другими условиями, поддерживаем в себе огонь жизни: кажется, тут ничего нет особенного, кроме механического движения груди, входа и выхода воздуха, а между тем, под этим видимым совершается невидимо для нас втечение высших живительных стихий из атмосферы, которые, проходя к исходищам (источникам. — Ред.) жизни нашей, освежают, питают и усиливают ее. Такими же невидимыми наитиями возбуждается, развивается и зреет в нас жизнь духовная. Не приходит, говорит Господь, Царствие Божие с усмотрением (Лк.17:20). Неведомо как то объемлет душу веяние любви Божией, то освежает ее дыхание благоговейного страха Божия, как дыхание утренней прохлады, то оживляет движение теплоты сердечной — и при сих только действиях мы и живем духом. Напрасно, стало быть, и в этом отношении хотят ограничить все ведением. Нет, для образования и укрепления жизни духовной — одно условие: держать ее непрестанно под влиянием действий, в которых сокрыты Божественные силы, чтобы пользоваться притечением их и наитием. Где же все это? В храме Божием. Не воспрещайте же детям приходить в него.

Понимание святой веры и ее действий должно прийти после, как цвет по образовании ствола, чтобы принести потом зрелый плод сознательного благочестия. Но ясные понятия о предметах веры только тогда благотворны, когда по образовании своем в душе они найдут на деле уже готовую благочестную жизнь, ибо тогда они освещают ее сознанием и тем еще более делают ее прочною и несокрушимою. Но что в этих понятиях, когда они застанут уже образовавшуюся и окрепшую в привычках жизнь, совершенно противоположную им! Это будет пустоцвет, не могущий дать плода. Когда понятия в разладе с чувствами, их встречают недоверием, колеблют сомнением и изгоняют отрицанием. Этого ли хотите вы от детей ваших? Если нет, то приводите их в храм Божий, где так благодатно размягчается почва сердца для приятия всего, елика суть честна, елика доброхвальна. Верите ли вы тому, что потребность благочестия жива и сильна у детей, хоть и не осмыслена и не введена в формы? Если верите, то не заглушайте этого ростка духовноспасительной жизни допущением или учреждением для детей такого порядка жизни и занятий, который отдалял бы их от Церкви и отчуждал от нее. Если допустите это, то станете убивать душу прежде, чем она достигнет возраста, в котором сама может не бояться за себя и не страшиться убивающих тело.

КАК СТОЯТЬ В ХРАМЕ БОЖИЕМ

Можно всегда ходить в храм Божий, но не на похвалу, а на осуждение себе; можно ходить каждый день и не получать от того никакой пользы духовной. Что же надобно делать, дабы избежать этого?

Все, относящееся сюда, можно совместить в следующих правилах. С первым ударом колокола надо бросить всякое дело и готовить душу свою к церковной молитве прочитыванием или Царю небесный, или Богородице Дево, радуйся, или Отче наш, или другой какой-нибудь молитвы. Подходя к храму, надо оставить у порога его все заботы и попечения о делах, чего бы они ни касались, чтобы с невозмущенною мыслью войти внутрь его. Вступая в церковь, надо облечься, как одеждою, благоговением, памятуя — к Кому приходим и к Кому намерены обратиться в молитве. В храме, заняв место, уже не переменять его без особенной надобности, но, собрав мысли, стать умом пред лицем Господа вездесущего, принося Ему благоговейное поклонение телом и духом в сердце сокрушенном и смиренном; после сего надо с мыслию неразвлеченною следить за всем, что действуется, поется и читается в церкви, — и так до самого конца службы. Поступая так, не будем скучать в церкви, озираться туда и сюда, заводить разговоры и желать, чтобы поскорее кончилась служба, ибо тогда, переходя от одного молитвенного чувства и помышления к другому, мы будем походить на тех, кои в саду благоуханном переходят от одной группы цветов к другой. Вследствие сего духовная теплота, плод внимательной молитвы, исполнит сердце наше невыразимою сладостью, которая не даст заметить телесного в стоянии труда и сделает всякую службу, как бы она ни была продолжительна, краткою. Тот же, кто остается невнимательным к тому, что совершается в церкви, и мечтает о пустых вещах или житейских делах, — и делам своим не помогает этим, и время молитвенное губит по-пустому, и сам себя расстраивает, и плода молитвенного, который, так сказать, сам дается в руки, себя лишает.

ПОХОТНАЯ СТРАСТЬ

Надобно различать проявления незаконности в страсти похотной. Плотские движения естественны в теле, и в них нет греха. Грех в том, как относится к ним человек с своею свободою и совестию. Кто услаждается этими движениями, произвольно возбуждает их и готов удовлетворять им, тот похотствует. Кто частым удовлетворением этой похоти образует в себе склонность к услаждениям ее, тот болезнует похотною страстию, которая тяготит, томит и мучит его тирански. В этом состоянии она овладевает всем человеком, и он начинает проводить жизнь свою только среди таких порядков, которые могут питать и услаждать ее. Ради сласти, доставляемой удовлетворением этой страсти, она называется сладострастием. По разрушительным действиям своим на душу и тело страсть эта у апостола именуется похотию злою (Кол.3:5), а по унижению ею разумного существа — страстию безчестия (Рим.1:26).

ДУХОВНАЯ РАДОСТЬ

Кто вкусил блага, принесенные Господом на землю: свет ведения, свободу от уз греха и силу на добро, исцеление ран сердца и сыновство Богу, — тот постоянно пребывает в небесной, непритворной радости.

Радость эта не есть минутное, случайное, принужденное увлечение сердца, а есть отражение постоянно-радостного состояния всего существа, преимущественно из отношения к Богу и восприятия от Него помянутых благ.

Можно насильно напрягать свое сердце на радость, но эта радость будет извергаема из него тотчас, как палка, вертикально погружаемая в воду.

Можно на минуту обмануть сердце представлением ему мнимых благ, но это будет не обрадование, а опьянение, обыкновенно кончающееся еще большим томлением. Блюдитесь, и не обманетесь.

Можно встречать много светов, светов суемудрия, которые не суть светы ведения, а блудящие огоньки, подобные тем, кои почти всегда вьются над трупом мертвеца. Смотрите, и не обманывайтесь.

Есть люди, которые думают, что расширяют круг свободы в неограничении своих желаний, но которые на самом деле походят на обезьян, самовольно запутывающих себя в сети. Не увлекайтесь их примером.

Мало ли мир предлагал утех под видом целения ран сердечных, но эти мнимые целения еще больше томят и разъедают раны, как миражи водные в пустыне или соленая вода, разжигающая жажду. Отчуждайте себя от них.

И князь мира, дышащий злобою на нас, всегда обращается к нам с сладкою, будто отеческою речью, до поры до времени предлагая довольство и покой. Отриньте обаяния и сего льстеца, обаявающего нас.

Нет другой радости в мире, кроме радости в Господе нашем Иисусе Христе!

ЧТЕНИЕ ЕВАНГЕЛИЯ В ПЕРВЫЕ ТРИ ДНЯ СТРАСТНОЙ СЕДМИЦЫ

Что значит чтение всех Евангелий в первые три дня Страстной седмицы? Это есть повторение завещания, данного нам Господом нашим Иисусом Христом. Умерши за нас, Он оставил завещание всем имевшим уверовать в Него — завещание, написанное и подписанное кровию Его. Всякий, приходящий ко Господу, верою вступает с Ним в завет и обязывается исполнять оставленное Им завещание, изображенное в Евангелиях. В четверг совершаются «страсти»; в пятницу предлагается чествованию нашему изображение Господа по снятии Его со креста, измученного, изъязвленного. Первая мысль всякого приходящего к целованию плащаницы должна быть мысль о завете, утвержденном смертию Господа. Истощенным Своим видом и язвами Он напоминает каждому из нас: «Помните ли и исполняете ли завещание Мое, которое обязались вы исполнять, вступая в завет со Мною?» Вот для того-то, чтоб обновить в памяти каждого всю картину обязательств, завещанных Господом, чтобы открыть возможность всякому христианину добросовестно ответить пред плащаницею: «Да, Господи, помню завет Твой и знаю завещание», — Святая Церковь и постановила прочитывать пред страданиями Господними все Евангелия.

Но что в том, что помним и знаем? Это лишь послужит к нашему обличению. Понудим немного душу свою — не возревнует ли она приложить к знанию и дело? Времени мало? Нет, не мало. И в одну минуту можно все поправить. Сделаем же вот что: проверим свою жизнь по предложенному начертанию и все, что найдем неисправным, омоем слезами покаяния, положим твердое намерение быть исправными в тех частях, в которых доселе были неисправны. Страждущий за нас на кресте Господь и намерение примет как самое дело, лишь бы оно было искренно и сопровождалось готовностию устоять в нем до положения живота. Обрадуем хоть этим Господа в дни воспоминания Его страданий. В Ветхом Завете было время, когда вслух всего народа прочитывались книги закона с клятвами непокорным и благословениями покорным, и весь народ ответствовал: вся, елика рече Господь, сотворим и послушаем. Вот же Господь с креста Сам повторяет нам завет Свой: отверзем слух сердца, сложим по писаному свои чувства и расположения, и скажем: «будем, Господи, будем соблюдать все, заповеданное Тобою, хоть бы нам пришлось ради того быть поруганными и даже осужденными на смерть!..»

ВОПРОС И ОТВЕТ

Вопрошал некогда один законник Господа: что сотворив, живот вечный наследую? (Лк.10:25) — и вопрошал он, как бы искушая Его, как бы любопытствуя только, что скажет Учитель, потому что сам знал, какой дать ответ на это.

Но можно вопрошать о пути ко спасению и не из пустого любопытства, а по искреннему желанию получить на него ответ, или неведомый, или забытый, — вопрошать по кровной нужде, потому что душа болит и сердце томится недоумением, что сотворив, живот вечный наследуем?

Такое томительное недоумение тем естественнее, чем неопределеннее сфера мыслей, окружающая вопрошающих, и чем более разномыслия встречают они в писаниях и речах человеческих. Не в таком ли положении и мы находимся ныне? Осмотритесь кругом, и увидите, что и те, кои от нас, не одно говорят. Один, например, говорит: молись — и спасет Господь; другой: плачь, сокрушайся — и Бог помилует; третий: твори милостыню — и она покроет множество грехов; тот: постись и учащай в храм Божий, а этот: брось все и уходи в пустыню. Вот сколько разных ответов от тех, которые от нас и наши! Да это все еще истины, все спасительные правила, с которыми неизбежно встретишься на пути спасения, хоть они и не обнимают его вполне.

Что же касается до тех, которые хоть и считают себя сущими от нас, но перестали уже быть нашими, которые увлеклись духом века и суемудрия, которые, присвоив себе несколько здравых понятий, заимствованных из христианства, и возмечтав о себе, оставили нас и отделились сердцем от Христа, хоть и исповедуют еще Его языком, то между ними еще более самого грустного, болезненного разномыслия, уклонившегося от пути истины и блуждающего на распутиях лжи. Послушайте или прочитайте, как иные умствуют о порядке вещей, которому, по мнению их, надлежало бы быть вместо того, который есть теперь. О спасении души и помину нет у них; блаженство вечное, если и допускается, то считается уже как бы обладаемым, по каким-то правам человечества, и вся забота их обращена на то, как бы в придачу к тому усладить и земную жизнь, превратив ее из горестной в райскую. В этом духе один возглашает: не верю ничему, кроме ума своего; следуй влечениям природы своей, будь независим, живи в свое удовольствие, не позволяй чужой руке распоряжаться тобою — и будешь счастлив. Другой проповедует: где не распложают общественных увеселений, театров, концертов и тому подобное — там и жизнь не жизнь. Там слышится: прямою дорогою идти нельзя, нужно уменье жить, уменье так вести дела, чтоб не выпускать из виду своих интересов и не дать другим подметить своих планов, намерений и чувств, — это у них называется благоразумием. Здесь говорят, что если не защищать своей чести и достоинства, то пропадешь. Замечаете ли, какое все это мрачное мудрование? И однако ж оно составляет, можно сказать, основание обычаев света; его можно встретить свободно разгуливающим и в простой беседе, и в большом собрании, и в книгах печатных. Вообразите же теперь, что должно произойти в уме и сердце вашего знакомого, а иногда, может быть, вашей дочери и вашего сына, когда в одном, другом, третьем месте встретят их подобные речи, когда в одной книге они вычитывают такие мысли, а в другой и третьей еще хуже, — и это не один день или месяц, а целые годы, — когда притом они видят вокруг себя обычаи, пропитанные тем же духом, и в своем сердце, искушаемом соблазнами, усматривают возникающие прихотливые помыслы, которые колеблют доброе настроение, — вообразите, что все эти разносторонние впечатления за один раз соберутся в юную, да хоть бы и не в юную душу, — что тогда должно восчувствовать сердце, еще не забывшее Господа и дорожащее словом истины, исшедшим из уст Божественных? Не восплачется ли оно воплем, подобным воплю начинавшего утопать апостола Петра: «Господи, спаси меня, погибаю! Господи, что сотворю, да спасуся?» Отцы и матери! слышите ли вы этот вопль?..

Да, — если когда, то особенно ныне естественно вопрошать о пути ко спасению. Если бы теперь стал среди нас Господь, то все ищущие истинного добра и видящие, как нынешний дух, нынешние учения, нынешние порядки разноречат друг с другом, в один голос возопили бы к Господу: «Господи, что сотворим, да живот вечный наследуем? Что сотворим, да спасемся?»

Господь повелел тогда иудею искать на вопрос ответа в законе: в законе, сказал Он, что писано, како чтеши? (Лк.10:26) Теперь Он, без сомнения, повелел бы обратиться к Евангелию, к новозаветному учению или к Церкви Своей и спросил бы всякого, обращающегося к Нему: как разумеешь то, что здесь содержится? Обратив внимание иудея на закон, Господь, очевидно, хотел этим сказать ему: нечего тебе и спрашивать Меня, путь спасения прописан в законе: твори так и спасешься. Точно так должно сказать и христианам, которые колеблются навеянными на них недоумениями: нечего вам спрашивать! Единственный путь ко спасению есть христианство. Будьте истинными христианами — и спасетесь. На то и Церковь Святая, на то и догматы, и заповеди, и святые таинства, посты, бдения, молитвы, освящения, — все это, все содержимое и внушаемое Церковию и есть верный путь ко спасению. Что ж мы должны творить? Свято чтить и неуклонно ходить во всех учениях, уставах и постановлениях Церкви, не слушая никаких умствований новомодной философии, которая стремится все разорять, ничего не созидая.

ОТСТУПЛЕНИЕ В ПОСЛЕДНИЕ ДНИ МИРА

Да никтоже, пишет апостол Павел к солунянам, вас прельстит ни по единому же образу: яко аще не приидет отступление прежде (2Сол.2:3).

О каком это «отступлении» говорит святой апостол, предостерегая в лице солунян всех верующих? Все древние толковники полагают, что «отступление» употреблено здесь вместо «отступник» и означает самого антихриста. Такого мнения держался святой Златоуст, Феодорит и многие другие, а Экумений прибавляет только в виде догадки: «или отступлением называет он удаление от Бога, самое дело, а не лицо».

Инославные западные толкователи разумеют не лицо, а особое явление в жизни человечества, но не всякий одно и то же. Ближе, конечно, к истине те, которые, подобно Экумению, разумеют отступление от Бога, от веры и истины, о котором поминается и в других местах Писания. Так как слово это не пояснено здесь каким-нибудь прибавочным термином, то смысл его следует определять течением речи. Следующие за ними слова: человек беззакония, превозносяйся паче всякаго бога и прочее (2Сол.2:3-4) дают разуметь, что и отступление будет в том же роде, совершится то есть в области религиозно-нравственной. Следовательно, видеть в этом отступлении что-либо политическое — значит уклоняться от того, что хотел сказать святой Павел. Отпадение папы с своими последователями от истинной Церкви, а потом еще глубшее отпадение Лютера и Кальвина от истины, чрез отпадение от папской отпадшей церкви, хотя совершилось в области религиозной, но поелику у Апостола с отступлением тесно связано явление антихриста, а его нет, то под ним не следует разуметь и этих событий.

Апостол, очевидно, говорит о том отступлении, которое совершится в последние дни, пред вторым пришествием Господа. Об этом поминает он и в других посланиях. В первом послании к Тимофею он пишет: Дух, же явственне глаголет, яко в последняя времена отступят нецыи от веры, внемлюще духовом лестчим и учением бесовским (1Тим.4:1. Похоже на это у него же — 2Тим.3:1 и у святого Петра — 2Пет.3:1). Святой Иуда свидетельствует, что все апостолы говорили об этом одинаково: поминайте глаголы преждереченныя от апостол Господа нашего Иисуса Христа, яко в последнее время будут ругатели, по своих похотех ходяще и нечестиих. Сии суть отделяюще себе от единости веры (Иуд.1:17-19). Сам Господь предрекал, что при конце мира многие лжепророки возстанут и прельстят многих, и что за умножение беззакония изсякнет любы многих (Мф.24:11-12), так что, когда приидет Он, обрящет ли веру на земли (Лк.18:8).

По этим удостоверениям рисуется пред нами очень неутешительная картина нравственно-религиозного состояния людей в последнее время. Евангелие будет всем известно, но одна часть пребудет в неверии ему, другая, наибольшая, будет еретичествовать, следуя не богопреданному учению, а построевая себе свою веру своим измышлением, хоть и на основании слов Писания. Этим самоизмышленным верам и конца не будет. Начало им положил папа, продолжили его дело Лютер с Кальвином, положенное же сими последними в основу свое личное постижение веры из одного Писания дало сильный толчок измышлениям вер. Их и теперь уже много, а будет еще больше. Что ни царство, то свое исповедание, а там — что ни область, а далее — что ни город, а под конец, может быть, что ни голова, то свое исповедание. Где сами себе строят веру, а не принимают богопреданную, там иначе и быть нельзя. И все такие будут присвоять себе имя христиан. Будет часть и содержащих истинную веру, как она предана святыми апостолами и хранится в Церкви Православной, но и из этих не малая часть будет только по имени православными, в сердце же не будут иметь того строя, какой требуется верою, ибо возлюбят нынешний век. Вот какая широкая ожидается область отступления! Имя христианское хоть и будет слышаться повсюду и повсюду будут видны храмы и чины церковные, но все это только видимость, внутри же полное отступление. На этой-то почве народится антихрист и вырастет в том же духе видимости, без существа дела. Потом, отдавшись сатане, он явно отступит от веры и, вооруженный его обольстительными кознями, всех, несодержащих христианство во истине, увлечет к явному отступлению от Христа Господа, заставив себя самого почитать за Бога. Не увлекутся избранные, но он будет иметь покушение прельстить и их, если возможно, а чтоб этого не случилось, то прекратятся те дни злые. Явится Господь и упразднит антихриста и все дело его явлением пришествия Своего.

ГЛАВНЕЙШИЕ СТУПЕНИ УМНОГО ВОСХОЖДЕНИЯ К БОГУ

Первая ступень умного восхождения к Богу есть обращение от греха к добродетели. Человек-грешник о Боге не помнит и о спасении души своей не заботится, а живет как живется, удовлетворяя своим страстям и склонностям без всяких ограничений, лишь бы только это не расстраивало взаимных его отношений к другим. Очевидно, куда может привести человека такой путь. Но грешник в беспечности и нерадении не зрит того, а между тем Господь бдит над ним. И бывает, что или ангел-хранитель в сердце, или слово Божие чрез слух открывает очам его бездну, в которую он стремится. Когда грешник восприимет в чувство опасность своего положения и возжелает избавиться от готовящейся ему пагубы, тогда полагает он в сердце своем твердое намерение отстать от прежних худых дел и обычаев и начать жить по заповедям Божиим. Эта перемена жизни на лучшее, или обращение от греха к добродетели, и есть первая ступень восхождения к Богу. Того, кто вступил на эту ступень, вы видите занятым с напряжением сил своих одним доброделанием. Нет его ни на гуляньях, ни в театре, ни на балах, — нигде, где потешают страсти и чрез то служат не Богу, а кому-то другому. Он всегда за делом: или по должности, или в трудах семейных, или в делах благочестия и благотворения, ходит в храмы Божии, как только есть возможность, и соблюдает все уставы Церкви, помогает всячески нуждающимся, дела свои ведет добросовестно, когда нужно терпеть — терпит и за себя, и за других, сам бывает со всеми мирен и других мирит, отличается постоянством и степенностью, не болтает попусту, не бранится, мало спит, мало ест и прочее. Вот это первая ступень.

Вторая есть обращение от внешнего доброделания к возбуждению и блюдению добрых чувств и расположений. Чувства эти не всегда бывают исправны, даже при видимой исправности, и потому губят большую часть наших добрых дел. Например, бывать в церкви — дело богоугодное, но к этому делу может привиться тщеславие и сделать его небогоугодным. Можно с удовольствием стоять в церкви, но для того, чтобы глазеть на то или другое или чесать слух, по выражению апостола. То же может случиться и со всяким добрым делом. Можно подавать милостыню и поститься, да видимы будем; можно много трудиться для других — из корысти или человекоугодия; можно уединяться или терпеть — из презорства: знать, дескать, никого не хочу! Можно быть усиленно деятельным — из зависти; можно держаться на службе и исправно служить — из-за каких-нибудь нечистых видов; так что если проверить всю сумму наших добрых дел и строго обсудить чувства, с какими они были совершаемы, то может оказаться, что они — ничто, ибо уничтожаются недобротою чувств, сокрытых под ними. А ведь это жаль. Так вот и надобно смотреть, чтобы никакие дурные чувства и расположения не оскверняли наших добрых дел. Сначала, когда человек только что обратится от греха к добродетели, ему, можно сказать, еще некогда заняться своим внутренним: вся его забота обращена на то, чтобы отвыкнуть от худых дел и привыкнуть к добрым. Например, он не ходил в церковь, а проводил назначенное для того время в какой-нибудь утехе, — приходится отвыкать от этого худого обычая и привыкать к церкви; милостыню не подавал, а тратил деньги на какие-нибудь пустяки, — приходится отвыкать от этого и приучаться к милосердию; постов не соблюдал и ел много, сладко и скоромно, — приходится и здесь отвыкать, а привыкать к другому. Так и во всем. Таким образом, повторяю, когда обратившийся от греха только отвыкает еще от дел и обычаев греховных и привыкает к доброделанию, ему некогда следить за своими чувствами. Тут, однако ж, борьба его с самим собою дает высокую цену всякому его делу, хотя бы и проскользнуло какое-либо недоброе чувство. Но потом, когда он навыкнет доброделанию и установится в порядке добродетельной и благочестивой жизни, ему непременно нужно войти внутрь сердца своего и строго смотреть за своими чувствами. Прежде враг отвлекал его от добрых дел, когда были еще сильны греховные привычки; теперь же, когда он отвык от них и установился в добре, враг начнет неправыми чувствами уничтожать доброту дел. Вот и надобно обратиться внутрь и смотреть за своими чувствами. Это называется вниманием ума, трезвением, различением помыслов и очищением сердца. Все дело тут состоит в том, чтобы отгонять недобрые чувства и привлекать, возбуждать и укреплять добрые. С самого утра, говорит святой Диадох, стань у входа сердца и посекай главы исходящих оттуда злых помыслов, потому что какое бы дело ни пришлось нам делать, тотчас лезет из сердца худое помышление, чтоб осквернить его. Наш долг худое помышление отогнать, а доброе на место его воспроизвести и с этим добрым помышлением совершить дело. Чем бдительнее станете смотреть за своим сердцем и чем безжалостнее будете отсекать недобрые помышления и чувства, возникающие из него, тем скорее ослабите, заморите и истребите эти страстные помыслы. Они будут показываться все меньше и меньше, а наконец и совсем улягутся и перестанут беспокоить, а на место их укоренятся чувства добрые и святые. В сердце водворится тогда мир и невозмутимый покой. Это походит на то, как если стакан мутной воды поставить так, чтоб он не колебался, — нечистота все будет оседать вниз, и чем более она оседает, тем чище становится вода, а наконец и совсем очистится. Вот это очищение и чистота сердца чрез борьбу с помыслами и страстями и есть вторая ступень умного восхождения к Богу.

Третья ступень есть обращение от себя к Богу. Первые две ступени суть только приготовление к этому, но такие, что без них и ему быть нельзя, равно как и те две без этого последнего не приводят к цели. Начало его состоит в том, чтоб утвердиться в помышлении о присутствии Божием. Где бы ты ни был, что бы ты ни делал, сознавай, что всевидящее око Божие утверждено над твоим сердцем и проникает его. Это настроение внутрь нас приходит само собою по умиротворении помыслов на второй ступени и очищении сердца от страстей. Блажени чистии сердцем, говорит Господь, яко тии Бога узрят (Мф.5:8). Но не в одном зрении, не в холодном как бы предстоянии Богу существо этой степени. Это только преддверие, а самое дело состоит в том, чтобы устремляться сердцем к Богу, забыв все и в себе, и вокруг себя, исчезать в Боге, или восхищаться к Нему. Святые отцы называют это «исступлением», то есть выступлением из обыкновенного периода жизни и погружением в Бога, по-гречески «экстазис». Об одном старце говорили, что он помнил себя только до первой «славы», на три псалма, а потом погружался в богосозерцание, и таким образом умно, без слов молился Господу, стоя неподвижно. А другой старец вечером становился на молитву, обратясь лицом к востоку, воздевал руки свои, был восхищаем к Богу, и так оставался до тех пор, пока взошедшее солнце ударами лучей своих не сводило его с блаженной высоты. Но это уже высшее состояние. Обычное же проявление этой степени, в своих начатках, есть горение сердца, или возбуждение чувств при чтении, молитве, доброделании, дома и в церкви, за делом и на пути. Плод этого есть молитва. Вспадет чувство на сердце, человек входит сознанием внутрь и уже ничего не хочет иметь в мысли, кроме Бога. Если он в этом состоянии молится, то сытости не знает в поклонах и молитвенных воздыханиях к Богу. Горение сердца делает его до того блаженным, что, по уверению святого Макария Египетского, ему всегда хотелось бы оставаться в этом состоянии, если б можно. Кто начал приходить в такое состояние, тот вступил на третью ступень, то есть стал восходить от себя к Богу. Это предел восхождений, но такой, которому конца нет, ибо Бог бесконечен.

СОГЛАСИЕ ВНУТРЕННЕГО С ВНЕШНИМ

В делах благочестия и в трудах богоугодных нужно согласовать со внешним и внутреннее. Внешнее — это дела, совершаемые видимо для всех; внутреннее — это невидимое для других, но тем не менее ведомое совести и видимое Всевидящему настроение ума и сердца, образ мыслей, расположений и чувств. Одно внешнее — это листья без плода или цвет без завязи, пустоцвет; одно внутреннее, если только оно возможно, подобно силе паров, не сдерживаемых ничем и потому рассеивающихся в воздухе. Но то и другое вместе есть дерево благосеннолиственное, полное жизненных соков и обильное плодами. Таким образом, не молчанием только свидетельствуй свое непротивление вере, но и в мыслях не содержи ничего противного ей. Для этого должно поставить законом покорность ума определениям догматов, покорность воли заповедям Евангелия, покорность сердца отрешенным надеждам и чаянию благ в будущем. Много соблазнов уму от окружающего нас разномыслия и иномыслия и всеобщего порабощения суете; много соблазнов воли от окружающих нас примеров нехристианского жития в христианах; много соблазнов сердцу от рассыпанных пред ним удовольствий мира, которыми враг покушается затмить у сердца память о чаемом блаженстве в вечности и привязать его к земле. Бороться со всем этим особенно нужно ныне, когда суемудрие ума возрастает, злые обычаи расширяются. Не говорите: трудно одолеть себя и противостоять увлечению со стороны других, — мы не одни: близ Господь, Который сказал: дерзайте, яко Аз победих мир (Ин.16:33).

РАДОСТЬ ХРИСТИАНИНА

Всегда радуйтесь, говорит святой апостол Павел (1Фес.5:16), радостью о Господе и о Дусе Святе (Рим.14:17). Радость эта водворяется в сердце под влиянием живой веры, теплой любви и крепкого упования и бывает столь глубока, что никакие внешние беды не могут ее расстроить. В христианстве такая радость столько же естественна, сколько естественна радость у сына, снова принятого в объятия любви отцом, которого он прогневал, или у пленника и узника, ожидавшего смерти и казни и получившего свободу, или у должника, с которого сняты долговые обязательства, и вообще у человека, находившегося в последней крайности и вдруг неожиданно получившего полное счастие. Что у этих делается внешне, все то в высшем значении совершается у христианина в духе. Человек создан на радость, на жизнь райскую и потерял ее чрез грехопадение; теперь в Господе Иисусе Христе благодатию Святого Духа восстановляется он в первый свой чин. Хоть внешне он еще не в раю, но внутри уже получает райский строй, оттого и радуется. В житейском быту люди находятся в веселом расположении духа, когда нужды не тяготят, отношения с другими мирны, дела текут исправно и впереди не грозит никакая беда. У христиан грехи прощены, нравственные силы восстановлены благодатию, мир с Богом водворен, совесть блюдется чистою ко всем и ко всему, уверенность, что Господь хранит и сохранит его до конца непорочным, непоколебима, упование блаженства вечной жизни глубоко, — живя в такой радующей атмосфере, он не может не быть в постоянно отрадном состоянии духа.

Но существенная основа радости христианина есть обновление падшего естества. В возрождении полагается семя новой жизни, по образу воскресшего Господа. Начав с этого момента ходить в жизни обновленной, он более и более высвобождается из уз растления греховного и преисполняется чувством духовного здравия. Это чувство здравия почти то же, что чувство воскресения, — отсюда всегдашняя радость жизни о Господе. Из всего этого открывается, что радость христианина есть отражение его духовного состояния и есть посему непроизвольное чувство. Потому-то она и предписывается; предписывается то есть держать себя в таком состоянии духовном, которое приносит непрестанную радость, окружать себя такими убеждениями, которые навевают отраду в душу, не лишать себя вкушения всем предлагаемых духовных благ о Господе, которые не могут не веселить сердца, не чуждаться никогда трудов и подвигов, которые, хоть и узким путем, но ведут к вечной жизни. Апостол не того хочет, чтобы христианин какими-либо мечтами развивал в себе радость, а чтобы вступал делом в радующую область света и жизни. И сколько последняя неизбежна для истинного христианина, столько же радость неразлучна с истинным христианством; потому-то она многократно и предписывается словом Божиим (см. Флп.3:1; 4:4; Рим.12:12; 14:17; Иак.1:2). Когда внутри мир и радость, тогда внешние беды и скорби не влияют на христианина, так что только другие могут почитать его скорбящим, сам же в себе он присно радуется (См. 2Кол.6:10).

СОШЕСТВИЕ СВЯТОГО ДУХА

Сошествие Святого Духа есть первый вздох человечества Божественным Духом. Припомните пророчество Иезекииля о поле, полном костей человеческих. Помните, как по слову его совокуплялись кости с костями, как они покрывались потом жилами, плотию и кожею, но духа еще не было в них. И сказано было пророку: прорцы о Духе, — и прорекох, говорит (Иез.37:9-10), и все ожило. Это поле костей есть образ падшего человечества, которое в удалении от Бога не имело в себе жизни и было без духа, как говорит апостол. Но Господь не оставлял его и приготовлял к принятию оживления разнообразными промыслительными действиями. Ко времени явления Христа Спасителя оно, можно сказать, совсем было готово принять новую жизнь, походило на труп цельный, в котором кости совокуплены к костям и покрыты жилами, плотию и кожею, только духа не было в нем. В Евангелии говорится ясно, что время оживления его уже настало; оставалось немногое: не у бе Дух Свят, — отчего? — яко Иисус не у бе прославлен (Ин.7:39). Но вот Господь воскрес, вознесся на небеса в славе, Божественный Дух сошел, и человечество ожило, дохнув Им. Апостолы, или вся собравшаяся в сионской горнице Церковь была только устами, которыми приняло человечество это первое вдыхание Духа.

Принятый в дыхании воздух обыкновенно проходит в легкие, из большого канала все в более и более меньшие, пока дойдет до последних пределов. Таким образом, приемники живительных стихий воздуха суть легкие, а способ сообщения его живительности есть самое действие дыхания, совершающееся колебанием груди, или вдыхание и выдыхание. Так и по отношению к Духу Святому: дохнув однажды Божественным Духом, род человеческий дышит Им с тех пор непрестанно. Легкие, в которых это совершается, есть Святая Церковь; каналы в легких — это Божественные таинства ее и другие освятительные действия; колебание груди — это годовое движение всех священнодействий Церкви, например, Великий пост со всем чином своим, потом пятидесятидневные празднества, потом опять пост, и опять светлые дни, и так далее, точь-в-точь колебание груди. Так дышит Христова Церковь, или все и повсюду верующие христиане. А так как христианство — в человечестве, то все человечество и дышит в нем, хоть и не все причастно животворным действиям сего Божественного дыхания.

Причина этому та, что в одной части человечества повреждены органы дыхания, другая, большая часть, не подвергает себя влиянию этого благотворного дыхания, ибо как для того, чтобы дыхание производило полное свое действие в теле, необходимо, чтобы каналы легких не были повреждены и засорены, так и для того, чтобы Божественный Дух оказывал полное Свое действие, необходимо, чтобы органы, Им Самим учрежденные для сообщения Себя, были целы, то есть чтобы все Божественные таинства и священнодействия сохранялись в том виде, как они установлены святыми апостолами по внушению Духа Божия. Где учреждения эти повреждены, там дыхание Божественным Духом неполно, и, следовательно, не имеет полного действия. Так у папистов все таинства повреждены и многие спасительные священнодействия искажены; папство — это гноящееся легкое. У лютеран большая часть таинств отвергнута, оставшаяся искажена и в смысле, и в форме. Лютеране походят на тех, у коих три четверти легких сгнило, а остальная дотлевает. Близки к ним, но еще поврежденнее, наши раскольники, хлыстовцы, молокане, воздыханцы и прочие. Все они и подобные им не дышат или неполно дышат, потому суть тлеющие трупы или чахнущие, как чахнет тот, у кого расстроена грудь.

Однако ж не будем обольщать и себя тем, что мы обладаем здравыми орудиями дыхания Божественным Духом, то есть истинными священными таинствами и настоящим устроением Церкви. Без дыхания Божественным Духом нет жизни. Церковь дышит этим Духом, и мы все должны дышать Им. Уста, которыми приемлется Божественный Дух или отверзается сердце для принятия Его, есть живая вера; соприкосновение с Ним есть участвование в таинствах и священнодействиях по уставу Святой Церкви; усвоение Его есть действование по Его внушению, выражаемому в требованиях совести и заповедях евангельских. Кто живет так, тот дышит Духом и оживляется Им. Верное же свидетельство одуховления есть молитва, которую справедливо называют дыханием Духа. Кто хорошо, собранно и тепло молится в церкви и дома, тот дышит Духом.

КОНЧИНА МИРА

Когда Евангелие пройдет по всем народам, обитающим на земле, и выберет из них всех способных принять его и вследствие того освятиться и переродиться благодатию Святого Духа, тогда не для чего будет оставаться настоящему порядку вещей; наступит кончина мира, или последние дни, в которые определил Господь прийти снова сотворить суд над всеми живущими на земле — одних ввести в Царство славы Своея, а других предать горькой участи, ими изволенной. Таким образом, после того, или вместе с тем, как род человеческий выдаст уже всех Божиих, и больше ожидать их уже будет нечего, а не Божий, сбросив с себя личину, выступят все налицо, тогда жатва будет готова; пошлет Господь жателей, и затем конец всему. Как созрение жатвы имеет определенный свой срок, так и эти последние явления имеют свое, определенное Богом, время. И добро, и зло уже засеменено, развивается, растет, но созреет то и другое в свое время. Раньше того срока этому быть нельзя. Таким образом, как на вопрос: почему жатели не являются на ниве? — прямой ответ тот, что не пришло еще время, жатва не готова; так и на вопрос: почему не видно тех чаемых мировых событий? — прямой ответ: еще не пришло Богом определенное для проявления их время. Сюда же относится и появление антихриста.

Некоторые из целей мироправления Богу угодно было открыть нам в слове Своем. Применив их к нашему предмету, можем и в них видеть удерживающее антихриста (2Сол.2:6). Мир стоит затем, чтобы вложенная Господом в род человеческий сила спасения произвела свое дело. Сила спасения — это Божественное слово и благодать, приемлемые верою и проводимые в жизнь самоотверженною ревностию о богоугождении. Ходит слово Божие по земле, возбуждает усыпленных и приводит их к источникам благодати; быв перерождены, они становятся деятелями своего спасения во славу Господа, устроившего всем спасение. Явление этого рода повсюду: и среди неверных, и среди заблудших, и среди правоверующих; потому что и званные — не все избранные, точно так, как не все рыбы, попавшие в мрежу, годны к столу. Только рожденным свыше, иже не от крове, ни от похоти плотския, ни от похоти мужеския, но от Бога родишася, дана область чадами Божиими 6ыти (Ин.1:12-13). Из них-то Господь и строит Царство Свое Небесное. Они — материал, готовимый на земле для неба Божиим словом и благодатию, приемлемыми свободным произволением. Когда эти силы выберут с земли весь годный материал, и Царство Божие созиждется вполне, тогда спасение Господне совершит свое дело, и настоящему порядку вещей незачем уже будет оставаться. Мир стоит потому, что еще не все годные в Царство Христово вступили в него или не столько их еще вступило, сколько нужно. И ины овцы имам, сказал Господь, яже не суть от двора сего; и тыя Ми подобает привести, и будет едино стадо и един Пастырь (Ин.10:16). Когда это совершится, тогда и конец, тогда же и явление антихриста. Отсюда и причина, удерживающая его явление, будет состоять в том, что сила спасения еще не совершила вполне своего дела, ее продолжающееся действие удерживает его. Перестанет она действовать, тогда и он выступит на сцену.

Древние толковники Священного Писания силою, удерживающею явление антихриста, считали, между прочим, и Римское царство. В их время, когда Римское царство еще существовало, можно было на него указывать, основываясь на пророчестве Даниила. В наше время, если можно давать какой-нибудь вес подобной мысли, то разве в том отношении, если под Римским царством будем разуметь царскую власть вообще. Царская власть, имея в своих руках способ удерживать движения народные и, держась сама начал христианских, не попустит народу уклониться от них, будет сдерживать его. А так как антихрист главным делом своим будет иметь отвлечение всех от Христа, то он и не явится, пока будет в силе царская власть. Она не даст ему развернуться и помешает ему действовать в его духе. Вот и это есть удерживающее. Когда же царская власть и народ всюду заведут самоуправство — республики, демократию, коммунизм, — тогда антихристу откроется простор для действования. Сатане не трудно будет подготовлять голоса в пользу отречения от Христа, как это показал опыт во время французской революции прошедшего и нынешнего столетий. Некому будет сказать властное: «вето», а смиренного заявления веры и слушать не станут. Вот когда заведутся всюду такие порядки, благоприятствующие раскрытию антихристовских стремлений, тогда явится и антихрист. До того же времени подождет, удержится. На эту мысль наводят слова святого Златоуста, который в свое время представлял царскую власть под видом Римского государства. «Когда, — говорит он, — прекратится существование Римского государства (то есть царской власти), тогда придет антихрист, а до тех пор, пока он будет бояться этого государства (то есть царской власти), никто скоро не подчинится антихристу. После же того, как оно будет разрушено и водворится безначалие, он устремится похитить власть и Божескую, и человеческую».

Можно бы возразить при этом, что народ сам будет блюсти свою веру. Но трудно допустить, чтобы вера с течением времени возрастала в своей силе все более и более. Приятно встречать у некоторых писателей светлые изображения христианства в будущем, но нечем оправдать их. Точно, благодатное Царство Христово расширяется, растет и полнеет, но не на земле — видимо, а на небе — невидимо, из лиц, и там, и здесь, в царствах земных, приготовляемых туда спасительною силою Христовою. На земле же Самим Спасителем предречено господство зла и неверия, оно и расширяется видимо, и когда уже очень возобладает, тогда дело будет только за почином: подай только кто-либо влиятельный пример или голос сильный — и отступление от веры начнется. Этот почин и сделает антихрист. Отсюда можно заключить, что удерживающее явление его, есть еще и то, что нет должной подготовки к принятию его, еще не взяли перевес неверие и нечестие, еще много веры и добра в роде человеческом.

ВИДЕНИЕ СТАРЦА 🎧

Один глубокий старец, живший в уединенной пустыни, впал в уныние от искусительного недоумения: правильно ли течет (проходит поприще жизни. — Ред.) он и есть ли надежда, что труды его под конец увенчаются успехом. Старец сидел с поникшей головою, сердце ныло в нем, но очи не давали слез. В эту минуту предстал пред ним ангел Господний и сказал: «Что ты смущаешься, и зачем помышления входят в сердце твое? Не ты первый и не ты последний идешь этим путем. Многие прошли, многие идут и многие еще пройдут им в светлые обители рая. Пойдем, я покажу тебе разные пути, какими ходят сыны человеческие, и то, куда они приводят».

Старец встал и пошел за ангелом, но едва он сделал несколько шагов, умным очам его открылось дивное видение. Он увидел по левой стороне густой мрак, как стену непроницаемую, среди которого слышались шум, тревога и смятение. Всматриваясь внимательно во мрак, он увидел широкую реку, по которой волны ходили взад и вперед, вправо и влево, и кто-то всякий раз, как мелькала перед ним волна, внятно произносил старцу: «Это волна неверия, беспечности, холодности; это — немилосердия, разврата, взяточничества; это — неги, забавы, зависти, раздора, а это — пьянства, нечистоты, лености, неверности супругов» и так далее — и каждая волна поворачивала на себе несметное множество людей, поднимая из реки и снова погружая их в глубь ее. В ужасе старец воскликнул: «Господи! неужели все эти погибнут, и нет им надежды спасения?» Ангел снова сказал ему: «Смотри далее и узришь милость и правду Божию».

Старец поглядел еще на реку и увидел ее по всей широте и долготе покрытою малыми ладьями, в которых сидели светлые юноши со всякого рода орудиями для спасения утопающих. Они звали всех к себе, иным подавали руки, другим спускали жерди и доски, бросали веревки, а иногда погружали в самую глубь багры и крюки — не ухватится ли и там кто-нибудь. И что же? Редкий-редкий откликался на призывный их голос, и еще менее было таких, которые пользовались как следует подаваемыми им орудиями спасения; наибольшая часть с презорством отвергали их и с каким-то диким услаждением погружались в этой реке, издававшей чад, смрад и изгарь.

Старец простер взор свой вдоль реки и в конце ее увидел бездну, в которую она низвергалась. Юноши в большом количестве плавали в ладьях туда и сюда, у самого края бездны заботливо подавая помощь всякому, но, несмотря на то, каждую минуту на каждой точке реки целые тысячи людей вместе с рекою низвергались в бездну, откуда слышны были лишь стоны отчаяния и скрежет зубов. Старец закрыл лицо свое и зарыдал… И был ему глас с неба: «Горько, но кто виноват? Скажи, что мог бы Я еще сделать для спасения их, чего бы не сделал? Они сами с ожесточением отвергают всякую подаваемую им помощь. Они отвергнут и Меня, если Я низойду на помощь к ним в самые безотрадные места их страданий».

Старец обратил очи на правую сторону, к светлому востоку, и увидел отрадное явление. Те, кто, внимая зову светлых юношей, подавали им руку или хватались за какое-нибудь спасительное орудие, были извлекаемы ими на правый берег. Здесь принимали их другие лица, вводили в небольшие, стройные здания, рассеянные в большом количестве по всему протяжению берега, где обмывали их чистою водою, облекали в чистые одежды, опоясывали, обували, давали посох и, подкрепив пищею, отсылали в путь, далее к востоку, заповедав им не озираться назад, идти без остановки, внимательно смотреть под ноги и не пропускать ни одного подобного здания без того, чтоб не зайти в него и не подкрепить себя в нем пищею и советом от тех, чьему попечению вверены эти здания, равно как и от тех, кто заходит в них.

Старец провел глазами по берегу и увидел, что на всем протяжении его готовятся в путь эти избавленные. На лицах их отпечатлевались радость и одушевление. Видно было, что все они чувствовали особенную легкость и силу и с некоторою неудержимостью устремлялись в путь, первые стадии которого усеяны приятными цветами.

Старец устремил свой взор далее к востоку, и вот что ему открылось. Приятный луг кончался недалеко от берега, далее начинались горы, лежавшие хребтами в разных направлениях. Они шли, поднимаясь все выше и выше и пересекаясь пропастями, то голые и утесистые, то покрытые лесом и кустарниками. Всюду были видны путники-труженики. Иной карабкался на крутизну, другой сидел в утомлении или стоял в раздумье, тот боролся со зверем или с змеею, один шел напрямик к востоку, другой в обход, а иной наперерез другим, — но все были в труде, в борьбе и напряжении сил, душевных и телесных. Редкий из них всегда видел дорогу: часто она совсем пропадала или дробилась на распутия; в ином месте закрывал ее туман и мрак, а то пересекала пропасть или крутой утес; там преграждали ее звери из дубравы или ядовитые гады из ущелий. Но вот что удивительно: повсюду по горам рассеяны были красивые здания, подобные тем, в которые принимаемы были в первый раз спасенные из реки. Коль скоро пустынник заходил в них, то как бы ни был изможден, выходил оттуда бодрым и полным сил. Звери и гады не могли тогда выносить даже взора его и убегали от него; никакие препоны не останавливали его, и он легко и скоро отыскивал скрывавшийся каким-либо образом путь по тем указаниям, какие получал в тех зданиях, и всякий раз, как только кто преодолевал препятствие или одолевал врага, становился крепче, выше и статнее, и чем кто выше восходил, тем больше светлел и хорошел. К вершине горы местность опять становилась гладкою и цветистою, но вступившие на нее вскоре входили в светлое облако, из которого уже не показывались более.

Старец поднял очи повыше этого облака и из-за него или из-за горы увидел чудный свет, из которого доносились к нему сладостные звуки: «Свят, свят, свят Господь Саваоф». Старец в умилении пал ниц, и над ним звучно пронеслось слово Господне: тако тецыте, да постигнете!

Поднявшись снова на ноги, старец увидел, что с разных высот горы немалое число путников стремительно бежали снова к реке, то молча, то с криком и хульными словами. К каждому из них, и сверху и сбоку, взывал кто-то: «Остановись, остановись!» Но, гонимые какими-то малорослыми муринами, они не слушали предостережения и снова погружались в смердящую реку. «Господи! Что это?» — воскликнул старец в изумлении, и услышал ответ: «Плод самочиния и непокорливости богоучрежденному порядку».

Тем видение и кончилось. Ангел, показавший его старцу, спросил его: «Утешен ли ты?» И старец поклонился ему до земли.

Вот смысл этого видения. Река есть мир, погруженные в ней люди — это те, которые живут по духу мира, в страстях, пороках и грехах. Светлые юноши в ладьях — ангелы и вообще призывающая ко спасению благодать; бездна, в которую низвергалась река с людьми — вечная пагуба; прекрасное на правом берегу здание — Церковь с ее таинствами; восхождение на гору с разными препятствиями — разные труды в очищении сердца от страстей; звери и гады — враги спасения; гладкая к вершине местность — умиротворение сердца; светлое облако, скрывающее путников — покойная смерть; свет из-за горы — рай блаженный. Кто заходит в здания, рассеянные по пути и на горе, то есть кто принимает таинства и участвует в священнодействиях и молитвословиях Церкви, пользуется советом и руководством ее пастырей, тот легко преодолевает все препятствия и скоро востекает к совершенству, а кто самочинно отвергает их, не подчиняясь указанию и совету пастырей, тот скоро падает, и дух мира снова увлекает его.

ВЕРА И УЧРЕЖДЕНИЯ ВЕРЫ

Вера не есть только образ познания Бога и наших к Нему отношений: она совмещает в себе и все спасительные учреждения, данные Богом. Спасительные учреждения составляют веру действующую. Наши умники и не прочь бы, может быть, от учения христианского, но их более всего отталкивают христианские учреждения. А так как эти учреждения суть не что иное, как вера в действии и движении, то главный их грех тот, что им не хочется действовать в духе веры. Удивляться надобно, каким образом эти люди так настойчиво толкуют о делах и трудах, а в области святой веры более всего чуждаются деятельности! Что-нибудь тут не так. Ведь они знают законы, как правильно вести течение мыслей. Если такая кривость допускается здесь, то наверное надо полагать, что они тут не действующие, а деемые, суть орудия чуждой мысли, и притом такой, которая сама чужда истины.

НЕСЕНИЕ КРЕСТА СВОЕГО

У каждого из нас есть свой крест. Он слагается из всего, что беспокоит и тяготит дух наш, что терзает сердце наше на правом пути нашем ко Господу во все дни нашей жизни.

Первый конец этого креста составляют немощи естества нашего и худое направление сил его, как-то: недалекость ума и незрелость соображений, отсутствие энергии в воле и неподвижность ее на дела долга, вялость чувств и падкость их на не должное, особенно же исчадия нашей самости — полчища страстей и всякого рода похоти плоти. Пробудившийся дух видит все это в себе, тяготится тем и несет на себе, как преступник, которому в наказание привязан на плечи тлеющий труп. Это крест падшего человечества.

Второй конец креста нашего составляют все труды и неприятности житейские. Мы ищем довольства, добрых отношений ко всем и благоприятного течения дел наших, но во всех этих сторонах нашей жизни почти поминутно происходит расстройство скорбное, а иногда и бедственное. Желая избыть неприятностей, мы боремся с противлениями и тянем жизнь свою похоже на то, как кто идет среди терна и шиповника: то и дело — зацепки и царапины. Это крест житейский.

Третий род креста слагается из трудов по исполнению обязательных для нас дел. Каждый из нас обложен своими обязанностями, каждая обязанность имеет свой круг занятий, каждое дело требует труда и терпения, чтоб довести его от начала до конца в том духе, порядке и полноте, какие составляют его существо, с преодолением всех неизбежно сопряженных с тем препятствий. Стало быть, всякое обязательное для нас дело есть ноша, а все они в совокупности составляют нелегкое иго долга, которое мы несем и нести должны до гроба. Это крест служебный Господу, обществу и нашим ближним.

Нет никого на свете, кто не был бы обложен этими крестами или своим трехсоставным крестом. Но одни несут этот крест во спасение, другие на пагубу себе. Господь, возлагая на нас крест, хочет, чтобы мы содевали им спасение свое, и если кто, усиливаясь свергнуть с себя этот крест, уязвляется им насмерть, то виноват сам неразумием своим и невниманием к попечительным указаниям спасающей нас благодати Божией. Именно: Господь хочет, чтобы, борясь с собою, мы приобретали опытность в различении добра и зла и очищались, чтобы, терпеливо неся тяготу житейскую, смирением преклоняли Бога на милость, чтобы, исполняя свой долг с преодолением всех трудностей, достойно стяжевали венец правды. Таким образом, когда, входя в эти благие намерения Божий, мы держим себя именно в таких отношениях ко кресту своему, то несем его спасительно, в противном же случае, крест наш не во спасение нам, а в пагубу.

МИЛОСТЫНЯ – СЕЯНИЕ

Об обязанности помогать бедным нечего и говорить. Ее все сознают и каждый в самом себе носит ходатая за бедных в сродном человеку сострадании к бедствующим. И бедные знают об этом долге, об этой потребности сердца всех и каждого, потому-то и обращаются смело ко всем в полной уверенности, что имеющие достаток не откажутся помочь им от избытков своих.

Но чего же часто не достает? Не достает добрых расположений, какими должно быть окружено и ограждено милостынеподаяние. Подают, но не столько, сколько бы должно; подают, но иногда не совсем охотно и с стиснутым сердцем, не щедро, не радушно. От чего ж это сокращается рука и стискивается сердце? От неправых помышлений, которые сбивают с правого пути сердце наше в минуту милостынеподаяния. Сердце устремляется к пособию ближнему, но тут же предначертывает меру и способ благотворения. В то же время приходит и враг, всевает недобрые мысли и расстраивает все дело: «У себя много нужд, — внушает враг, — да и пойдет ли впрок твоя милостыня?» Сердце-то и сожмется, и дающая рука сократится.

Чтобы направить наше сердце на должное и дать нам силу предотвращать нападение недобрых мыслей при милостынеподаянии, апостол заповедует нам смотреть на милостыню, как на сеяние: сеяй скудостию, говорит он, скудостию и пожнет; а сеяй о благословении, о благословении и пожнет (2Кор.9:6).

Сеющий, тратя семена на сеяние, нимало не думает, что истощает тем себя, подрывает свой достаток и лишает себя возможности удовлетворять своим нуждам. Напротив, сея, он чает обогатиться, расширить свои способы и отвратить нужды. Так и ты: сей милостыню, не давая входа мысли, что, выпуская монету из рук или отдавая вещь, ты лишаешь чего-нибудь себя. Ты не тратишь, а приобретаешь, не умаляешь, а умножаешь, не даешь, а получаешь.

Сеющему, когда он бросает семена в землю, и на мысль не приходит, что он бросает их даром, ни к чему, не впрок; напротив, он уверен, что земля не только сохранит вверенные ей семена, но и принесет плод от них сам-тридцать и даже сам-сот. Так и ты: щедро сей милостыню, веруя, что руки бедных суть самые верные хранители твоих избытков, и самые тучные и усыренные (плодоносные. — Ред.) почвы, на которых и малое сеяние благотворения твоего принесет обильный плод во время свое.

Сеющий, сколько бы ни сеял, не скорбит и не тужит; напротив, чем более засеет, тем веселее и благонадежнее бывает. Так и ты: чем обильнее твое милостынеподаяние, чем шире круг твоего благотворения, тем более радуйся и веселись. Придет время, и Мздовоздаятель изведет тебя на удобренное, засеянное и оплодотворенное благотворительностью поле жизни твоей, и возвеселит сердце твое, показав стократно умноженное жито правды твоей.

ЖИЗНЬ РАСТЕНИЯ — ПОДОБИЕ ЖИЗНИ ДУХОВНОЙ

Когда, проходя каким-либо пустынным местом, встретишь дерево или другое растение на песчаном, каменистом грунте, то невольно пожалеешь о нем. Уныло стоит оно, его истощает недостаток питательных частиц в воздухе и в земле; оно видимо сохнет и чахнет, и, кажется, всякому мимоходящему положением и видом своим внятно говорит: мне дурно здесь, возьмите меня отсюда и пересадите в другое место.

Совсем другие чувства внушает дерево, растущее при потоке вод, на земле влажной и тучной. Оно полно жизни и, наслаждаясь полным довольством, всеми частичками своего состава как будто поет благодарственную песнь Насадителю всякой твари за возможность всеми устами пить питательные соки из всего, что окружает его.

Не бывают ли и души человеческие в таких же обстоятельствах? Да, часто и они гибнут гладом и томятся, как в душной темнице, от недостатка того, что может питать их и доставлять им довольство, и нередко в совершенную противоположность внешнему положению таких людей. Вот как это бывает.

Растение, будучи земного происхождения, получает пищу свою из земли и из того, что есть вокруг его. Душа же, созданная по образу и подобию Божию, будучи происхождения небесного, может питаться лишь стихиями небесными, исходящими от Бога, к ней направленными. Таким образом, растению нужен свет: без него оно вянет, а душе нужен свет небесный — это истина Божия. Обильно предлагается она в Церкви Божией всем желающим внимать, предлагается и в чтении слова Божия, и в проповедях, и в песнях церковных, и во всем устроении и чинопоследованиях церковных, и в писаниях отеческих, и в многих-многих душеспасительных книгах. Желающие обильно черпают здесь свет истины Божией и веселятся под осиянием ее. Но не все же так делают, и не все, что с виду кажется вместилищем истины Божией, в самом деле вмещает ее. Есть люди, которые просиживают дни и ночи над изучением какой-нибудь науки: математики, физики, астрономии, истории и тому подобного, думая, что питают душу истиною, а душа их чахнет и томится, — отчего? Оттого что нет истины там, где хотят найти ее. Не потому я так говорю, чтобы наука не могла вмещать истины, но потому, что ныне она оттуда изгнана и заменена то мечтаниями, то предположениями, нередко даже противными истине. А ведь души не обманешь, как не обманешь голодного, давая ему камень вместо хлеба. Вот она и томится. Но ученость еще дельное занятие. А что сказать о тех, которые жадно читают периодическую нашу письменность? Посмотрите, с каким усилием добивается молодой, а иногда и не молодой человек поскорее получить месячный или еженедельный или ежедневный выпуск журнала или газеты и с какою неудержимостью бросается, как говорится, пожрать полученную добычу? Тут и пища нейдет на ум, и спать некогда. А плод какой? Две-три удачные фразы, две-три льстящие фантазии, два-три обманчивых предположения — и все тут, прочее никуда не годится. И душа недовольна. Берется другая, третья книга — все то же. Душа больна… Заводятся взаимные беседы — опять то же, потому что и предметы бесед, и образ ведения их берутся из тех же книг. Прибавьте к этому мелочность обыденных занятий и соотношений, и вы поймете, что если б открыть тот слух, которым слышится речь души, вы услышали бы горький вопль ее: «Изведите меня из этой темницы: мне душно здесь. Дайте мне взглянуть на Божий свет!» Но кто ее послушает? Ныне, видите, не в тоне питать душу истиною Божиею — и ее томят. И добро бы далеко идти за этою истиною, а то она тут же, да не хотят открыть очей, чтобы восприять свет ее. Войди в церковь, послушай внимательно, что здесь поется, читается и действуется, — и узришь свет истины Божией. Раскрой Евангелие или хоть в руках подержи эту Божественную книгу — и то отраднее станет душе твоей. А отеческих писаний разве мало теперь у нас в доступном для всех переводе? Но всех этих сокровищниц истины Божией мы не знаем, даже имен их не слыхали. Что ж после этого мы за христиане, когда и в руки не берем тех книг, в которых изъясняется христианство, а читаем не знать что, и мучим душу в душной темноте, мы — сыны света и дня, как назвал нас святой апостол?..

Растению, чтоб жить и расти, нужен воздух — без воздуха оно замрет, и для души нужен воздух небесный. Это — вся церковность, или все боголепные священнодействия Церкви. Тут только и бывает душа как бы в своей атмосфере, а вне ее душно. Как чахнет чахоточный, так чахнет душа вне Церкви, в пространных будто бы обычаях мира. И вот отчего: кто только и знает, что балы да театры, гулянья да концерты и тому подобное, душа того глубоко ноет и томится, когда он остается один сам с собою. Она говорит ему в эти тяжкие минуты: «Мне душно; возьми меня отсюда и введи туда, где воздух всегда чист и небо светло».

Для растения нужна влажность, соки, которые пьет оно корнями и, проводя в ствол, образует себя переделанною осадкою их, и для души нужна своего рода переделка и осадка духовных соков. Это совершается повседневным доброделанием, или исполнением заповедей, к каким представляет случай обыкновенное течение жизни нашей. Как соки в растении или пища в нашем теле, оставаясь непеределанными, только обременяют и тяготят, не принося пользы, так и все духовные стихии, приемлемые душою, — истина Божия, таинства и священнодействия — будут только тяготить ее и здесь — судом совести, и там — судом Божиим, если она не претворит всего того в кровь свою духовную доброделанием. Вот отчего больны, скорбны и унылы души людей, погруженных в одни заботы житейские, или в одни дела служебные, или, что еще хуже, — в дела страстные. Не пропускают они в душу ни одной частички питательной, и сохнет, сохнет она, бедная. Не потому так говорю, чтобы дела службы и дела житейские, хлопоты по семейству, торговля, разные обороты и предприятия были пагубны для души, — нет, не они пагубны, а пагубно то, если только ими одними и занимаются, не заботясь о добрых делах, а если и совершают их, то не во славу Божию, а для каких-нибудь самолюбивых целей. Как соки в нашем теле обращаются в живую кровь чрез соединение их с кислородом воздуха, так все дела, и служебные, и житейские, могут обращаться в питательную для души стихию, если мы будем посвящать все их Богу. А когда этого нет — нет и добрых дел: чем же тогда питаться душе? Вот она и томится, и жалуется человеку: «Пересади меня с этой сухой или гнилой почвы на ниву Божию, ниву добрых дел, требуемых заповедями Христовыми!»

За что только тиранишь ты, человек, душу свою, в неразумии и ослеплении предаваясь буйству жизни мирской?..

ОБРАЗЧИКИ САТАНИНСТВА В УМЕ

Бог говорит о Себе, что Он троичен в лицах — Отец, Сын и Святой Дух, — так исповедует и разум богопокорный и защищает истину. Разум-богоборец поперечит этому и учит, что или нет Бога, или если и есть Он, то единичен, а не троичен, и живет Сам в Себе, не занимаясь миром. Так проповедует и хочет поставить на своем иной разум — и за это он есть сатана (противник; сопротивляющийся воле Божией. — Ред.).

Бог говорит, что мир сотворен словом Его из ничего, — так исповедует и разум богопокорный и защищает эту истину, а разум-богоборец утверждает, что мир сотворился и установился сам собою и хочет поставить на своем. Такой разум есть сатана.

Бог говорит, что Он промышляет о всем до самой малости и творит в мире что захочет, — так исповедует и богопокорный разум и защищает эту истину, а разум богоборный старается доказать, что нет промышления Божия и что все строится само собою по законам, положенным кем-то в естестве вещей, которых и Сам Бог преодолеть не может. Так учит разум богоборный и хочет поставить на своем, за это он — сатана.

Бог говорит, что человек пал и по падении восстановлен Спасителем нашим Господом Иисусом Христом во святой Его Церкви, — так исповедует и разум богопокорный и защищает эту истину, а разум богоборный ничего такого не хочет признавать, не верит ни падению, ни воплощению Бога Слова, ни искуплению, ни Церкви Святой, ни таинствам, ничему святому, ни даже будущей жизни и мздовоздаянию, — не верит и других старается увлечь в неверие и богопротивление, — кто же он, после этого, как не сатана?..

ПАМЯТОВАНИЕ СУДА БОЖИЯ

Если бы каким-нибудь образом можно было напечатлеть в душе людей образ суда Божия, то нет сомнения, что все в самом непродолжительном времени сделались бы исправнейшими ревнителями добрых дел.

Представьте себе, что пришла верная весть с неба, что вот завтра или послезавтра непременно придет Господь судить живых и мертвых, — стал ли бы кто предаваться тогда утехам и забавам? Стал ли бы поблажать страстям своим и грешить? Стал ли бы отлагать покаяние и исправление себя? Разве безумный позволил бы себе поступать так, а все не потерявшие смысл бросились бы поспешнее делать все, что еще можно сделать в такое короткое время. Как ученики, для которых наступают экзамены, о том только и думают, как бы приготовиться к тому: иной ночи не доспит, куска не доест, а уж об играх и шалостях и думать забыл, так было бы и с нами, если бы память суда Божия не выходила у нас из головы, только и заботы было бы у нас, как бы неопустительно исполнить все, что требует Господь, и явиться, таким образом, в час суда угодными Ему.

Но в том-то и беда наша, что мы привыкли отдалять от себя этот час, привыкли, или дали себе на то право. Всякий думает: «Уж сколько времени я живу и все слышу: вот суд, вот суд, а доселе нет суда! Отцы наши, деды и прадеды тоже ждали суда, а вот и мы, внуки и правнуки их, не видим его». Все это так, можно прибавить еще и более того: вот уже осьмнадцать веков, как сказал Господь о суде и как ждут суда, а все нет его. Но что ж из этого? Не было его доселе, но, может быть, не успеете вы дочитать того, что мы пишем, как придет Господь. Ведь уж то несомненно, что Он придет (мы говорим с верующими), хотя никто не может сказать определительно, когда Он придет: и вздоха не переведем, как Он явится. Ной говорил своим современникам: перестаньте грешить, перестаньте грешить, а то потопом потопит вас Господь Бог; может быть, в начале проповеди иной и остепенялся, а как прошло десять, двенадцать, сто и более лет — и дали себе право не верить долго не сбывающейся угрозе. И однако ж это неверие не отдалило события: пришел потоп и взял все… Может быть, за минуту до этого повторял Ной проповедь свою, и над ним смеялись; но все же исполнилось то, что положил Господь, иного, может быть, за смехом этим и потоп застал. Так и у нас есть немало людей, отдаляющих час суда, есть и такие, которые вовсе не верят этому, но ведь все это не отстранит суда и настанет минута, когда исполнится положенное Господом, и исполнится тогда, когда мы этого не чаем. Во дни Ноя, говорит Господь, ели, пили, женились, строились и торговали, никто и не думал о потопе, но пришел потоп и все истребил. Вот и мы едим, пьем, веселимся и хлопочем о разных делах, а о суде Божием и думать не думаем, а может быть, он сейчас придет и застанет нас в чем есть. Как молния, показавшись на одном краю неба, говорит Сам Господь, в одно мгновение пробегает до другого и охватывает весь горизонт, так будет внезапно и мгновенно явление Сына Человеческого. Туча давно уже густеет и близится к нам…

ХИТРОСТЬ ЛУКАВОГО

Припомните нагорную беседу Спасителя, в которой Он учил, каковы должны быть последователи Его. Изъяснив христианские сердечные расположения, Он указывает потом свойственные христианам видимые всеми дела их и труды — молитву, милостыню и пост. Всякий христианин, ревнующий быть исправным, ходит в них непременно, и чем кто опытнее и привычнее к ним, тем ближе к совершенству христианскому, тем ближе к небу, и небо ближе к нему. И во все времена чем сильны бывали и бывают христиане, чем страшны они миру и князю его? Молитвою, милостынею и постом. В наш век дух мира силится взять преобладание над духом Христовым, но смотрите, чем хочет он достигнуть этого? Гонений не воздвигает, а что делает? Хочет отбить у нас орудия нашего воинствования — молитву, пост и милостыню. И вот вы и в печати, и в речах, и в шутку, и серьезно, всюду встречаете у миролюбцев нападки то на чины церковные и милостынеподаяние, то на пост, на всякое подвижничество и строгость к себе. Знает, хитрец, что если он успеет отбить нас от этих орудий жизни христианской, то победа и без особой усиленной брани будет на его стороне, потому что без них мы, как безоружный и обнаженный воин, непременно падем и попадем в плен. Да, впрочем, отступление от них и само есть уже падение и плен.

РАСПЯТИЕ ДУХОВНОЕ

«В грехе, — говорит святой авва Дорофей, — есть две стороны: одну составляют греховные дела, а другую — греховная страсть. Страсть служит источником и причиною греховных дел, а дела суть произведение и выражение страсти».

Когда кто оставляет дела греховные и страстные, тогда распинается ему грех, или мир, а когда кто погашает и искореняет в себе самую страсть греховную, тогда и он распинается греху, или миру. Так, например, когда кто оставляет балы, гулянья, театры, так что никто никогда не видит его ни в каких непотребных делах и в местах, когда все находят его всегда исправным в нравственном отношении и степенным, тогда грех, или мир, этою частию своей умер для него, или распялся ему. Но при этом еще нельзя наверное сказать, чтоб и сам он распялся миру, или греху, потому что хоть и нет его в тех местах и делах телом, так он может быть там умом и сердцем. Нет его, например, в театре телом, но он может думать о нем и с услаждением говорить: «Как хорошо побывать бы там!» Нет его на гуляньях, но он может услаждаться тем и желать того. Во всех этих и подобных тому случаях хоть грех и мир распялся ему, но он еще не распялся греху и миру, еще любит, еще желает его и услаждается им. Если же воздерживается от греховных дел, то или потому, что денег нет, или потому, что боится кого-нибудь, а не потому, чтобы не любил греха и мира. А это то же, что миролюбец и грехолюбец, потому что Бог смотрит не на одни дела, но и на сердце. Значит, мы должны отстать не только от дел страстных и греховных, но и преодолеть и погасить самые страсти так, чтобы не думать и не услаждаться никакими страстными предметами и делами. Вот когда кто достигнет такого состояния, тогда он может сказать о себе, что и он распялся миру. Таким образом, когда вы оставите все страстные дела, тогда это будет значить, что мир вам распялся, а когда погасите и страсти самые, тогда, значит, и вы распялись миру. Вот потому-то и различают два обращения к Богу: одно, когда кто оставляет страстные, греховные и мирские дела и начинает трудиться над приобретением навыка к добрым делам, а второе, когда кто от видимых дел обращается к движениям сердца и от себя к Богу, когда, водворив в себе страх Божий, он строго внимает себе и без жалости посекает всякое неправое помышление и чувство, сопутствующее ли делам, или предшествующее, или последующее им, и, таким образом, каждое дело очищает и представляет его Богу как жертву непорочную и всесожжение тучное.

КОРЕННЫЕ СТИХИИ ЖИЗНИ РУССКОЙ

Издавна охарактеризовались у нас коренные стихии жизни русской, сильно и полно они выражаются обычными словами: православие, самодержавие и народность. Когда ослабеют или изменятся эти начала, русский народ перестанет быть русским и потеряет свое священное трехцветное знамя.

Всякому, должно быть, известно, что значит каждая из этих трех стихий. Православие выражается единством богодарованной истины; самодержавие — единством богодарованной власти; народность — единством стремлений, указанных царем и освященных Богом. Православие приемлет истину от Бога чрез Церковь и смиренно подчиняется ей; самодержавие принимает царя от Бога чрез преемство родов и вседушно повинуется ему; народность воспринимает сознание избранничества Божия для особых целей Провидения, измеряя их известною волею Божиею и представляя себя исполнительным ее орудием. Какая несокрушимая сила — народ преданный Богу и царю и единодушно стремящийся к исполнению указываемых Богом целей! Какой задаток благоденствия и благопоспешения его во всем! Есть что и есть из-за чего поберечь эти сокровища! Береги же, народ русский, не трать и не порти их!

Православие портится, когда не хотят принимать истину Божию, содержимую Церковию, и на место ее покушаются изобрести свою; самодержавие портится, когда замышляют изобретать свою новую форму власти, а не держаться богодарованной; народность портится, когда народ начинает преследовать не Божий, небесные, а свои, исключительно земные, цели, подчиняясь, кроме того, чуждому влиянию. Плодом этого в деле православия будет разномыслие, в деле самодержавия — самовластие, а коль скоро всякий сам себе царь, с независимым царем в голове, то отсюда разъединение и устремление сил врозь. Когда все это входит в жизнь и становится преобладающим явлением, тогда начинается разложение, расстройство и уничижение государственного тела.

В чем же, поэтому, опасность для нашего будущего? В усилении притязаний на самопостижение истины, на решительную независимость мысли, на ученость, не желающую подчиняться истине Божией, в усилении требований самоуправления и решительной независимости действий, тяготящейся указаниями власти и не терпящей отчета перед нею, в усилении чуждо-народных влияний, и, под покровом их, стремлений исключительно ко временному, земному, с забвением неба и вечности.

По этим чертам сами судите, есть ли чего опасаться нам за наше будущее? Храним ли мы в целости и неприкосновенности коренные стихии нашей жизни или с беспечностью и равнодушием позволяем себе портиться по всем сторонам нашего народного характера?…

Молитвою о вразумлении и помощи свыше да утешают себя истинные ревнители о благе отечества, когда видят малоуспешность или безуспешность своих усилий. Подумав обо всем сказанном нами, нельзя успокоительно остановиться ни на чем человеческом, и невольно вырывается возглас из сердца: аще не Господь!.. Он, многомилостивый, столько раз спасавший Россию от окончательного разорения, имиже весть судьбами устроит то, что сберегутся в нас и существенные стихии нашего духа, несмотря на сильный напор явлений и действий, растлевающих его по всем сторонам…

УТЕШЕНИЕ В СКОРБИ

Самые многосложные, самые разнообразные кресты разбросаны на всех путях жизни нашей и встречаются почти на каждом шагу: скорби, беды, несчастья, болезни, потери близких, неудачи по службе, всякого рода лишения и убытки, неприятности семейные, неблагоприятность внешних отношений, оскорбления, обиды, напраслины, и вообще доля земная у всякого более или менее не легкая. У кого нет чего-либо такого! Не избавляется от этих крестов ни знатность, ни богатство, ни сила и никакое величие земное. Они срослись с земным пребыванием с той минуты, как заключился рай земной, и пребудут с ним до тех пор, когда отверзется рай небесный.

Но зачем же, скажешь, у меня больше горя, а у другого меньше? Зачем меня тяготят беды, а другому почти во всем удачи? Я изнываю от скорби, а другой радуется. Уж если это общая участь, то раздавать бы ее всем поровну. Да ведь она так и раздается. Присмотрись, и увидишь. Тебе сегодня тяжело, а другому было вчера или будет завтра тяжело. Зачем смотреть на дни и часы? Смотри на всю жизнь, от начала до конца, и увидишь, что всем бывает тяжело, и очень тяжело. Найди мне такого, который ликовал бы целую жизнь. Сами цари нередко ночи не спят от туги сердечной.

Тебе тяжело теперь, а прежде разве не видал ты веселых дней? Конечно, видал. Бог даст, и еще увидишь. Перетерпи же, и прояснится над тобою небо. В жизни, как в природе: то светлые, то мрачные дни. Мрачные говорят тебе, что ты в изгнании и под гневом, а светлые дают мысль, что ты не совсем заброшен, что тебя хотят щадить и миловать. Помни это и терпи, подкрепляя себя упованием.

Тебе тяжело, да разве случай это устроил? Есть Господь, Который отечески смотрит на тебя и печется о тебе. Это Он послал тебе горе, а что, кому, когда и как послать, то посылает для того самого, кто подлежит горю. Осмотрись же, и увидишь, может быть, благие о тебе намерения Божий в постигшей тебя скорби: или грех какой-нибудь очистить хочет Господь, или от дела греховного отвесть, или дать тебе случай показать свое терпение и верность Ему, или Он Сам желает потом удивить на тебе величие милосердия Своего, — что-нибудь из этого уж верно идет к тебе; ну и приложи то к ране своей, и умалится жгучесть ее. Если же и не усмотришь, что именно хочет даровать тебе Господь через горе твое, возбуди в сердце своем общее, неразмышляющее верование, что все от Бога, и что все, идущее от Него, служит во благо нам, и толкуй мятущейся душе своей: так Богу угодно, терпи и верь, что кого Он наказует, тот у Него как сын. Да и без того, кто может противиться воле Его?

Скажи еще, скорбящий: ты грешен или нет? Конечно, грешен. А если грешен, то радуйся, что пришел огнь скорби, попаляющий твой грех. Ты все смотришь на теперешнее горе, а перенесись-ка в другую жизнь, стань на суде Божием и посмотри оттуда на свое горе. Если ты чувствуешь, что непременно будешь осужден, то что в сравнении с последствиями того осуждения все теперешние скорби и бедствия? Говори же: по грехам моим достается мне так, и я благодарю Господа Бога, что благость Его ведет меня к покаянию. Когда расположишь себя так, то не будешь тяготиться горем, а скажешь: мало еще мне, по грехам моим не того еще я стою.

Таким образом, несешь ли ты общую горькую долю или испытываешь частные горести и скорби, терпи благодушно и принимай их с благодарностию от руки Господней, как врачевство от грехов, как ключ, отверзающий дверь в Царство Небесное.

САМОУМЕРЩВЛЕНИЕ

Собственно человек есть в нас то, что украшено богоподобными совершенствами, а все пришлое не есть человек, а являет только призрак человека, и не живет, а являет только призрак жизни, на деле же мертво, или, точнее, мертвяще в отношении к истинному человеку. Казалось бы, нам-то самим лично надлежало стоять на стороне правого, первобытного (бывшего сперва. — Ред.) человека, но непонятно, что такое сделалось с нами. Мы отшатнулись от него и стали на сторону человека пришлого, страстного до такой степени, что только его и считаем мы собою; от этого и выходит, что какою бы страстию ни был одолеваем человек, он стоит за нее, как за себя; ему и на мысль не приходит, что он тут есть лицо деемое, а не действующее. Так, когда, например, он сердится — говорит, что стоит за себя; когда похотствует — говорит, что природа того требует, а между тем, ни гнев, ни похоть, ни иная какая-либо страсть не есть мы и не принадлежит к нашей природе: это все пришлое, чуждое, враждебное нам и губящее нас.

Сознание наше одно у нас. Оно составляет в нас то, почему мы — лицо, и принадлежит богоподобному духу. Когда говорят нам что-либо, то к нему обращаются, и когда требуют чего, от него требуют. Но оно, как мы видим, перешло на сторону страстного человека и стало считать его собою, не будучи, однако ж, им по природе, а составляя и долженствуя составлять едино с человеком как он вышел из рук Творца. Заповедь Христа Спасителя — погубить душу, умертвить, или распять себя, должна быть принята нашим лицом в том его виде, в каком оно является по падении, когда оно считает собою человека страстного. Значит, когда предписывается нам погублять душу свою, умерщвлять себя, то предписывается умерщвлять и губить страстного в нас человека, образовавшегося в нас вследствие падения, которого мы считаем собою по обольщению (обману. — Ред.). Если поступаем так, то истинный человек в нас освободится из-под гнета человека пришлого и заживет свойственною ему богоподобною жизнию, а этот пришлый, призрачно живущий, исчезнет в нас, и во всем существе нашем водворится таким образом истинная жизнь, а исходить она будет из самоумерщвления.

ДУХОВНОЕ ВОСХОЖДЕНИЕ

Ступив на лестницу, как потом восходят? Действуя руками и ногами, ступая то правою, то левою ногою и напрягаясь всеми членами тела. Так и покаявшийся и возымевший благую решимость угождать Богу тотчас вступает в труд, требующий напряжения сил и душевных, и телесных и безжалостного их утомления. Ему ведь необходимо противиться самому себе в худом, нудить себя на добро, внимать себе и всему встречающемуся, из многого избирать лучшее, не отставать, не упреждать, не пропускать, отстранять препятствия, угадывать способы, усматривать врагов и быть готовым бороться с ними, не снимая с себя оружия. Все это и подобное тому составляет труд борьбы со страстями и преуспеяния в добродетелях, чем собственно и определяется успешность восхождения к духовному совершенству, ибо что такое совершенство, как не искоренение страстей и вкоренение вместо их добрых расположений? И не одну ступень надо перешагнуть, пока этот труд кончится: не искоренишь вдруг всех страстей, и, следовательно, не насадишь вдруг всех добродетелей, то и другое совершается постепенно.

Говорят, что чем выше от земли, тем меньше бывает тяготение к земле и, следовательно, тем легче борьба с своею тяжестию у того, кто восходит горе, а есть, говорят, и такая черта, за которою тела совсем перестают тяготеть к земле, становятся то есть совсем без тяжести. Так и в степенях совершенства духовного: чем кто выше в нем восходит, тем меньше тяготит его земное; другими словами: чем кто тверже становится в добродетелях, тем меньше борют его грехи и страсти, а есть и такая высота совершенства, где страсти почти совсем замирают, и душа наслаждается покоем пребывания в добре, в котором действует уже беспрепятственно, свободно, непринужденно, естественно, как, например, дыхание и обращение крови. Но эта степень достигается уже тогда, когда в душе совершенно укореняется всякая добродетель и воссиявает бесстрастие и чистота. Это и есть небо духовное, верхний конец лествицы духовной. Достигшим этого предела принадлежат все прописанные Господом блаженства, верхом коих есть вселение Бога, виденного Иаковом на верху лествицы.

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

Припомним себе историю судей израильских. В продолжение четырехсот лет повторялся у них следующий ход событий: как скоро отступали они от правил жизни, заповеданных им Богом чрез Моисея, и перенимали новые от соседей, тотчас же предаваемы были в плен самим учителям своим; когда же каялись и возвращались к прежним нравам, Бог посылал им избавителя и освобождал их из-под иноплеменного ига. Если снова уклонялись — снова подпадали игу рабства, а когда исправлялись — снова были освобождаемы. Так было раз до двенадцати, как будто нарочно для того, чтоб они, а через них и все, хорошенько затвердили тот урок, что от правил жизни, преданных Богом, нельзя уклоняться безнаказанно, и что кто поступает так, тот навлекает на себя гнев Божий и подрывает благоденствие и независимость государства.

Какого бы рода ни было это отступление, все же оно, как дело богоборное, не безопасно. У нас, например, инде (в ином месте. — Ред.) бывает, что святых постов не соблюдают, брака не считают святым и спокойно нарушают законы его, не святят дня Господня, не признают святых праздников, обращая их в гулянья, срамные потехи и тому подобное. Все это не наши правила и обычаи, а переняты нами от соседей наших, и, конечно, не пройдут нам даром, если мы не отстанем от них и дадим им обобщиться между нами. Побережемся же, чтобы не прогневался на нас Господь и не предал нас в руки учителей наших буйих и злонравных, как и погрозил Он нам недавно…

Порядок Божий требует, чтобы мы трудились, устрояя свой быт и благоприятное для нас течение дел наших, а успеха от трудов наших ожидали бы единственно от благословения Божия. Бог не станет помогать нам, если мы не станем трудиться, но и труд наш сам по себе не приведет к желаемому концу, если не низойдет к нему высшая помощь, и особенно, если сам труд наш будет не по Богу. Ради этого-то всякое дело, по закону божественной жизни, начинается прошением и оканчивается благодарением Богу, и вся жизнь у людей, соблюдающих такой порядок, во всех входах и исходах ее, переполнена бывает церковными молитвословиями и порядками. Так жили предки наши, так, по большей части, живут люди степенные и доселе.

А между тем, нельзя не видеть, что молитвословие и церковность начали уже вытесняться из круга жизни нашей. Многие живут и действуют так, как будто для них нет ни Господа, ни Церкви Его Святой; то звено, что надо обращаться к Богу и в молитвах Церкви искать себе покрова и помощи, выпало из цепи их помышлений и соображений. Они не стесняются тем, что то или другое дело их может стать в противоречие с правилами благочестия. Оттого идут в театр, когда надо бы идти в церковь; учреждают гулянья с шумом и музыкой во время церковных служб и даже близ храмов Божиих; назначают торговые дни в дни воскресные и праздничные и шатаются по рынкам, когда следовало бы предаваться молитве и богоугодным занятиям; идут мимо церкви — не перекрестятся; входя в дома — не обращаются к иконам, да и иконы-то из домов своих повынесли, словно молокане; есть даже такие, которые не считают долгом крестить своих детей. Впрочем, всего дурного, занятого нами от соседей, не перечислишь. Довольно и указанного, чтоб увериться, что начали прокрадываться к нам обычаи, обличающие в приемлющих их богозабвение и то горестное настроение ума и сердца, по которому они сами собою желают устраивать свое счастье и благоденствие. О, не пройдет, не пройдет это нам даром, если мы не опомнимся и дадим все более и более расширяться гордыне нашей!..

СВОЙ КРЕСТ У КАЖДОГО ИЗ НАС

Господь Бог обложил нас каждого своим крестом для того, чтобы мы, борясь с похотьми и страстями посредством подвигов внутренних и внешних и благодушно перенося тесноту житейскую, терпеливо пребывали в исполнении долга своего, каждый в своем кругу, и таким образом соделывали себя достойными внити в вечный покой. Если мы так несем крест свой, то он воздвижен у нас; если же нет, то он валяется у нас под ногами. Впрочем, последнего быть не может. Крест наш так пристал к нам, как кожа к плоти: хочешь — не хочешь, а крест все тебе, и ты все под крестом. От нас зависит только или спастись с этим крестом, или погибнуть под ним. Изберем же лучшее и, взяв крест свой, пойдем благодушно вслед Господа, благодаря Его великую милость к нам, явленную наложением креста. Как пластырь на раны, как пища голодному, как ключ заключенному в темнице, так крест наш нам, и именно тот крест, который на нас возложен. У каждого свой крест, и каждому во спасение только его крест. Не завидуй другому, почитая крест его более легким: веса и тяжести креста никто не может знать, кроме того, кто несет его. То несомненно, что какой ты крест ни возьми себе, никакой тебе не годится, кроме твоего. Есть сказание, что один крестоносец докучал все Господу в своих молитвах, чтоб Он переменил крест, который казался ему тяжелым. Господь, явившись крестоносцу во сне, предложил ему множество крестов, позволив выбирать какой он захочет. Но какой ни возлагал он на себя, все как-нибудь не приходился по нем; пришелся только последний, а это и был тот самый, который возложен был на него Господом. Успокоенный этим, крестоносец уже не колебался и благодушно стал нести крест свой. Так и всем нам лучше уж покориться распоряжению Божию. Не крест должно выбирать, а способ, как воспользоваться им. Возьми возложенный на тебя и неси его по указанию Божию. Господь знает лучше нас, какую широту долга определить нам, какую тяготу жизненную возложить на нас, в какую борьбу и в какие искушения вводить нас. Покоримся же и пойдем безропотно, каждый под крестом своим, заботясь только о том, чтобы наше крестоношение было во славу Божию и во спасение наше.

РАБСТВО ГРЕХУ

Войди всякий в себя и рассмотри попристальнее, что в тебе действует, что подвигает тебя на дела, в чем главная пружина, заправляющая твоими помышлениями, чувствами и делами. Если ты найдешь, что действуешь то в угоду плоти и чувственности, то с намерением показать себя и возвысить, словом, в угоду только себе и своим желаниям, ни в чем им не попереча и беспрекословно покоряясь всякой страсти, как только она появится, то ты раб греха и смерти, или, по выражению святого апостола, мертв прегрешенми, потому что творишь волю плоти и своих помышлений.

Творить волю плоти и помышлений значит — что пришло на мысль, то и делать, чего захотелось, к тому и стремиться. Пришел гнев — браниться; пришла похоть — удовлетворять ей; представился случай к неправой прибыли — сейчас воспользоваться им; захотелось стать повыше — решиться на все кривые пути к тому. Кто таков, тот очень походит на вьючное животное. Как мула, навьючив, ведут куда хотят и еще бьют, так и на человека наложив бремя страстей, враг связывает его ими и ведет куда хочет, тиранствуя и издеваясь над ним. Апостол говорит, что неверные яко ведомы ведутся к безгласным идолам (1Кор.12:2), то есть как связанные влекутся по пути страстей и похотей. А это что ж за жизнь? Что тут человеческого? Человеческое тут все замерло, а действует только самостное, страстное, сатанинское, принося плод смерти, а не жизни.

Как же теперь быть? Да так и оставаться ослом подъяремным, если не угодно обратиться к Богу и не испросить у Него благодати, обращающей и разрешающей его от уз смерти. А между тем, человеку душно и тяжело оставаться в такой работе. Хоть иной и кажется довольным, оттого что удовлетворяет своей страсти, но внутренне нет у него радости и веселия. Как ржавчина ест железо или как червь точит дерево, так внутри его жало смерти грызет его живое существо, и он томится и томится в этом замирании.

Но когда, если Бог даст, человек придет в себя и, осмотревшись кругом, восчувствует тяжесть своего положения и скажет: да из-за чего же, в самом деле, я работаю этим гадким страстям? Все делаю в угоду им, а покоя не имею, только Бога гневлю. Не хочу с этих пор покоряться им, брошу все похоти и начну работать Господу Богу, Спасителю моему, — когда, говорю, скажет так в сердце своем грешник и самым делом обратится ко Господу с сердечным сокрушением и исповедью, — тогда в таинствах преподается ему благодать и сила устоять в своем намерении и одолевать привычные страсти, с каким бы ожесточением ни нападали они на него. Пришедшая благодать оживит его дух, который, восприяв права свои, начнет все устремлять к Богу, и, встречая на пути преграды со стороны страстей, одолевает, прогоняет и искореняет их. С этого времени начинается борьба насмерть, и чем кто решительнее противится страстям, тем быстрее выходит из области смерти и вступает в область жизни.

Таким образом, если хотите явить в себе действующим оживление о Христе Иисусе, стойте в борьбе со страстями и похотьми, и всякий раз, как почувствуете приражение их, противьтесь им и прогоняйте их. Сказал вам, примером, или сделал кто что-нибудь обидное, и вы разгневались и хотите отплатить ему за это, — не слушайте таких внушений, гоните гнев и преложите его на кротость. Представляется случай повеселиться, разгуляется чувственность и начнет проявлять свои требования — подавите ее и восстановите в себе трезвенность и чистоту. Выпадет такой случай, что сделай только неправое дело, то или выгоду получишь, или повысишься в ранге чиновном, — не слушайте, преодолейте себя и сделайте наперекор тому, как требует правда и совесть. Так и во всем: какая бы страсть и по какому бы случаю ни пришла — не слушайте ее внушений, делайте наперекор ей, одолевайте ее. Это и будет значить, что вы не работаете греху и смерти, а живете в Господе Иисусе Христе.

КРЕПОСТЬ ЦАРСТВ И ПРЕСТОЛОВ

Участь царственных лиц не такова, как участь лиц частных, и устроение жизни их не то, что устроение каждого из нас. Лица частные сами и одни виновники своей участи, а участь царственных лиц и престолов зависит не от них одних, но и от духа, правил и стремлений самого народа. Как часто богоизбранного и боголюбезного царя отъемлет Господь, вместе с престолом и царством, у народа, который сделает сам себя того не достойным!

Престол царственный будет у нас непоколебим во веки веков, если мы сами из себя составим не человечески прочную, но достойную особенного Божия благоволения и покровительства основу его. Как крепость тела нашего зависит от неповрежденности частей, так и крепость государства — от праводействия составляющих его классов народа. Возьмем ради этого случая учителем своим святого пророка Исайю и поучимся от него, что требуется от нас для прочности государства. Дух Божий вводил дух этого пророка во все пути жизни избранного некогда народа Божия и отметил пророчески наложением суда и наказания все, что раздражает Бога и привлекает гнев Его.

Князи твои, то есть вельможи, знать, говорит пророк, не покаряются, замышляют новые законы и новый образ правления. Сего ради, тако глаголет Господь, горе крепким во Израили! Не престанет ярость Моя на противныя и непокаряющихся погублю (Ис.1:23-24). Судьи твои, говорит далее пророк, то есть все гражданские чины, на мзде судят, заодно с ворами и грабителями, любят дары, сирым не судят и суду вдовиц не внимают. Сего ради, тако глаголет Господь, наведу руку Мою на вас и разжегу вы в чистоту, и всех беззаконних погублю (Ис.1:25). Посмотрел потом пророк на то, как израильтяне проводят время, и увидел, что, встав поздним утром, дожидаются вечера, чтобы веселиться с гуслями и певницами, тимпанами и свирелями, не помышляя о делах господних и о благочестивых порядках жизни, — и вот им суд: разшири, ад, душу свою и разверзи уста своя, и снидут в нею вси безумно веселящиися. Посмотрел пророк на женщин, и вот что увидел: вознесошася дщери Сиони и ходиша высокою выею, и помизанием очес, и ступанием ног, купно ризы влекущия по долу и ногама купно играющия (это наши балеты); за то вот и суд им: и смирит Господь начальныя дщери Сиони, и открыет срамоту их; и будет, вместо вони добрыя, смрад, и вместо пояса ужем препояшутся, и вместо украшения златаго, еже на главе, плешь имети будут дел своих ради, и вместо ризы багряныя препояшутся вретищем (Ис.3:16-17,23). Когда, наконец, обозрел он таким образом весь народ и все неправды его, то в горести воскликнул: тлением истлеет земля и расхищением расхищена будет земля. Проклятие пояст землю, яко согрешиша живущии на ней; сего ради убози будут живущии на земли, и останется человеков мало (Ис.24:3,6).

Вот порядок богопротивной народной жизни, привлекающей на себя суд Божий и наказание! Наказания эти поражают грешащих по частям, каждого в своем роде. Но когда зло, не останавливаемое ничем, охватывает весь народ, то вся страна полагается пустою и становится жилищем филинов и нетопырей.

Идут ли к нам, и в какой мере идут все укоры и грозные приговоры пророка — сами посмотрите…

ОПРАВДАТЕЛЬНОЕ СЛОВО

(Письмо редактору)

Вы пишете, что некоторые из ваших знакомых считают размышления мои слишком строгими и полагают, что ныне думать так нельзя, жить так нельзя, стало быть, и учить так нельзя: времена — вишь не те. Как я порадовался, узнав от вас об этом! Значит, меня читают, да не только читают, но готовы и исполнять то, что читают. Чего же больше и желать нам, проповедующим то, что заповедано, и так, как заповедано!

При всем том, с суждением ваших знакомых согласиться никак не могу и считаю долгом оговорить его и поправить, тем более, что оно, может быть, помимо их желания и убеждения, исходит из того неверного начала, будто бы христианство может быть изменяемо в своих догматах, правилах и освятительных действиях сообразно духу времени и что оно, применяясь к изменчивым вкусам сынов века сего, может иное прибавить, иное убавить. Нет, это не так; христианство должно пребывать вечно неизмененным, не состоя нисколько в зависимости и под контролем духа века; напротив, оно само назначено управлять, или властвовать над ним во всех тех, кто покоряется его водительству. Для убеждения в этом, позвольте мне предложить вам несколько мыслей.

Говорят, что мое учение строго. Мое учение — не мое, да и не должно быть моим. С кафедры ли церковной, в домашней ли беседе, никто из нас не должен и не может проповедовать своего учения, и если б я или другой кто-либо из нашей братии дерзнул на это — долой нас! Мы проповедуем и должны проповедовать учение Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, святых Его апостолов и Святой Церкви, руководимой Духом Божиим, и всячески заботимся и обязаны заботиться о том, чтоб оно хранилось в сердцах и умах целым и неприкосновенным, проводя всякую мысль с осторожностию и употребляя всякое слово так, чтобы каким-нибудь образом не наложить и тени на это светлое, Божественное учение. Иначе действовать нельзя; такой закон для проповеди в церкви и для домашнего духовного собеседования Самим Богом положен еще от начала мира и должен оставаться в своей силе до конца мира. Святой пророк Моисей, изложив народу израильскому от лица Божия заповеди, заключает так: да не приложите к словеси, еже аз заповедаю вам, ниже да отымете от него (Втор.4:2), сохраните, то есть, заповеди Господа Бога нашего, какие заповедаю вам, и так, как заповедаю. Этот закон неизменяемости столь непреложен, что Сам Господь и Спаситель наш, уча народ на горе, сказал: не мните, яко приидох разорити закон или пророки, не приидох разорити, но исполнити. Аминь 6о глаголю вам: дондеже прейдет небо и земля, иота едина или едина черта не прейдет от закона, дондеже вся будут (Мф.5:17-18). Такую же силу дал Он потом и Своему учению, когда, пред истолкованием заповедей в духе евангельском, прибавил: иже аще разорит едину сих заповедей малых, и научит тако человеки, мний наречется в Царствии Небеснем (Мф.5:19), то есть кто криво перетолкует, умалит и силу даже меньшей из заповедей, тот будет отвержен в будущей жизни. Так сказал Он в начале Своей проповеди; так засвидетельствовал и святому Иоанну тайновидцу в Откровении, где, изобразив последнюю судьбу мира и Церкви, говорит: сосвидетельствую всякому слышащему словеса пророчества книги сия: аще кто приложит к сим, наложит Бог на него язв, написанных в книге сей. И аще кто отымет от словес сих, отымет Бог часть его от книги животныя и от града святаго (Апок.22:18-19). На все же время, от Своего первого явления миру до второго пришествия, Он вот какой закон дал святым апостолам и их преемникам: шедше научите вся языки, учаще их блюсти вся, елика заповедах вам; научите, то есть, не тому, кому что из вас вздумается, а тому, что заповедано вам, и это до конца мира: Аз с вами до скончания века (Мф.28:19-20). Апостолы приняли этот закон и за исполнение его положили жизнь свою, отвечая тем, которые страхом казней и угрозою смерти хотели заставить их не говорить так, как они проповедовали: аще праведно есть пред Богам вас послушати паче, нежели Бога, судите? Не можем бо мы, яже видехом и слышахом, не глаголати (Деян.4:19-20). Этот же закон передан апостолами и преемникам их, принят ими и действует всегда в Церкви Божией и составляет то, почему она есть столп и утверждение истины. Видите теперь сами, какая неприкосновенная непоколебимость! Кто же осмелится после сего своевольно коснуться чего или колебать что-либо в учении и законах христианских?

А помните, что говорено было пророку Иезекиилю? Семь дней был он в молитвенном восхищении и через семь дней услышал от Господа слово: Сыне человеч! Стража дах тя дому израилеву, да слышиши слово от уст Моих и воспретиши им от Мене. И вот тебе закон: если увидишь беззаконника беззаконнующего и не скажешь ему: оставь беззакония и обратись от пути своего, и беззаконник тот в беззаконии своем умрет, — душу его от руки твоей взыщу. Если же ты возвестишь беззаконнику, чтоб он обратился от беззаконного своего пути, а он не обратился, то беззаконник тот умрет в беззаконии своем, а ты спасешь душу свою. Равным образом, если увидишь праведника, что он начнет колебаться в правдах своих, а ты не поддержишь и не позаботишься образумить его, и согрешивший праведник тот умрет во грехах своих, — душу его от руки твоей взыщу. Если же ты возвестишь праведнику, чтобы не грешил он, и он не согрешит, то и праведник жизнью поживет, и ты спасешь душу свою (Иез.3:17-21). Какой строгий закон! А ведь он слышится в совести каждого из пастырей при избрании и рукоположении их, когда они берут на себя нелегкое бремя пасти вверяемое им — большое или малое, это все равно — стадо Христово, да не пасти только, но и упасти… Как же осмелиться покривить что-либо в законе Христовом, когда от этого и нам, и всем пагуба? Если бы спасительность учения зависела от нашего воззрения на него и согласия вразумляемых, то был бы еще смысл, когда бы кто, из снисхождения к немощам или по каким-либо притязаниям века, вздумал перестраивать христианство и применять его к похотям сердца лукавого, а то ведь спасительность христианского домостроительства зависит вовсе не от нас, а от воли Божией, от того, что Сам Бог устроил именно такой путь спасения, и притом так, что другого пути нет и быть не может. Стало быть, учить как-нибудь иначе значит сбивать с пути правого и губить себя и других — какой же в этом смысл? Посмотрите, какой строгий суд изречен, когда нечто подобное было в народе израильском в смутные времена его пленения. Некоторые пророки из жалости к мятущимся и страждущим говорили не так, как повелевал Господь, а так, как внушало им сердце их, и вот что Господь заповедал о них святому Иезекиилю: сыне человеч! утверди лице твое на прорицающия от сердца своего и прорцы на них. Горе сшивающим возглавийцы под всякий лакоть руки и сотворяющим покрывала над всякую главу всякаго возраста, еже развратити души! Горе, то есть, тем, кои прописывают всякие льготы и предлагают такие нежные порядки, чтобы никому не было неприятности ни сверху, ни снизу, не обращая внимания на то, спасительно ли то, или пагубно, угодно ли Богу, или нет. Вот что глаголет Господь таковым: «возглавия ваши и покрывала, то есть льстивыя, льготныя учения, которыми вы развращаете души, и души, развратившиеся таким учением, рассыплю, и вас, развратителей, погублю» (Иез.13:17-18). Вот вам и польза от льгот и снисхождений, которые знакомые ваши желают слышать от меня!

Расскажу вам один случай, которого я был почти что свидетелем на востоке. Согрешил один христианин, приходит к духовному отцу, кается и говорит: «Поступи со мною так, как закон велит. Я открываю тебе рану — уврачуй ее и, не жалея меня, делай что следует». Разжалобился духовник искренностью его раскаяния, да и не наложил того пластыря на рану, какой положен Церковию. Умер тот христианин. Через несколько времени является он во сне духовнику своему и говорит: «Я открыл тебе рану и просил пластыря, а ты не дал мне его — вот за это меня и не оправдывают!» Скорбию объялась душа духовника по пробуждении от сна, не знал он, что и делать, а покойник снова является и в другой, и в третий, и много раз, то каждый день, то через день, то через неделю, и все повторяет те же слова: «Я просил пластыря, а ты мне не дал его, и вот мне худо за это». Истомился духовник от скорби и страха, пошел на Афон, наложил на себя по совету тамошних подвижников строгую епитимию, несколько лет провел в посте, молитве и трудах до тех пор, пока не получил извещения, что ради его смирения, сокрушения и труда прощен и он, и тот христианин, которого не уврачевал он по ложной снисходительности. Так вот до чего доводят поблажки и льготы! Да и кто дал нам власть прописывать их?

Вам хорошо известны папские индульгенции. Вот они-то и есть те льготы и поблажки, какие даются наперекор закону Христову. И что же? От них развратился в вере и жизни весь запад и теперь гибнет в неверии и вольностях жизни, с своими индульгенциями. Папа изменил многие догматы, перепортил все таинства, расслабил правила церковного руководства и исправления нравов, и все пошло не по намерению Господа, хуже и хуже. Потом явился Лютер, человек умный, но своенравный: «Папа, — говорит, — изменяет все, что вздумает, почему же не изменять и мне?» И начал все строить да перестраивать по-своему и учредил таким образом новую веру, лютеранскую, далеко не похожую на ту, какая заповедана Господом и передана нам святыми апостолами. За Лютером выступили философы: «Вот, — говорят, — Лютер завел у себя новую веру, хоть будто бы и по Евангелию, но собственно-то по своему уму, почему же нам не попытаться составить учение помимо Евангелия, по одному только своему уму?» И начали умствовать и гадать и о Боге, и о мире, и о человеке всякий по-своему и наделали столько учений, что голова закружится от одного перечисления их. И вышло у них теперь так: веруй как знаешь; живи как хочешь; наслаждайся чем душе твоей угодно. Не признают никаких законов и стеснений, слово Божие им ни по чем. Широко у них, все преграды разметаны — любо!

Но избави нас, Господи, от таких расширений! Возлюбим лучше всякую тесноту, прописанную Господом во спасение наше! Возлюбим христианские догматы и стесним ими ум свой, заповедав ему умствовать так, а не иначе; возлюбим христианские правила жизни и стесним ими волю свою, понудив ее смиренно и терпеливо нести благое сие иго; возлюбим все руководительные, исправительные и освятительные христианские чины и службы и стесним ими сердце свое, обязав его перенесть вкусы свои от земного и тленного к этому небесному и нетленному. Пусть будет тесновато, так что ни направо, ни налево нельзя уклониться, но зато несомненно, что по этому тесному пути войдем в Царство Небесное. Ведь Царство это есть Царство Господне, и путь к нему начертан Самим Господом, есть ли тут смысл, чтобы желать каких-либо отмен, когда через них непременно собьешься с пути и погибнешь?

Утверждаясь на сих понятиях, да не скорбят знакомые ваши, если в учении моем покажется иное строгим, пусть только удостоверяются — Господне ли оно, и когда удостоверятся в том, пусть принимают его все душно, как бы ни было оно строго и стеснительно. Льгот же и послабления в учении и правилах жизни пускай не только не желают, но пусть бегают от них, как от огня вечного, которого не миновать тем, кои выдумывают послабления и льготы и увлекают ими слабодушных вслед за собою.

АДСКИЕ МУЧЕНИЯ

Есть люди, которые не верят, что будет огонь, червь, скрежет зубов и другие телесные мучения в аде, ожидающие грешников. Хорошо, а если будут? Кто верит этому, то ровно ничего не теряет, хоть бы и в самом деле не было таких мучений, а кто не верит, тот будет поражен горьким, но поздним раскаянием, когда придется испытывать то, что так легкомысленно отвергал он на земле. Допустим впрочем, что этого не будет, но ведь нельзя же отвергать, что душа по разлучении с телом останется живою, чувствующею, сознающею себя, и что страсти, которым поблажала она здесь, перейдут с нею и в ту жизнь. Если так, то одного этого будет достаточно, чтобы составить самый мучительный ад. Страсти, которыми жила здесь душа, будут жечь и точить ее, как огонь и червь, и терзать ее непрерывными и неотвратимыми мучениями.

Страсти не суть какие-либо легкие помышления или пожелания, которые являются и потом исчезают, не оставляя по себе следа; это сильные стремления, внутреннейшие настроения порочного сердца. Они глубоко входят в естество души и долгим властвованием над нами и привычным удовлетворением их до такой степени сродняются с нею, что составляют, наконец, как бы ее природу. Их не выбросишь так легко, как легко выбрасывается сор или сметается пыль. Но так как они не естественны душе, а входят в нее по грехолюбию нашему, то, по причине этой самой неестественности своей, и будут томить и жечь душу. Это все то же, как если бы кто принял яд. Яд этот жжет и терзает тело, потому что противен устройству его; или, как если бы кто посадил змею в себя, и она, оставаясь живою, грызла бы его внутренности. Так и страсти, как яд и змея, принятые внутрь, будут грызть и терзать ее. И рада была бы она выбросить их из себя, да не сможет, потому что они сроднились, срослись с нею, а спасительных средств исцеления, предлагаемых здесь Святою Церковию в покаянии и исповеди, тогда не будет. Ну, и мучься, и терзайся ими непрестанно и нестерпимо, нося внутри себя адский огонь, вечно палящий и никогда не угасающий.

Употребим еще сравнение. В числе пыток были и такие: накормят чем-либо соленым, да и запрут, не давая пить. Какое мучительное терзание испытывал такой несчастный! Но кто же жжет и мучит его? Совне никто. Он в самом себе носит мучительное жжение: нечем утолить жажду — жажда и снедает его. Так и страсти: это ведь внутренние жаждания, разжигания, вожделения души грехолюбивой; удовлетворишь их — они замолчат на время, а потом опять, еще с большею силою требуют себе удовлетворения и не дают покоя, пока не получат его. На том же свете нечем будет удовлетворять их, потому что все предметы страстей — предметы земные. Сами они останутся в душе и будут требовать себе удовлетворения, а так как удовлетворить их нечем, то жажда будет все сильнее и томительней. И чем более будет жить душа, тем более будет томиться и терзаться неудовлетворяемыми страстями; непрекращаемая мука эта все будет расти и расти, и конца не будет этому возрастанию и усилению. Вот и ад! Зависть — червь, гнев и ярость — огонь, ненависть — скрежет зубов, похоть — тьма кромешная. Этот ад начинается еще здесь, ибо кто из людей страстных наслаждается покоем? Только страсти не всю свою мучительность обнаруживают здесь над душою: тело и общежитие отводят удары их, а там этого не будет. Они со всею яростию нападут тогда на душу. «Наконец, в теле сем, — говорит авва Дорофей, — душа получает облегчение от страстей своих и некоторое утешение: человек ест, пьет, спит, беседует, ходит с любезными друзьями своими, а когда душа выйдет из тела, она останется одна с своими страстями и потому всегда мучится ими. Как страдающий горячкою страдает от внутреннего огня, так и страстная душа всегда будет мучиться, бедная, своим злым навыком. Потому-то, — заключает преподобный, — я и говорю вам всегда: старайтесь возделывать добрые в себе расположения, чтобы найти их там, ибо, что человек имеет здесь, то исходит с ним отсюда, и то же будет иметь он там».

НЕОБХОДИМОСТЬ РАЗЛИЧЕНИЯ ДУХОВ

Кругом опасности, кругом соблазны и искушения! Отвсюду поражают слух наш обольстительно-обманчивые клики и зазывы врагов нашего спасения.

Суемудрие говорит: «Ко мне идите, у меня свет!» Но у него не свет, а только призрак света, и те, которые слушают его, нарицают свет тьмою, а тьму светом.

Мир зовет: «Ко мне идите, я дам вам мир!» Но у него не мир, а призрак мира, и увлеченные им, поздно узнав ложь обещаний его, говорят с укором: «Мир, мир, — да где ж он, мир-то?»

Князь мира обещает простор и жизнь, силу и довольство. Но у него нет ни силы, ни свободы, ни довольства, а только призрак их, и обольщенные им только воображают себе, что они живы, свободны и довольны, а на самом деле обуморенные (не горячие и не холодные. — Ред.), томимые разными лишениями рабы.

Поспешим же приобресть навык к различению всего этого, всех этих враждебных нашему спасению духов, перестанем увлекаться тем, что именуется только светом, миром и силою, а на самом деле есть ни то, ни другое, ни третье, и устремимся к Тому, Кто есть путь, истина и живот, правда, освящение и избавление.

ВСЕ БОГУ И НИЧЕГО СЕБЕ

Живущий в нас грех, или, точнее, действующий через него враг очень хитр и умеет укрываться под самою уважительною благовидностью. Известно, что каждый из нас может иметь множество неодобрительных расположений и склонностей, но всегда есть между ними одно или два господствующих, вокруг которых группируются все прочие. Когда возгорится желание спасения — совесть требует искоренить все неправое, не жалея себя и невзирая ни на какие боли сердца. Начинается внутренняя работа. Добросовестный охотно приносит все в жертву Богу, а души, храмлющие на обе плесне, страдающие саможалением, хоть и отказываются от многого, что мало им стоит, но всегда удерживают за собою то, чем господственно питается их самость, — и этим портят все. Они думают, что много наделали, а между тем не сделали еще ничего; думают, что при таких-то и таких делах небольшая важность иметь какую-либо черту грехолюбия или миролюбия, а между тем лично для них в этом малом — все, весь грех и весь мир. Как дерево, у которого подрублены многие его корни и оставлен один, все еще живет и цветет и даже плод приносит, так и грех и мир весь живет в нас, хоть, кажется, мы служим ему только малою частичкою. А из этого вот что выходит: как один корешок плюща, разрастаясь, опутывает все дерево и иногда заглушает его, так и грех, оставаясь в нас какою-либо стороною, исполняет духом своим и всю жизнь нашу, оскверняет все дела наши и делает их непотребными в очах Божиих. И выходит, что мы — плод, красный на вид, но с гнилостью и червоточиной внутри. Есть много людей, которые миролюбствуют с спокойною совестию. Страх погибнуть навеки заставляет их делать кое-что по заповедям, а саможаление держит их в услужении греху и миру. Им думается, что они довольно исправны, а на самом деле они то, что говорит Господь: ни тепл еси, ни студен; изблевати тя от уст Моих имам (Апок.3:16).

Те, которые в сокровенном уголке сердца своего прячут какого-либо идольчика миролюбия и грехолюбия, думают, что удерживаемое ими из мирских пристрастий и греховных привычек так ничтожно, что о нем и говорить не стоит. Но пусть всякий в совести своей станет перед Богом и без кривотолкований и укрывательства рассудит: когда мы не хотим ради Господа отказаться от чего-либо, то не то же ли это значит, как если бы мы говорили Ему: вот это Тебе, а это мне? Как же можно так делать, когда нам положительно известно, что Бог требует именно того, что мы удерживаем для себя? Как ни было бы ничтожно то, что удерживаем мы в сердце своем из мира, но коль скоро из-за этого ничтожного мы вступаем в спор с Богом, то оно уже не ничтожно, и если из-за него поперечим Богу, противимся Ему, то что же мы такое, как не полные богоборцы? Мало того: если мы отказываем Богу в повиновении из пристрастия к чему-либо, то, значит, предмет нашего пристрастия для нас дороже Бога, а если дороже Бога, то Он и Бог не наш; потому что то и Бог сердца, что дороже ему всего. Стало быть, у нас бог то, что не есть Бог; стало быть, мы идолопоклонники.

Не лучше ли после этого перестать нам считать ничтожными миролюбивые пристрастия свои, пробудить спящую свою совесть и заставить ее поревновать об окончательном отрешении от всего? Покой наш в этом отношении, если мы, к несчастью, покойны, есть ложный покой. Поставит же нас Господь в такие обстоятельства, когда встревожится все наше внутреннее и когда пред ангелами и человеками обличатся уклонения сердца нашего… Так не лучше ли предупредить это и мирным изменением своих настроений отвратить мучения, которые не принесут уже никакой пользы?

ПРОЩЕНИЕ ОБИД

Ничто так не сильно пред Господом, как прощение обид, потому что оно есть подражание одному из самых ближайших к нам действий милосердия Божия, и ничем так легко не искушаемся мы, как гневливостью и желанием отмщения задорным словом, а нередко и делом.

Отчего бы это так, что мы не всегда прощаем, а чаще предаемся взрывам гнева, досады и негодования? Думаю от невнимания к цене прощения. У нас уходит из внимания то, что дается прощением, тогда как ущерб от обиды представляется чересчур очевидным. Из самолюбивого сердца выходит помышление: «Из-за чего прощать?» — мы и не прощаем. А надобно бы в минуты обидчивости восстановить в уме и в сердце своем обетование за прощение, несравненно ценнейшее самых великих потерь, какие только в силах причинить человеку обида; тогда, какая бы ни встретилась обида, из сердца выйдет воодушевительный голос: «Есть из-за чего простить», — и мы простим.

Простим — и прощены будем, простим еще — и еще прощены будем, и так без конца. Прощающий сам будет ходить под всепрощением Божиим, в объятиях Божеского милосердия и любви. Есть ли в чем искать нам прощения? О, есть, и как еще есть!.. Поспешим же прощать, чтобы прощенными быть, и это тем удобнее, что то, что мы простим, ничтожно, а в чем мы прощены будем, так ценно, что и в сравнение с тем идти не может. В притче Евангельской наши грехи против Бога оценены тьмою талантов, а грехи других против нас сотней динариев (см. Мф.18:23-35); это по нашему бы счету, положим, то с тысячу рублей, а это — в одну копейку. На копейку приобрести тысячу рублей — да помилуйте: если б в житейском быту открылась какая-либо возможность сделать такое приобретение — сквозь толпу и не протолкаться бы. Но никакое самое рассчитанное приобретение на земле не может быть так верным, как верно обетование Господне, и никакая оценка земных вещей не может быть так точною, как точна сравнительная оценка грехов наших и причиняемых нами обид, потому что она определена Самим Богом правды. Так помяни же грехи, в которых ты прощен или ищешь прощения, и, если не из благодарности за полученную милость, то в несомненной надежде получить ее, прощай, прощай и прощай широким, отверстым и «щирым» (искренним. — Ред.) сердцем.

Конечно, не вдруг можно стяжать такой глубокий и обильный мир, чтоб он поглощал всякий удар оскорбления. Но начни с низшего — взойдешь и к высшему. Первая степень необидчивости и, следовательно, прощения есть молчание. С этого и начинай; когда обидят тебя — промолчи, подражая пророку Давиду, который говорит о себе: смутихся, и не глаголах (Пс.76:5). Сделай так один раз, и в другой уже промолчишь легче, и чем чаще будешь промалчивать, тем с меньшим смущением будешь встречать обиды. Утвердившееся несмущение принесет покой, а покой переродится в мир; тогда будешь перед обидами, что твердая стена под ударами песчинок, возметаемых ветром. А не начнешь себя одолевать — все более и более будешь раздражаться и дойдешь до того, что всякая малость станет выводить тебя из себя.

Частое прощение обид не только сообщает легкость к прощению и навык к тому, но развивает даже жажду обид, Господа ради, при которой ударенный в ланиту подставляет другую и принужденный идти одно поприще идет два. Это — высота, которая кажется для нас недосягаемою, но на которую, однако ж, начавший как следует прощать, восходит легко, натурально, без особенных напряжений. Прощение обид есть добродетель самая привлекательная, тотчас приносящая за себя награду в сердце.

СВЕТ ХРИСТОВ ПРОСВЕЩАЕТ ВСЕХ

Святой апостол Петр писал к иудеям: имамы известнейшее пророчество, емуже внимающе, якоже светилу, сияющу в темнем месте, добре творите, дондеже день озарит и денница возсияет в сердцах ваших (2Пет.1:19). Это говорит он о пророческом свете и уверяет, что в его время он бывал у иудеев то светилом в темноте то рассветом или восходом солнца, то днем полным. Но что для иудеев пророческий свет, то для нас свет Христов, или учение Христово. И для нас он тоже есть то светильник в темноте, то восход солнца, то полный свет дневной. Это неминуемые признаки при восхождении в свет Христов, и кто не испытал их на пути своем, тот еще не увидел света Христова.

У апостола Петра исходною точкою движения к свету поставляется узрение света: емуже внимающе. Заметит кто из окруженных мраком свет, пойдет по указанию его и придет сначала к такому свету, который можно сравнить с рассветом или восходом солнца, а потом к такому, который уподобляется полному дневному свету.

Работающий страстям и нерадящий о спасении грешник пребывает во тьме, в месте темном. Но слово ли он услышит, или прочитает, или увидит что, или обстоятельства жизни его так сложатся, что он опамятывается, приходит в себя, начинает тревожиться опасностью своего положения и приходит к необходимости заняться самоисправлением. Тогда в душе его, как светильник в темном месте, зажигается такое помышление, и чем более он внимает ему, тем ярче воссиявает свет его, тем понудительнее разгорается в нем нужда, потребность и желание исправиться. Если не случится какое-либо развлечение, дело внимания к воссиявшему в сердце свету благодати оканчивается твердою решимостью оставить грех, страсти, нерадение и все худые дела и начать жизнь исправную, по закону Христову. Это время — от первого помышления об исправлении до окончательной решимости исправиться — есть первый шаг в область света Христова, очень похожий на то, если бы кто шел на замеченный в темноте огонек.

Покаявшийся начинает потом жить исправно. Но тут опять горе: захочет он сделать какое-нибудь добро, а прежние привычки, наклонности и страсти восстают и покушаются отвлечь его от добра. Не желая покориться им, он борется с ними и не иначе, как чрез такую борьбу успевает сделать добро. Это так неизбежно, что какое бы дело доброе кто ни задумал, тотчас встречает сопротивление или в себе, или извне, и уж непременно должен бороться, чтоб устоять в добре. Тяжело, конечно, но утешительно то, что чем более стоит кто в добре, тем борьба эта становится легче, страсти слабеют, а добрые расположения берут верх. Наконец, последние так усиливаются, что первые остаются почти незаметными; святые чувства и расположения так глубоко внедряются в сердце, что составляют как бы естественное его состояние, и тогда человек подвизается в добре так же свободно, как дышит. Этот период борьбы со страстями и похотьми есть то, что у апостола названо рассветом или восходом солнца: дондеже день озарит и воссияет денница. Страсти подобны туманам. Как в природе, чем долее солнце стоит на горизонте, тем реже становится туман, и солнце, наконец, показывается во всей своей красоте, так и у нас: чем дольше чрез борьбу со страстьми держимся мы пред солнцем Христовым, тем более редеет туман страстей, наконец, и совсем он исчезает, и в душе воссиявает Христос Господь, солнце полное и чистое.

С этого времени начинается блаженное состояние чистоты, в котором созерцают Бога: блажени чистии сердцем, яко тии Бога узрят (Мф.5:8). Бог светится в чистом сердце, как солнце в чистой воде или в чистом зеркале. А так как это сердце разумно, то оно созерцает светящегося в нем Бога, и так как Бог есть блаженство, то оно и блаженствует в Нем. «Сподобившийся такого состояния, — говорит святой Иоанн Лествичник, — еще в плоти во всех словах, делах и помышлениях своих имеет всегда правителем обитающего в нем Бога, ибо не ктому уже сам он живет, но живет в нем Христос».

СВЯТОЙ ИОАНН БОГОСЛОВ — УЧИТЕЛЬ ВЕРЫ И ЛЮБВИ

Святой апостол и евангелист Иоанн Богослов почитается по преимуществу образцом и проповедником любви. Любовью дышит его Евангелие, уроками о любви исполнены его послания, и разительным примером той же любви служит вся жизнь его. Он истолковал все тайны любви — и истинное начало ее, и движение ее в делах, и ее конец — высоту, до которой возводит она человека. С этой стороны особенно и известен святой Иоанн, и кто ни стал бы рассуждать о любви, тотчас вспоминает о нем, как образце любви, и обращается к нему, как к учителю любви.

Но, посмотрите, какое употребление сделали из этого нынешние умники. Есть у них особый род суемудрия, называемый индифферентизмом, по которому они думают и говорят: «Верь как хочешь — это все равно; только люби людей, как братьев, благодетельствуй им и действуй на них благотворно. Вон, — говорят, — и евангелист Иоанн только и пишет, что о любви. В любви у него свет и всякое совершенство. А кто не любит, тот, по его словам, ходит во тьме, пребывает в смерти, есть человекоубийца. Известно также, что когда евангелист устарел и не мог уже ходить сам, то его на руках вносили в церковь, и он твердил только: «Братие, будем любить друг друга!» Вот как он ценил любовь. Так, — говорят, — надобно и нам: люби — и только, а веруй как себе хочешь».

Противопоставим же лжеучению этих краснобаев истинное учение святого Иоанна Богослова и оградим таким образом смысл свой от колебания в началах христианского здравомыслия суемудрием индифферентизма.

Этим умникам хочется самим все устраивать, без Бога — и свое внешнее благосостояние, и свою нравственность. Оттого они всячески ухищряются сплесть такую систему учения, чтобы в ней о Боге и помину не было, — и бьют на любовь. «Вы себя-то, — говорят, они, — взаимно любите, а о Боге что думать!» Но с этой-то стороны особенно и поражает их святой евангелист. Действительно, он непрестанно говорит о взаимной любви друг к другу, но поставляет эту любовь в такой связи с Богом, с любовью к Нему и богопознанием, что отделить их друг от друга нет никакой возможности. Смотрите, откуда производит он любовь. Бог, говорит он, возлюби нас и посла Сына Своего очищение о гресех наших, и затем прибавляет: аще сице возлюбил есть нас Бог, и мы должны есмы друг друга любить (1Ин.4:10-11). Стало быть, по учению его, наша взаимная любовь должна созидаться под действием веры в Господа, пришедшего спасти нас, и, следовательно, не все равно, что веруй как хочешь. Потом говорит: возлюбим друг друга, яко любы от Бога есть… Аще друг друга любим, Бог в нас пребывает… Бог любы есть, и пребываяй в любви в Бозе пребывает, и Бог в нем пребывает (1Ин.4:7-16). Видите ли, у него нет слова о любви без слова о Боге и Спасителе! Любовь идет от Бога и ведет к Богу, так что, если кто говорит, что он любит брата, а Бога и Спасителя не знает и не любит, тот лжет и истины нет в нем (ср. 1Ин.2:4). Поэтому все учение святого евангелиста о любви можно сократить так: чтобы возлюбить брата, надо Бога возлюбить, но чтобы возлюбить Бога, конечно, надо познать Его и в Себе Самом, и, особенно, в Его спасительных действиях на нас; познать, стало быть, и веровать. В чем же вся воля Божия? В вере и любви. Вот вам, говорит он, заповедь: да веруете в Сына Божия Иисуса Христа, и любите друг друга! (1Ин.3:23). Значит, не одна любовь заповедуется, но и вера в Господа, и притом так, что вера есть источник любви; так что если собрать воедино только те места, где святой евангелист Иоанн говорит об одной любви, то и тогда учением его никак нельзя утверждать лжи суемудрия, что люби, дескать, только, а веруй как хочешь.

Но у святого Иоанна, кроме учения о любви, есть еще учение о вере, независимо от закона любви, — и смотрите, как он решительно отвергает тех, которые говорят: «Веруй как хочешь». С первых же стихов своего послания о чем идет у него проповедь? О том, говорит он, что мы видели, что слышали и что руки наши осязали — о Словеси животнем, о том, что живот явися, тот живот, Иже бе у Отца и явися нам; все это поведаем вам, да общение имате с нами; а наше общение, прибавляет он, со Отцем и Сыном Его Иисусом Христом (1Ин.1:1-3). Значит, у святого Иоанна Богослова, как и у всех апостолов, главная проповедь — об общении с Богом чрез Господа Иисуса Христа, из которого потом вытекает и взаимное общение верующих. Как же после этого останавливаться на последнем, не имея первого?

Далее святой Иоанн задает себе вопрос: кто же есть лживый? Никто, отвечает он, разве точию отметаяйся, яко Иисус несть Христос, и сей есть антихристов, отметаяйся Отца и Сына. Всяк, отметаяйся Сына, ни Отца имать… Иже аще исповесть, яко Иисус есть Сын Божий, Бог в нем пребывает, и той в Бозе (1Ин.2:22-23; 4:15) Стало быть, все дело в исповедании Господа Иисуса Христа Сыном Божиим и Богом, — как же после этого говорить «веруй как хочешь»?

А вот и еще предостережение. Возлюбленнии, говорит святой евангелист, не всякому духу веруйте, но искушайте духи, аще от Бога суть; яко мнози лжепророцы изыдоша в мир. О сем познавайте Духа Божия и духа лестча: всяк дух, иже исповедует Иисуса Христа во плоти пришедша, от Бога есть. И всяк дух, иже не исповедует Иисуса Христа, во плоти пришедша, от Бога несть, и сей есть антихристов (1Ин.4:1-3). Но кто говорит «веруй как хочешь», тот не исповедует Иисуса Христа, потому что если б исповедовал, то не говорил бы так; стало быть, и он от Бога несть. От кого же? Отвечайте сами…

Наконец, святой евангелист всю сущность христианства изображает так: живот вечный дал есть нам Бог, и сей живот в Сыне Его есть. Имеяй Сына Божия имать живот; а не имеяй Сына Божия живота не имать (1Ин.5:11-12). Следовательно, кто не верует в Сына Божия, тот не имеет живота вечного. После этого как же все равно, что веруй как хочешь? Нет, — вемы, яко Сын Божий прииде и дал нам свет и разум, да познаем Бога истиннаго во истиннем Сыне Его Иисусе Христе. Сей есть истинный Бог и живот вечный (1Ин.5:20).

Этих извлечений, кажется, достаточно, дабы показать индифферентистам, что они напрасно думают найти опору своей лжи в учении святого Иоанна Богослова. Верно, они говорят так потому, что никогда не читали святых и боговдохновенных его писаний, а ссылаются на него по слуху о его любвеобильности. Но пусть они теперь выставляют и другое, кроме сего, в защиту своего лжеучения, — нам, верующим, достаточно одного слова возлюбленного ученика Христова, чтобы отвергнуть его, и не колеблясь веровать исключительно тому, что передано от Господа чрез святых Его апостолов и содержится Церковию.

ЧТО ТЕПЕРЬ НАМ ДЕЛАТЬ?

Есть сказание об одном старце, который, оставив мир, удалился в пустынные места, но не строил себе кельи, а так — переходил с места на место, словно птица перелетная. Видал ли кто его вкушающим пищу — неизвестно, но никто, никогда не видал его без слез, рыданий и стенаний. Если случалось, что он, как горлица пустынная, приближался к какому-либо городу или селению, то не входил в них, а садился поблизости на каком-либо камне и все стонал и плакал, повторяя: «Что-то будет, что-то будет!» Случалось, что горожане или поселяне выходили к нему и из сострадания принимались утешать его, а он еще пуще начинал рыдать и плакать. Предлагали ему и пищу, и одежду, и деньги — ничто не занимало и не утешало его, все плачет. Иногда спрашивали его: «Да о чем ты плачешь? Какая беда постигла тебя? Скажи нам, быть может, мы, по силе своей, поможем тебе?» Но старец от этих слов еще больше начинал плакать, не произнося ни одного ответного слова. Наконец, после долгих приставаний, он сквозь слезы и рыдания говорил иногда, особенно жителям больших городов: «Едва ли вы поможете мне! Вот в чем беда моя: господин мой вверил мне большое богатство, а я промотал его все на балы, на театры, на гулянья, на торжества и роскошную нечистую жизнь с непотребными женщинами. Теперь господин мой ищет меня, и беда мне, если найдет! Он предаст меня суду и позорной казни. Не знаю, что и делать? Что-то будет, что-то будет!…» И опять предавался старец слезам, рыданиям и воплям.

Понятно ли вам, о чем это он плакал? Он плакал о грехах, страшась суда Владыки всех Бога. Вот если и мы так восплачем, то, может быть, и помилует нас Бог…

ВСЕ ХРИСТИАНСТВО В НЕСКОЛЬКИХ СЛОВАХ

Облецытеся, писал святой апостол к колоссянам, во утробы щедрот, благость, смиренномудрие, кротость, долготерпение; прощайте, если кто имеет что на другого, мир Божий да водворяется в сердцах ваших, благодарни бывайте; над всеми же сими стяжите любовь (Кол.3:12-15). Апостол указывает здесь свойственные христианам чувства и расположения, равно как и соответственные им дела.

Слово Христово, присовокупляет он, да вселяется в вас богатно (Кол.3:16). Слово Христово, то есть учение о Господе нашем Иисусе Христе: как Он, «един сый Святыя Троицы», пришел на землю, чтобы спасти нас, падших, как Он воплотился, учил, чудодействовал, страдал, умер, воскрес, вознесся на небо и ниспослал Святого Утешителя Духа на святых апостолов, основал и учредил чрез них на земле Церковь Свою — словом, слово Христово есть все христианское учение.

Да вселяется в вас богатно — это значит: да исполнит оно ваш ум, ваши чувства, вашу волю, все ваше существование.

Наконец, святой апостол внушает: исполняйтеся духом, глаголюще себе во псалмех и пениих и песнех духовных, во благодати поюще в сердцах ваших Господеви (Еф.5:18-19). Псалмы, пения и песни духовные означают весь чин церковных последований и молитвований: святые таинства, порядок повседневных служб и все освятительные действия и молитвы, совершаемые в Церкви законным священством.

Сведите все это воедино, и выйдет, что святой апостол Павел как бы так говорит нам: вот вы сделались христианами — смотрите же, твердо держитесь учения Христова, или исповедания святой веры и, укрепляясь благодатию Божиею, подаваемою в святых таинствах и возгреваемою священнодействиями и молитвованиями церковными идите неуклонно путем заповедей Христовых под руководством своих законных пастырей и учителей.

МОЛИТВА В ХРАМЕ

Птица, вдыхая и выдыхая воздух, приводя в движение крылья свои и действуя головою и другими членами тела, успешно летит и иначе не может лететь, как так. Так и молитвенное к Богу восхождение в храмах не иначе возможно, как если в нас есть вера, упование и любовь, составляющие главу духа парящего; стояние в присутствии Божием — сердце, отверстое для принятия внушений Господних; мир во всем — правое крыло его; нерассеянный ум, свобода от забот и пристрастий — левое крыло; труд хождения в храм и стояние в нем — это задняя часть. Не будь одного какого-либо из этих расположений — дело молитвы покривится или прекратится, как прекращается, например, летание птицы при недостатке, например, крыла или других частей. Это всякий испытывает и может испытывать над собою, если захочет испытать. Всякий желающий и умеющий молиться непременно встретится со всеми этими расположениями, и всякий истинно молящийся уже имеет все их. А у кого нет их, тот еще не начинал молиться как должно; без молитвы же нет жизни, нет восхода к Царствию…

ТРУД МОЛИТВЕННЫЙ

Молитва не есть какое-либо однократное, прерывчатое действие, а есть состояние духа постоянное и непрерывное, подобно тому, как постоянны и непрерывны в теле дыхание и биение сердца. Надо трудиться в молитве неутомимо, ревностно домогаясь достигнуть, как обетованной земли, горения духа, при трезвенном внимании к Богу. Трудись в молитве, и, молясь обо всем, молись паче всего об этом высшем пределе молитвы — горении духа, и верно получишь искомое.

Не подумайте, что тут разумеется какое-либо недосягаемое для людей житейских состояние: нет, оно, конечно, есть высокое состояние, но достижимо для всех. Ведь всякий иногда чувствует во время молитвы приливы теплоты и усердия, когда душа, отрешась от всего, глубоко входит в себя и горячо молится Богу. Вот это-то по временам бывающее как бы наитие духа молитвенного и надо довести до постоянного состояния, тогда и будет достигнут предел молитвы.

Средство к этому — труд молитвенный. Когда трут дерево об дерево, они согреваются и дают огонь. Так, когда и душу тереть в труде молитвенном, она даст наконец огнь молитвенный. Труд молитвенный составляет должное совершение двух видов молитвы, доставляя человеку благоговейное, со вниманием и чувством, совершение обычных молитвословий, обучение души возноситься к Богу чрез богомыслие, обращение всего во славу Божию и частые взывания к Богу из сердца. Молимся мы утром и вечером, но расстояние между утром и вечером — большое. Если только в это время обращаться к Богу, то хоть бы кто и усердно молился, днем или ночью опять рассеется, и к молитвенному времени душа опять станет холодна и пуста, как прежде. Пусть и опять усердно помолишься, но если опять охолодеешь и рассеешься — так что пользы? Это будет значить — созидать да разорять, созидать да разорять: только труд один. Если же мы положим себе законом — не только утром и вечером совершать со вниманием и чувством правило молитвенное, но и, кроме того, еще упражняться ежедневно в богомыслии, каждое дело свое обращать во славу Божию, и часто взывать к Богу из сердца краткими молитвенными словами, то этот долгий промежуток, от утренней до вечерней молитвы и обратно, мы наполним частыми к Богу обращениями, частыми молитвенными действиями. Хоть это и не будет непрестанная молитва, но молитва очень часто повторяемая, которая чем чаще будет повторяться, тем ближе будет подходить к непрестанной. Всячески этот труд стоит на переходе к сей последней, как необходимая ее сторона.

АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ

За каждым из нас есть грехи, заблуждения, ошибки, горести и беды, а между тем всему этому не следовало бы быть между нами, когда у каждого из нас есть свой ангел-хранитель. Отчего ж это так? Уж, конечно, ангелы не попустили бы этого, если бы не мы сами были тому виною. А если они попустили, то или потому, что мы сами делаем себя недоступными ангельскому руководству, или потому, что своим противодействием и противонастроением уничтожаем и отвращаем все усилия ангелов содействовать нам в добре.

Прежде всего надо помнить, что у нас есть ангел-хранитель, и иметь к нему умное и сердечное обращение и в обычном ходе нашей жизни, а тем более, когда чем-либо она возмущается. Если нет такого обращения, то ангелу нет и способа вразумить нас. Когда кто идет к трясине или пропасти, заткнув уши и закрыв глаза, — что ты ему сделаешь и как поможешь? Кричать бы — так у него уши заткнуты, каким-либо знаком показать опасность — так глаза у него закрыты. Скажешь: пусть за руку возьмет и остановит или наведет на путь правый. Да он, верно, и готов так делать, ищет у тебя руки, чтобы взять ее и поруководить тебя, — да есть ли рука-то такая у тебя? Ведь не за эту телесную руку возьмет он тебя, хоть и это бывает в особенных случаях, но за руку душевную, потому что он и сам бесплотен. Душевная же рука есть деятельная сила, направленная и ревнующая о спасении. Когда в душе твоей есть такая ревность, то ангел Господний непременно возьмет тебя за нее и поведет, а когда нет — за что ему взять тебя? Нет в тебе места соприкосновения ему с тобою, ведь он сам из числа тех духов, которые посылаются только за хотящих наследовати спасение (Евр.1:14).

Скажешь опять: пусть же возбудит во мне самое желание спасения. Да он и это делает, и делает прежде всего и усерднее всего. У тех, которые имеют это желание, он его поддерживает и укрепляет, а у кого нет, всячески старается возбудить. Но редко успевает в этом по причине великого нестроения, качествующего в душе нерадивой. В такой душе все в смятении: и мысли, и чувства, и намерения, — беспорядочный шум, как на базаре. В какой мере есть у нас этот недостаток внутреннего мира и собранности, в такой есть он враг ангельскому на нас воздействию. Как внушит что-либо доброе ангел, когда внимания нет? Как услышит такое внушение душа, когда в ней шум и смятение? Вот потому-то старания ангела-хранителя и остаются бесплодными для нас.

Таким образом, если хочешь пользоваться ангельским руководством и содействием, укроти свою внутреннюю беспорядочность, собери свое внимание внутрь и стань у сердца своего. Ангел Господний тотчас это заметит, подойдет и начнет влагать тебе помышления, клонящиеся к возбуждению желания спасения. Склонись на это внушение и примись ревновать о спасении, тогда ангел-хранитель не только за руку тебя возьмет, но на свои руки поднимет, да не поведет только, а понесет даже по пути спасительному. Только и ты уж имей к нему постоянное умное и сердечное обращение, в ревности не ослабевай и внимание храни. Он станет учить тебя всему: что, когда и как делать и чего не делать, а когда нужно, то и внешнее знамение даст в руководство. Если мы не видим на себе такого осязательного ангельского содействия — некого винить: сами виноваты, сами не даемся в руки ангелам и делаем тщетными все их попечения о нас. Побьется, побьется с нами ангел Божий — и отступит; опять приступит, и опять отступит, и так до тех пор, пока мы умрем. А когда умрем, ангел представит Господу книгу жизни нашей и скажет: «Я все делал, чтобы вразумить, но ничему не внимала эта душа». И положено будет на книге жизни надписание осуждения нашего, которое непременно исполнится на Страшном суде.

СВОД ПРОРОЧЕСТВ О ЛИЦЕ ГОСПОДА НАШЕГО ИИСУСА ХРИСТА

Когда для народа Божия, сформировавшегося уже в царство и успевшего войти в славу при Давиде и Соломоне, предлежала опасность, что заботы о благоуспешном устроении дел временного быта вытеснят из памяти начертание вечного порядка устроения спасения, — воздвигается пророк за пророком, и черта за чертою прилагается в изображении лика и деяний Христа Спасителя, так что все предсказания в совокупности составят полное Евангелие, преднаписанное в Ветхом Завете. Спросите: кто этот, грядущий избавить нас? — пророки ответят вам многообразно. Это — Сын Божий, Которому говорит Сам Бог: Сын Мой еси Ты, Аз днесь родих Тя (Пс.2:7); это — Господь, седящий одесную Господа: рече Господь Господеви моему: седи одесную Мене (Пс.109:1); это — Бог крепкий, рождающийся, как отрок, да будет Отцом будущего века Отроча родися нам, Сын, и дадеся нам, Его же начальство бысть на раме Его; и нарицается имя Его: Велика Совета Ангел, Чуден, Советник, Бог крепкий, Властелин, Князь мира, Отец будущаго века (Ис.9:6). Сей Отец будущего века царствовать будет, как Царь премудрый (Иер.23:5); Ему даны будут вси языцы в достояние и в одержание вси концы земли (Пс.2:8); Царство Его Царство всех веков, и владычество Его во всяком роде и роде (Пс.144:6).

Но это Царство Его не то, что древние царства, утверждаемые и расширяемые огнем и мечом: народы сами придут и поклонятся Ему (Пс.85:9). Он устроит дом и исполнит его всем, что питает и утоляет жажду, даст крепость и здравие и пошлет с высоким проповеданием: идите, пейте и вкушайте (Притч.9:5). И рекут вси языцы: пойдем, взыдем в дом Божий, и покажут нам путь, и пойдем по нему (Мих.4:2). Этот путь будет Новый Завет, не по завету, который завещан прежде дому Израилеву; в этом Завете, говорит Господь, дам законы Моя в мысли их, и на сердцах их напишу я (Иер.31:33). И дам им сердце ино и дух нов дам им, и исторгну каменное сердце от плоти их и дам им сердце плотяно, яко да в заповедех Моих ходят и оправдания Моя сохранят и сотворят я, и будут Ми в люди, и Аз им буду в Бога (Иез.11:19-20).

Но прежде чем всему этому совершиться, Ему Самому надлежит пройти путь уничижения: родиться в безвестности, пережить всякого рода противления, понести страшные страсти и умереть.

Вот история пути, которым пройдет Он по земле. Родится Он от Девы, которая примет во чреве от Духа Святого и родит Сына, и нарекут имя Ему Еммануил, еже есть сказаемо с нами Бог (Ис.7:14). Родится Он в Вифлееме, ибо из него изыдет старейшина, еже быти в князя во Израили, исход коего из начала от дней века (Мих.5:2). Сюда придут к Нему с дарами цари аравийские (Пс.71:10), неся с собою злато, и ливан, и камень честен (Ис.60:6). Потом будет слышен плач в Раме и рыдание и вопль мног: Рахиль восплачется о чадах своих и не захочет утешиться, потому что их не будет. Далее — Сын сей будет вызван из Египта (Ос.11:1) и поселится в Назарете, яко да Назорей наречется (Суд.13:5).

Приблизится время открыто действовать Ему среди людей, и пошлется ангел пред лицем Его уготовать путь Ему, и весь Израиль услышит глас вопиющего в пустыне: уготовайте путь Господень, правы творите стези Его (Ис.40:3; Мал.3:1). Затем внезапно явится Сам Господь, Его же ищем, и Ангел завета, Его же хощем, и почиет на Нем Дух Господень (Ис.11:2), о чем Он Сам потом засвидетельствует: Дух Господень на Мне, его же ради помаза Мя, благовестити нищим посла Мя, нарещи лето Господне приятно (Ис.61:1-2). В первый раз свет проповеди Его воссияет в Галилеи языков, около Иордана и моря Тивериадского, в пределах завулонских и неффалимских (Ис.9:1). Затем три с половиною года Он будет благовествовать, врачевать всякие болезни, исцелять сокрушенных сердцем (Ис.61:1), проповедовать пленникам отпущение и слепым прозрение. Тогда отверзутся очи слепых и уши глухих услышат; тогда скочит хромый яко елень, и ясен будет язык гугнивых (Ис.35:5-6). Он трости сокрушенной не преломит и льна курящегося не угасит, но воистину изнесет суд (Ис.42:3). Но напрасно будет простирать Он руце Свои весь день к людям непокаряющимся и противу глаголющим: они не пойдут путем истинным, а вслед грехов своих (Ис.65:2). Внемля внушению пророческому, возрадуется дщи Сионя, начнет проповедовать дщи Иерусалимля, видя Царя крепкого, грядущего к ней на жребяти (Зах.9:9). Из уст младенцев и ссущих (грудных; питающихся молоком матери. — Ред.) совершится Ему хвала (Пс.8:3); но царие земстии и князи соберутся на Господа и на Христа Его (Пс.2:2). Один из ядущих с Ним хлеб восстанет против Него (Пс.40:10) и продаст за тридцать сребренников (Зах.11:12). Тогда враги Его скажут и стрегущии душу Его совещают глаголюще: Бог оставил есть Его; пожените и имите Его, яко несть избавляяй (Пс.70:11). Тогда взят будет Пастырь и разыдутся овцы стада; посмотрит Он одесную Себе и не увидит никого, кто бы узнал Его (Пс.141:5). Восстанут свидетели неправедные и солжет неправда себе (Пс.26:12). Но Он не отверзет уст Своих; яко овча на заколение поведется, и яко агнец пред стригущим Его безгласен, тако и Он не отверзет уст Своих (Ис.53:7). Враги будут скрежетать на Него зубами, а Он не воспротивится и не станет прекословить: плещи Своя вдаст на раны и ланиты на заушения, и лица Своего не отвратит от студа заплеваний (Ис.50:6). При посредстве древа предадут Его смерти (Иер.11:19); ископают руки и ноги Его, и изочтут все кости Его; разделют ризы Его между собою и об одежде Его метнут жребий (Пс.21:17-19); дадут на снедь Ему желчь, и в жажду напоят Его оцтом (Пс.68:22); вси видящии Его поругаются Ему и, покивая головами, скажут: упова на Господа, да избавит Его, да спасет Его, яко хощет Его (Пс.21:8-9).

Так умрет Христос Старейшина, Святый святых, но кость Его не сокрушится, хоть и прободены будут ребра Его (Зах.12:10). Душа Его не останется во аде, и плоть Его не увидит нетления (Пс.15:10). В третий день Он воскреснет и явится живым перед всеми (Ос.6:3). Где ти, смерте, жало? Где ти, аде, победа? (Ос.13:14).

Так явится Господь на земле и поживет с человеки. Потом на высоту обратится паки, и возьмут врата князи свои, и возьмутся врата вечная, и внидет Царь славы (Пс.23:7). И речет, наконец, Господь Господеви: седи одесную Мене, дондеже положу враги Твоя в подножие ног Твоих! (Пс.109:1).

Здесь оканчиваем собрание пророчеств, хотя дело Христа Спасителя этим не кончилось, и прозрение пророков простиралось и простирается до конца веков.

НОВОСТИ ДЛЯ НОВОГО ГОДА

«С новым годом, с новым счастьем!» — приветствуем ныне друг друга. Но вдумывался ли кто-нибудь из нас, как это наступающий год может быть новым годом? И откуда возьмется в нем что-нибудь новое? Чем разнится, например, настоящий день от вчерашнего или от первого дня прошедшего года? И впереди не та же ли будет смена дней и ночей, не то же ли чередование месяцев и времен года, как было прежде? Что было, тожде есть, говорит Премудрый, еже будет; что было сотворенное, тожде имать сотворитися. Ничто же ново под солнцем! Иже возглаголет и речет: се, сие ново есть, — уже бысть в летех, бывших прежде нас (Еккл.1:9-10).

Так что же, значит, смысла нет что ли в приветствиях наших? Быть не может, чтобы такой всеобщий и освященный древностию обычай не имел смысла, и смысла глубокого. Должно быть что-то истинно новое, в которое, несмотря на окружающую нас ветхость, верует душа, которого с уверенностию ищет и чает она, и появление которого готова приветствовать во всем, что в каком бы то ни было отношении кажется ей новым.

Что ж бы это такое?

Будет, говорит Господь, небо ново и земля нова (Откр.21:1). Потому-то все мы, верующие, нова небесе и новы земли, по обетованию Его, чаем (2Пет.3:13). Вот первая настоящая новость! Она откроется во всей своей славе уже по кончине мира, когда все перечистится огнем, но приготовление к ней начато почти с первых дней бытия неба и земли и действуется с того времени, конечно, незримо для взора чувственного, но зримо для умного взора веры. Обновительные силы, положенные в круг временного течения тварей, так действенны и верны, что Апостол, при мысли о них, так воззвал: древняя мимоидоша, се быша вся нова (2Кор.5:17), и, обозрев умом всю тварь, вкусившую от начатков обновления, слышал даже сетование ее о том, что не скоро приходит время, когда она сбросит теперешнюю одежду ветхости и тления и облечется в новую, полную светлой, играющей жизни.

Таким образом, в настоящем нашем положении одно представляется совне, а другое действует внутри, и в нас, и вне нас. Настоящее состояние — и наше, и всего мира — есть состояние переходное, похожее на состояние больного, обложенного пластырем, или дерева, замершего на зиму, или вновь строящегося дома, загроможденного лесами. Придет срок, снимут с больного обвязки — и он явится здравым и исцеленным; кончится постройка, примут леса — и все увидят новый дом во всей его красе; придет весна нового века — и древо бытия мира, теперь голое, покроется листьями, цветами и плодами.

Такова первая новость, которую можно назвать вселенскою. Но есть подобная же новость и для каждого из нас, которая входит в нас и являет силу свою, когда мы становимся причастниками восстановительных сил, принесенных Спасителем нашим на землю. Аще кто во Христе, нова тварь (2Кор.5:17). Известно всем и каждому, что все силы к новой жизни вверены святой Церкви, и все истинные чада ее несомненно исполняются ими и принимают обновление чрез них. Начало этому обновлению полагается во святом крещении, в котором мы совлекаемся ветхого человека и облекаемся в нового, или возрождаемся к новой жизни. В тех, которые сохраняют благодать крещения, сила внутреннего обновления не перестает действовать; в тех же, которые по крещении впадают в смертные грехи, она прекращается, но снова начинает действовать, когда в таинстве покаяния они опять приобщаются жизни Божией о Христе Иисусе. В крещении ли, или в покаянии получит кто благодать обновления, но если он хранит ее и поступает по ее требованиям, то семя новой жизни в нем уже не замирает, а все более и более развивается, и потаенный сердца человек все более и более растет и крепнет, исполняясь премудростию и разумом духовным, нравственною красотою и крепостию характера и внутренним радованием о Духе Святом, хотя наружно он бывает и нищ, и беден, и наг. При некрасивой наружности зреет внутренняя красота, как красивая бабочка в некрасивом своем клубочке. Созревши, бабочка разрывает оболочку и начинает радоваться жизнию на свете Божием. Так и потаенный наш человек созревши в теле немощном, когда судит Бог, сбрасывает эту оболочку, восходит горе и начинает там жить вполне обновленною жизнию у самого источника жизни.

В этом собственно и предназначение наше. Потому-то образ этого обновления и предносится в душе, и сознание его обнаруживается в ее предчувствиях и тайных желаниях даже и тогда, когда она бывает чужда обновительных сил. Вот причина, почему мы так любим новое и так заботливо ищем его!

Надо стать новым в себе, и жажда нового будет удовлетворена и постоянно удовлетворяема, ибо новая духовная жизнь во Христе Иисусе, по своему существу, постоянно нова; постоянно же присущая внутрь нас новость будет утолять жажду нового. Господь да сподобит сего всех нас! Лучшего ничего не могу пожелать всем читателям «Домашней беседы» в наступившее новое лето.

МУДРОСТЬ ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ И ПРОСТОТА ЕВАНГЕЛЬСКАЯ

Господь так устроил, чтобы уверование наше не было ничем обязано мудрости человеческой, а все силе Божией: и проповедников прислал нам Бог, и силами и знамениями убедил нас все Бог. Стало быть, человеческим нечем хвалиться: все в вере нашей от Бога. Хвалитесь, если хотите, о Господе, и не колеблитесь, ибо если вы имеете столь осязательные доказательства того, что учение наше от Бога, то, уверовав, стойте уже твердо в вере. Затем все так и устроил Господь, чтобы сомнения и подозрения не находили себе никакой опоры в образе нашего уверования. Не можете не сознать того, что так Бог повелевает, — и покорствуйте Богу вседушно. «Для того, — пишет блаженный Феодорит, — Владыка не позволил нам пользоваться красноречием, чтобы вера наша оказалась не подлежащею подозрениям и колебаниям, быв возбуждена не силою слова, а водима силою Духа».

Святой Златоуст говорит по сему поводу пространное наставление, которое пригодно для всех времен. «Видишь ли, как ясно он (апостол Павел) представляет великую пользу простоты и великий вред мудрости? Последняя унижала Крест, а первая возвещала силу Божию; мудрость производила то, что люди не познавали должного и хвалились собою, а простота располагала к принятию истины и к похвалению Богом; мудрость внушала многим считать учение апостольское человеческим, а простота ясно выражала, что оно Божественно и низошло с неба. Когда доказательство слагается из мудрых слов, тогда часто и недостойные, будучи сильнее в слове, одерживают верх над достойнейшими, и ложь заступает место истины. Но здесь не так: Святой Дух не входит в нечистую душу, а вошедши в возжелавшую чистоты, не может быть побежден, хотя бы против него восстала вся сила красноречия, ибо доказательство посредством дел и знамений гораздо яснее доказательства посредством слов.

Но, может быть, кто скажет: если проповедь должна побеждать и не имеет нужды в силе слова, да не упразднится крест (1Кор.1:17), то почему же ныне прекратились знамения? А вот почему: ты не веришь и думаешь, что их не было и при апостолах, оттого и задаешь вопрос — почему. Остановлюсь прежде на этом. Если тогда не было знамений, то каким образом апостолы, будучи гонимы, притесняемы, подвергаясь страху и узам, быв общими для всех врагами и ненавистными для всех, не имея в себе ничего привлекательного, ни красноречия, ни знатности, ни богатства, ни известности по городу, по народу, по происхождению и искусству и ничего тому подобного, — напротив, неученые, незнатные, бедные, простые и униженные, и притом восставшие против целых народов и возвещавшие такие истины, производили убеждение? Их правила были не легки, догматы трудны для разумения, а слушатели, которых надлежало убеждать, преданы были сластолюбию, пьянству и всякому нечестию. Скажи же мне — как они убедили, как приобрели доверие? Если убедили без знамений, то это есть еще большее знамение. Так из того, что теперь нет знамений, не заключай, что их не было и тогда. Тогда они служили на пользу, а теперь полезно, что их нет. Впрочем, из того, что теперь убеждение производится лишь словом, не следует, будто теперь проповедь зависит от мудрости. Как первоначальные сеятели слова были простые и неученые и ничего не говорили от себя, но что приняли от Бога, то преподали вселенной; так и мы теперь предлагаем не свое, но что приняли от них, то возвещаем всем. И теперь мы убеждаем не умозаключениями, но свидетельствами от Божественных Писаний, и тогдашними знамениями внушаем верить тому, что возвещаем. Впрочем, и апостолы убеждали тогда не одними знамениями, но и беседами, только слова их получали больше силы от знамений и свидетельств ветхозаветного Писания, а не от искусства красноречия».

ДУХОВНОЕ ЕДИНЕНИЕ

Что такое единение духа? — вопрошает святой Златоуст. Как в теле душа все объемлет и сообщает некое единство разнообразию, происходящему от различия членов тела, так и здесь. Но душа дана еще и для того, чтоб объединять людей: старец и юноша, бедный и богатый, отрок и взрослый, муж и жена и всякое существо, одаренное душою, есть нечто единое; это единство уже более единства телесного. В духовном же единстве еще больше совершенства. Как огонь, попадая на сухие деревья, обращает их в одно горящее тело, а над влажными не оказывает такого действия и не соединяет их между собою, так и здесь: холодность душевная не способствует единению, а теплота душевная большею частию каждого привлекает к себе. Вот это-то и есть теплота любви. Святой апостол словами: тщащеся блюсти единение духа в союзе мира (Еф.4:3) хочет всех нас соединить узами любви. Мало того, он желает, чтобы мы связаны были не одним миром, но чтобы у всех нас была одна душа. Это прекрасные узы: они соединяют нас и между собою, и с Богом. Эти узы не обременяют и не стесняют никого; напротив, дают человеку большую свободу, открывают ему большее пространство для деятельности и делают узников веселее свободных. Этого союза не может нарушить ни пространство места, ни небо, ни земля, ни смерть, ни что-либо другое: он выше и сильнее всего.

Но, по замечанию святого Златоуста, апостол словами тщащеся блюсти дает разуметь, что это дело нелегкое и не случайное. Ничто не встречает столько препятствий, как соблюдение союза мира и единения духа. Много нужно для этого благоразумия, напряжения воли, самообладания и всесторонней осмотрительности. «Без особого старания и труда, — говорит Феофилакт, — не соблюдешь мира». Но это так лишь вначале, а потом мирность обращается в характер и нрав, и уже нелегко ее чем-либо расстроить.

Существо христианства таково, что все верующие во Христа составляют одно живое и живосочетанное тело, в котором обитает дух единый, преисполняющий его и приводящий все в нем в движение, которое потому и едино, что оживляется единым сим духом. Вот первое и главное побуждение к единению в союзе мира! И это тем должно быть натуральнее, что, при единстве тела и духа, у нас еще и одни надежды. Всем одно обетовано Царство, дверь в него равно для всех открыта. «Единый, — пишет блаженный Феодорит, — прияли вы дух, одно составляете тело, одно дано вам упование и Царствия Небесного»; так из-за чего же нам особиться друг от друга, нарушать единение духа, разрывать союз мира?..

БЕДА ОТ ЛЖЕПРОРОК!

Благодарение Господу, устроившему Церковь спасительную и сподобившему нас быть членами ее!

Но вот горе: враг истины и добра непокорен и недоволен тем, что мы ограждены таким благонадежным оплотом. Как во времена апостолов, так и ныне воздвигает он суесловцев, прельщенных умом, противящихся здравому учению, которые тайно входят в домы, учаще, яже не подобает, сами мерзцы суще и непокориви, и на всяко дело благое неискусни (Тит.1:10-11,16). Я разумею раскольников и раскольниц, которые проходят темными путями и учат тому, чего сами не разумеют. Какая-нибудь старая девка поморской секты или большак едва умеющий читать, начинает толковать, что Церкви теперь нет, таинств нет, священства нет: спасайся-де всякий как знает. Их слушают и начинают чуждаться Святой Церкви. Что они говорят — это не дивно, потому что у них в виду, как указывает апостол, скверный прибыток, но что их слушают — вот этому нельзя довольно надивиться. Нет Церкви, нет таинств, нет ни священства, ни спасения — куда же это все девалось? Разве даром Единородный Сын Божий приходил и пострадал крестною смертию? Разве даром вслед Господа подвиглось небо для спасения нашего? Разве даром сходил Дух Святый и явил столь дивные силы и знамения? Разве даром подвизались святые, страдали мученики? И будто все это ни к чему не послужило, не могло спасти Церковь, глава которой Христос, давший обетование пребывать с нею до скончания века?.. Да посмотри, что делается во святом граде Иерусалиме и всей Палестине, в Александрии и Антиохии, в Кесарии и малоазийских церквах, в Кипре и Элладе, в Царьграде, в Болгарии, Сербии, Молдавии и Валахии и во всей России! Всюду есть священство, всюду таинства, всюду явно присутствие силы Божией — знак благоволения и примирительного к нам Божия приближения. Как вначале, так и теперь мы слышим слово примирения и видим самую силу его, доселе неизменно пребывающую, а они не видят или не хотят видеть, потому что злоба ослепила их очи. Вот святители Митрофан и Тихон Воронежские, вот святой Иннокентий Иркутский, святой Димитрий Ростовский и многие другие, мощи которых почивают нетленными во многих местах — к какой Церкви они принадлежали? К нашей, Святой Православной. Не явный ли это знак, что у нас есть Церковь — спасительница, с таинствами, сильными освящать, и священством, способным руководить; Церковь, хранящая веру истинную и указывающая богоугодные порядки жизни. Церковь — невеста Христова, преукрашенная всеми добротами. Врут они, богомерзкие кощунники, и только растлить всех хотят сами суще раби тления (2Пет.2:19)!

ХАРАКТЕР ПРОПОВЕДИ ЕВАНГЕЛЬСКОЙ

Посла мене Христос, говорит святой апостол Павел, благовестити не в премудрости слова, да не испразднится крест Христов (1Кор.1:17). «Премудрость слова» означает слово, украшенное искусством красноречия и приправленное всевозможными соображениями ума. Я послан, говорит апостол, благовествовать без этих орудий человеческой мудрости, послан предлагать одну голую истину о кресте Христовом, говорить: «Бог воплотился, пострадал, умер на кресте и спас нас; веруйте сему, и спасетесь». Так я всегда делал и делаю, не раскрашиваю слова, не обставляю крестной смерти патетическими картинами, не придумываю никаких умственных соображений о необходимости и пригодности такой смерти в деле нашего спасения, одну лишь голую истину всюду благовествую: Бог умер на кресте и спас нас; веруйте, и спасетесь. Я представляю действовать на сердца и умы самой этой истине, без всякого посредства человеческих пособий. Она и находит своих. Все одно, как если навесть магнит на частицы из разных металлов, то магнит изо всех их выберет и притянет к себе железные частицы, так и я, когда простираю слово благовестия к целому собранию людей, то слово мое само находит своих, и те, которые от истины, сами обращаются и прилепляются к нему. То, что слово мое оказывает такое действие, следует приписывать не моей речи, а самой истине голой и бесприкрасной: Бог умер на кресте и спас нас. Если б я стал прикрашивать ее, то с нею было бы то же, что с магнитом, когда обернуть его тем, что мешает ему действовать на железо. Оберни я слово крестное прикрасами слова и соображениями мудрости человеческой — я преградил бы ему путь действовать на простые сердца и этим упразднил бы силу его и никого бы не обратил.

И это очень естественно. Разделим слушающих на две половины — на причастных мудрости человеческой и на непричастных ей. Для первых слово о кресте, как его ни раскрашивай, как ни обставляй разными соображениями, никаким образом не будет вместительно. Трудиться для них над таким словом значит напрасно терять время и силы. Если есть для кого-либо из них возможность уверовать, то разве предложением им голой истины о кресте: в прикрасах и соображениях они всегда найдут множество возражений против этой истины, которые не дадут ей установиться в их уме и пройти до сердца, чтобы положить там начатки веры. Для ученых прикраса и соображения не помощь успеху слова крестного, а, напротив, преграда. Преграда она и для неученых, потому что для непривычного ума запутывает истину в хитросплетении речи и в мудрованиях, недоступных простецам, и потому еще, что ухищрения речи и изворотливость мысли всегда наводят подозрение: да полно, истина ли предлагается? Если истина, то говори прямо и просто — что хитрить! Уж таков закон простых сердец.

И до сих пор одним из сильных доказательств истины Евангелия служит то, что оно победило мир своею бесхитростною простотою. Хорошо изображает эту сторону дела святой Златоуст: «Потому-то, — говорит он, — апостолы и не были из мудрецов, не по недостатку дарований, но дабы проповедь не потерпела ущерба. Мудрецы не содействовали проповеди, а вредили ей, немудрецы же утвердили ее. Проповедь одержала победу не человеческою мудростию, но благодатию Божиею. Таким образом, когда станут говорить, что апостолы были люди простые, то мы прибавим, что они были и неученые, и некнижные и бедные, и незнатные, и немудрые, и неизвестные. Не к бесчестию, но к славе апостолов служит то, что они, будучи такими, оказались славнее всей вселенной, ибо эти простые, некнижные и неученые победили мудрых, сильных и державных, хвалившихся богатством, славою и всем внешним, точно как будто это не были люди. Ясно из сего, как велика сила креста и что все это совершено не человеческою силою, ибо такие дела не в природе вещей, а выше природы».

ЖИТЕЙСКИЙ УРОК

Аще усердие предлежит, говорит святой апостол Павел, по елику аще кто имать, благоприятен есть, а не по елику не имать. Не бо да иным отрада, вам же скорбь, но по изравнению (2Кор.8:12-13). Апостол выражает этим закон правды, а не любви, так как любовь не имеет границ. Она не только свое все, но и жизнь свою полагает за други своя. Такие проявления любви не вводятся, однако ж, в круг обязанностей, ибо по естеству это неисполнимо. Когда благодать Духа изливает в сердце любовь, тогда она все приносит в жертву, и приносит потому, что находит в этом сытость, а без этого чувствует себя несытою, голодает. Общий же порядок таков, чтобы делать только возможное, не да иным отрада, вам же скорбь, но по изравнению. Дающий лишнее ставит себя в меру и нуждающегося поднимает в свою меру — вот они и сравнялись. Если б это правило стало для нас законом жизни, тогда бедность давно бы исчезла из среды христиан. Но в том-то беда, что в душе нашей всегда стоит извинение: «себе нужно». Кто положит меру этому «себе нужно»? Когда себе нужно, то значит дать другим — себе скорбь; изравнения-то и нет. И пошел бедный в скорби без пособия, а не подавший остался в покойном довольстве: нет, дескать, правила, да иным отрада, а себе скорбь, но по изравнению. Этим камнем заграждает он уста совести, она и смолкает до времени.

С какого термина начинается скорбь себе от уделения другим из того, что мы имеем, — определить этого не может никто из посторонних, так как нельзя входить с своею меркою в круг жизни другого. Предел этому знает один Бог, да иногда своя совесть. Говорю — иногда, потому что внутри же ее самой есть много помех верности ее определений. Только тот, кто совсем рассчитывается с житейским, может раздавать без предела. Но и в таких людях это есть совершенство только желанное, но не всеми являемое. Потому-то и Спаситель не вдруг указал на него. Блаженный Феодорит говорит: «Владыка поставляет совершенством полное презрение к имуществу и добровольную нищету, но учит, однако ж, что и без этого совершенства можно улучить вечную жизнь, ибо на вопрос юноши: что сотворив, живот вечный наследую? (Мк.10:17) — не вдруг предложил ему учение о совершенстве, но напомнил о других заповедях, и когда юноша сказал, что исполнил все заповеди, то посоветовал ему избрать жизнь неозабоченную и нестяжательную. Наученный этим, божественный апостол не особенно что-либо узаконяет, но соразмеряет законы с немощию духа. Потому-то и сказал: не да иным отрада, вам же скорбь, и повелел уделять только излишнее».

ВЕРНОСТЬ ОБЕТОВАНИЙ БОЖИИХ

Все обетования Божии во Христе Иисусе, Господе нашем, исполняются с совершенною точностью — в Нем они ей и аминь (подлинны, истинны. — Ред.). Обетования Божии изречены в Ветхом Завете чрез пророков. Они касались лица Христа Спасителя, времени, места и прочих обстоятельств Его явления; особенно же относились к делу спасения, которое имело быть совершенно Им, то есть как Он пострадает грех ради наших, умрет на кресте, воскреснет, вознесется на небо и сядет одесную Отца, как ниспослет от Отца Духа Божественного на обновление духовной жизни в роде человеческом чрез веру и благодать, для приготовления таким образом сынов Вечного Царствия. Все эти обетования, предызображенные в пророчествах, совершенно исполнились и исполняются во Христе Иисусе. Приступающие верою ко Господу тотчас и испытывают на себе исполнение всех обетовании, относящихся к делу спасения: испытывают отпущение грехов, в чем свидетель им облегченная совесть; испытывают обновление, в чем свидетель им сознание новой жизни, восприемлемой в купели; испытывают наитие благодати Святого Духа, в чем свидетель им ощущаемая ими нравственная сила к преодолению всякой страсти и всякого греха; испытывают всыновление, в чем свидетель им внутреннее чувство сыновства Богу, Духом возгреваемое, в силу коего вопиют они: Авва, Отче. Другая часть обетовании верующим относится к будущей жизни — это воскресение и вечное блаженство со Христом. Эти еще не исполнились, но что несомненно исполнятся, в этом удостоверяют исполнившиеся уже обетования, которые все апостол совмещает в даровании Духа, называя это дарование обручением, или задатком наследия. Из этого прямо следует, что все обетования Божии во Христе Иисусе — да и аминь.

Как же исполняются обетования Божии о Христе Иисусе? Чрез апостолов, ибо, чтобы сделаться причастниками их, надо веровать, а как же уверовать без проповедующих? Их и устроил Господь. Сам воссел одесную Отца, а вместо Себя ниспослал Духа Утешителя и, облекши силою Его апостолов, послал их по всему лицу земли насадить веру и водворить в людях спасение. Умножение содевающих спасение есть слава Божия на земле, последняя цель исполнения всех обетовании Божиих во Христе Иисусе. Для нее и пришествие Господне во плоти, и проповедь апостольская, и вера, и будущее блаженство, да всеми устами и всеми делами славится единый Бог: и апостолами, и верующими, и делами тех и других.

«Много, — говорит святой Златоуст, — обетований содержит проповедь евангельская, и о многих обетованиях благовествовали апостолы, ибо они говорили и о воскресении, и о всыновлении, и о бессмертии, и о великих наградах в будущей жизни и неизреченных там благах. Сии-то обетования апостол называет непреложными. Если же непреложны обетования Божии и нет сомнения, что Бог исполнит оные, то тем более верен Сам Он и слово о Нем твердо, и нельзя сказать, что иногда Он есть, иногда же нет Его, но всегда есть один и тот же. Что же значит: в том ей, и в том аминь? Этим он показывает, что обетования Божии непременно сбудутся, ибо исполнение их зависит от Бога, а не от человека. Итак, нечего бояться, ибо обещает не человек, которого можно подозревать в неверности, а Бог, Который говорит и творит».

РАЗЛИЧИЕ ВЕТХОГО И НОВОГО ЗАВЕТА

Писмя убивает, а Дух животворит (2Кор.3:6). Вот различие ветхих и новых скрижалей. «Моисей, — говорит святой Златоуст, — принес не дух, а письмена; нам же вверено преподание Духа».

Существо Нового Завета — одуховление верующих. Слово, исходившее от апостолов, было такое же, как и ветхозаветное, и если бы апостольское служение ограничивалось одною проповедью, то Новый Завет не был бы выше Ветхого, хоть бы понятия, сообщаемые проповедью, были и выше ветхозаветных. Не в понятиях сила Нового Завета, а в благодати Духа. Слово благовестия только приготовляло к принятию Духа, но дело новозаветное совершал Дух, приемлемый чрез Божественные таинства, первыми служителями которых были апостолы. Дух, вошедши в сердце не писал только Новый Завет, но совершал его, преобразуя внутреннего человека по духу Нового Завета. Дух все делал: Он и веру воображал, и новую жизнь устроял, и пути жизни направлял.

Пророк Иеремия предрекал: се, дние грядут, глаголет Господь, и завещаю дому Израилеву и дому Иудину завет нов, не по завету, егоже завещах отцем их… но дая законы Моя в мысли их, и на сердцах их напишу я (Иер.31:31-33). Пророк Иезекииль дополняет это пророчество следующими словами: и дам им сердце ново и дух нов дам им, и исторгну каменное сердце от плоти их и дам им сердце плотяно, яко да в заповедех Моих ходят, и оправдания Моя сохранят и сотворят я, и будут Ми в люди, и Аз им буду в Бога (Иез.11:19-20). Эти предсказания исполнились, когда Господь излил Духа Своего Святого на апостолов, а потом ими, чрез посредство Богоучрежденных таинств, и на всех верующих. Верующие все принимали Духа и становились новыми в самых исходищах жизни. Так и всегда бывает это со всяким, кто верует и нелицемерно идет путем веры.

К настоящему времени и христианство все заключено в письмена. Духодвижное слово апостольское составляет наше новозаветное Откровение, духоносные таинства обставлены благолепною обрядностью, руководительные мановения Духа исполняются в отношениях пастырей и пасомых, и все это определено уставом. Но устав — писмя, буква; исполнение его — внешняя форма; во всем этом можно и не быть Духу жизни. Можно двигаться в жизненных формах, без жизни; можно знать на память и понимать весь Новый Завет, и не иметь Духа, просвещенного верою живою; можно строго исполнять все чины церковные, и не иметь Духа оживляющего, или не иметь жизни духовной; можно пребыть и в полном подчинении пастырству, не встречая руководства, истинно исходящего от Духа. Истинно духовная жизнь движется во всех этих порядках, но не необходимо предполагается ими. Мы все живем по установившемуся чину, но одни одуховлены, а другие нет. Из двух стоящих и даже действующих в храме один может быть духоносен, а другой нет. После этого, как же? Значит, и тут писмя убивает? Да, писмя, буква, форма везде имеют эту цель, и когда нет при них Духа, они — ничто. Дух без веры и таинств не приходит, но и они могут быть исправляемы лишь по форме, без внутренней силы. Что все это так, в том удостоверяют нас повсюдные опыты, они у нас перед глазами. Но как и почему так делается — ума приложить не можем. Господь закрыл великим секретом зарождение и сеяние жизни от Духа. Так воле Его угодно, а воля Его свята, праведна и блага. Одно утешение: ищите и обрящете (Мф.7:7)

ЗНАЧЕНИЕ СМЕРТИ В ДОМОСТРОИТЕЛЬСТВЕ БОЖИЕМ

Бог смерти не сотвори (Притч.2:23-24); она вошла в мир чрез грех. Бог сказал прародителям нашим, что если они преступят заповедь, то умрут. Преступили, и умерли; смерть тотчас вступила в силу. Что умерли они душою, это тогда же обнаружилось в их покушении скрыться от Бога, в прикрывании греха и сваливании его на другого (см. Быт.2:17; 3:12-13), а что не умерли тотчас же телесно, то это вследствие благодати, определенной нам от века. Благодать эта вошла в план миробытия. Ангелы пали и оставлены в падении по крайнему упорству их во зле и богопротивлении. Если бы все они пали, то это звено выпало бы из цепи творения и система миробытия расстроилась бы. Но так как пали не все, а только часть их, то звено это осталось, и гармония мира пребывает нерушимо. Человек создан один с женою, чтобы народить все количество лиц, имевших составлять человеческое звено в системе миробытия. Когда он пал, звено это выпало, и мир терял свой строй. А так как звено это необходимо в строе мира, то надлежало или, предав смерти, как было определено, падших, создать новых родоначальников, или доставить этим надежный способ восстановления в первый чин. Поелику падение совершилось не вследствие, так сказать, неудачности первого творения, а потому, что тварная свобода, особенно же свобода духа, физически соединенного с телом, совмещала в себе возможность падения, то, начав повторять творение, пришлось бы, может быть, повторять его без конца. Потому-то премудрость Божия, водимая беспредельною благостию, судила лучше устроить падшим способ восстания.

В устроении этого способа первое место должно было занять исполнение приговора вечной правды: смертию умреши (Быт.2:17); надлежало произойти смерти, равносильной смерти всех людей, чтобы в силу ее все уже считались умершими, уплатившими долг смерти, и чрез то получали право и оживали надеждою на жизнь. Для сего Сын Божий и Бог имел принять на Себя естество человеческое, со всеми немощами, кроме греха, и умереть сим естеством. Смерть эта, как смерть Бога во плоти, должна была иметь беспредельную цену и всеобъятность, и, как смерть невинная, могла быть вменяема другим под довлеющими условиями. В этом и состоит благодать, определенная нам от века. Определение это вошло в план миробытия и, где нужно, являлось действующим в промыслительной силе, но исполнению его в действительности назначено свое время. На половине шестой тысячи лет от падения пришел Сын Божий, воплотился и умер на кресте. Бог умер естеством человеческим и в этой единой смерти действительно совместил смерти всех людей. Один умер — все умерли. Созерцая это, апостол и взывает: любовь Христова обдержит нас, суждших сие (2Кор.5:14).

Но если все умерли, то, значит, смерть уничтожена? Да, уничтожена. Бог, умерши естеством человеческим, разрушил смерть (2Тим.1:10), ибо в третий день воскрес с человечеством прославленным и с того момента пребывает уже в этом воскресении. Человечество уже вкусило от славы и величия воскресения. Если когда один умер — все умерли, то и когда один воскрес — все воскресли. Сила воскресения Христова действительно такова, что в нем лежит основание воскресения всех. Сила эта переходит на каждого не вменением, а вкушена будет самым делом; каждый вкусит ее и воскреснет. Но на это определено свое время. Как было свое время для явления во плоти Сына Божия, чтоб умереть в ней и воскреснуть, так определено свое время для воскресения, и все вкусят его. Когда это совершится, тогда сбудется написанное: Где ти, смерти, жало? Пожерта смерть победою (1Кор.15:54-55).

Но чтобы воскреснуть, надо умереть, а чтобы умереть, надо родиться насмертным. Так и положено, чтобы прародители наши не тотчас по падении умерли, а остались жить на время как насмертные, чтоб и рождать насмертных. Отсюда в порядок миробытия вошел период смертности и тления как путь к нетленной и бессмертной жизни. Рождаются люди насмертными каждый особо, но воскреснуть в нетлении положено всем людям вместе, чтобы все вдруг явились в предопределенной им славе. Ангелы сотворены все вместе, а люди явятся все вместе уже по воскресении. Так как люди не все вдруг являются на свет, а рождаются, как кому определяет всеправящая премудрость Божия, то каждый, умирая как насмертный, должен ждать общего воскресения. Отсюда, для каждого неизбежен период существования в разлучении с телом, в чаянии воскресения. Если посмотрим совне, то увидим на земле царствующими смерть и тление; если же приникнем мыслью в сокровенности бытия, то увидим души человеческие, живущие в несметном числе, как определил им Бог, в чаянии соединения с воскресшими, нетленными телами. Они воздыхают, в жилище небесное облещися желающе (2Кор.5:2). Это неполная человеческая жизнь. Живя в теле, мы не можем понять, в чем состоит собственно оскудение, или умаление жизни без тела, но оно должно быть и есть, как открыто было апостолу, который потому и сказал: не хощем совлещися, но пооблещися (2Кор.5:4). Скорбность этого лишения поглощается любовью, ибо всем известно, что такой образ бытия и учрежден, и длится для того, чтоб народились все, имеющие быть причастниками воскресения в нетлении. Закон самоотвержения проникает все степени человеческого существования. Хотя то воскресение еще ожидается только, но оно так несомненно, что как будто уже совершилось. Все причащаются упованием воскресения так, как бы уже воскресли. Пусть его нет еще, но оно уже наше.

БОГ ВЕКА СЕГО

Бог века сего (2Кор.4:4) в других местах Священного Писания называется князем мира (Ин.12:31; 14:30), миродержителем тмы века сего (Еф.6:12), духом, действующим, в сынах противления (Еф.2:2). Он бог века сего потому, что живущие по духу его покорствуют ему, охотно внимают внушениям его и усердно действуют по началам его. Эта власть не прирожденная ему, а случайная, основанная на оплошности людей, падких на плотскую жизнь в самоугодии. Покорные ему не прямо ему покорствуют, а преданы лишь самоугодию; самоугодие их отворяет дверь для входа ему в души, куда он вошедши, бушует, увлекая их на злые и срамные дела, смотря по степени самоугодливости каждого. Сам он редко вступает в дело. Личным его делом было прельщение прародителей, искушение Христа Спасителя и будущее действование в антихристе. Обычно же действует он чрез полчища бесов, которые всюду шныряют и во все вмешиваются — нельзя ли где состротить что-либо худое. Иные из них поселяются в телах людей, в тех частях, чрез которые преимущественно действует страсть, которой кто предан. Бесноваты не одни те, в которых буйство беса видимо обнаруживается; в наибольшей части бесноватых бесы смирно живут, лишь чрез внушение заправляя их страстными делами и усиливая деятельность свою в ту пору, когда кто задумает покаяться и исправиться. У иных живет по нескольку бесов; это у тех, которые работают многим страстям. Вот чрез них-то и властвует бог века сего. Язычники поклонялись ему, обоготворив страсти; теперь же кланяются ему рекомые христиане, преклоняясь пред влечениями страстей, им разжигаемых и управляемых.

Как ослепляет он разумы неверных? Совсем заслоняя от них Бога и порядок вещей Божественных и оковывая сознание их одним видимым и осязаемым, как будто невидимого и неосязаемого ничего и нет. Бывает у них и Бог на языке, но это слово проходит чрез уста бесследно; промелькает и речь о смерти, но так, как будто это дело их не касается. Обыкновенно же они сами для себя — бог, сами о себе промышляют, сами устраивают участь свою, полагаясь во всем на себя одних и опираясь на подручные им средства и способы. Цели их не заходят далее пределов настоящей жизни. Эту одну думают они превратить в жизнь райскую, об этом лишь у них вся забота, сюда направлены все планы их, на это одно обращаются все их предприятия. Цель их — жить в довольстве, с почетом и с наибольшею мерою утешностей и сластей. Тут не берется в расчет совесть, и страх Божий не проходит в эту тьму чувственную. Совесть истинная попрана, место ее заняло правило держать себя приличнее среди других и не ударить себя в грязь лицом. Бог для них нечто стороннее, а внешнее исполнение религиозных обычаев считается вполне достаточным для того, чтобы не бояться Его, как будто ни Ему до нашей души, ни нашей душе до Него и дела нет. К этому кругу принадлежат не одни воры, разбойники, блудники, пьяницы и другие явные грешники: эти у них бывают не на хорошем счету. Миролюбная жизнь обыкновенно течет степенно, с видимым глянцем исправности, достодолжности и величавости. Дух этой жизни богопротивен; он-то и причиною того, что очи сынов века смежены для того, чтобы узреть свет благовестия. Благовестие одной принадлежит области, а они всем строем своей жизни относятся к другой. У них нет ничего общего с благовестием, да оно и невместимо для них.

Начало действию благовестия полагает растревожение совести, а сыны века всегда самодовольны, потому что не знают за собою никакой вины и не понимают, что это за требование такое, когда говорят: покайся, приближилось Царствие Божие (Мк.1:15). Страх суда Божия завершает действия, но сын века говорит: «Что ж, жертва принесена, я поставил свечку, отслужил молебен, что ж еще? Смерть и суд далеко, поживем еще!» И никак не прививается к нему мысль, что суд обрушится на него всею тяжестию правды. Следовать благовестию воодушевляет обетованный рай — вечное блаженство, но сыны века думают, что уже обладают раем, живя всегда в собственное удовольствие, погрязая в видимом и осязаемом; они никакого не могут восприять сочуствия к раю невидимому и блаженству в неосязаемом. Эти три момента, столь существенные в настроении сынов века и столь противоположные началам благовестия, и делают то, что благовестие для них нечто темное, невнятное, невместимое. Все в нем чуждо для них; ничего в нем не могут они взять в толк как следует; никакого сочувствия не вырывается из груди их к вещаниям его: слыша не слышат, видя не видят, отолсте бо сердце людей сих (Мф.13:15). Вот настоящий смысл слов: бог века ослепи разумы неверных (2Кор.4:4), дух сынов века, действующий в них под влиянием бога века — сатаны, сделал их неспособными внять благовестию, понять его благотворность и принять его. Они, не говоря, говорят благовестникам: «Проходи дальше; это нас не касается».

Ослепи, говорит апостол, во еже не воссияти им свету благовестия славы Христовы (2Кор.4:4). Свет благовестия, когда внемлется и приемлется, воссиявает, как ярко светящий светильник, мгновенно возженный в темном месте. Для внявшего оно все освещает, и все для него делает понятным: ясно видит он и безвыходную гибельность, в какой находится, и пригодность способа к выходу из него, предлагаемого благовестием, потому и емлется (хватается. — Ред.) за него всеми силами естества своего. Когда же и делом вкусит целительность его, тогда духовному свету, воссиявающему в нем, меры нет. Одним взором обнимает он и прошедшее, и настоящее, и будущее, и небо, и землю — и все видит объемлемым от единого Бога в Господе Иисусе Христе благодатию Духа Святого. Исходный же пункт света — лице Господа Иисуса Христа, Сына Божия, воплотившегося, прославившего в Себе бедное естество наше и посадившего одесную Бога и Отца. Благовестие, все освещая, в особенности осиявает лик Христа Спасителя, так как оно все стоит на Нем; потому и есть оно благовестие славы Христовы. Ничего этого не видят неверующие, ибо смежили умные очи свои неверием. Дверь тайн Божиих и не отверзается для них, и свет их не осиявает их. Бог века держит их во тьме и не дает воссиять в них свету Божию. Он это делает не властительски, а злокозненно, ухищряясь обольщать сынов века. Ходя в прелести, не замечают они омрачения своего и довольствуются мраком, обманно полагая, что это и есть свет. Но как ни густ мрак ослепления, тут ничего нет приневоливающего. Сами хотят — и слепотствуют; захотят — и откроют глаза, ибо свет Божий вокруг. Бог века всячески хлопочет держать их в ослеплении, но это делает он, поднося им ослепляющие элементы, которые они сами охотно принимают и ослепляются. Непосредственной же власти бог века ни над кем и ни над чем не имеет и насиловать никого не смеет. Сами мы во всем виноваты.

ОПРАВДАНИЕ

Что такое оправдание? По общему смыслу, оправдаться значит представить уважительные причины, по которым законно снимается с кого-либо взводимая на него вина и он объявляется правым. В этом смысле оправдание пред Богом не может иметь места; между людьми возможно, что на иного взнесут вину, которой за ним нет, и ему стоит только объяснить дело, чтоб явиться невинным. Но пред Богом мы все виновны самым делом и ради греха прародительского, и ради собственных своих грехов. Никаких извинений не можем мы представить в свое оправдание, и ничего не можем мы сделать, чем бы могли загладить вину свою. Как же быть? Так бы и оставаться нам всегда под судом правды Божией, если бы благость Божия не устроила нам особенного способа оправдания. Чтобы лучше понять это, представим нашу виновность под видом долга пред правдою Божиею. Должник сам не может иметь способа уплатить свой долг, но за него может уплатить другой, и когда уплатит, заимодавец более не считает уже его ответным пред собою, очищает, делает его свободным от долга. Это самое и устроила нам благость Божия в оправдание пред Богом. Долги наши неоплатны. Но за всех нас уплатил их правде Божией Господь наш Иисус Христос крестною Своею смертию, сила которой определяется так, что в ней Господь грехи наши Сам вознес на теле Своем на древо (1Пет.2:24), рукописание грехов наших пригвоздил на кресте (Кол.2:14). Остается только сделать, чтобы правда Божия признала каждого из нас в отдельности, лично, подходящим под эту милость, или чтобы каждый из нас предъявил правде Божией, что в общей массе лиц, долги которых оплачены, уплата шла и за него. Пусть в каком-либо городе много должников, и какой-нибудь богач объявит заимодавцам, разным или одному, что какой должник представит расписку или свидетельство от меня, того долг считать оплаченным из моей кассы, а его свободным от долга. Вот эту расписку, или свидетельство от лица Господа и должен каждый грешник представить правде Божией, чтобы стать пред нею свободным от долга грехов своих. Какая же это расписка, или свидетельство? Вера в Господа нашего Иисуса Христа. Уверовавший в Господа прав пред лицем Бога правды.

Что же есть вера в Господа? Напрасно хотят определить веру в Господа одним словом. Ее надобно описать, ибо она есть состояние сердца, совмещающее не одно чувство, убеждение и расположение, а несколько. Она приходит чрез покаяние, ибо Господь говорит: покайтеся и веруйте во Евангелие (Мк.1:15). Из этой лаборатории кающегося духа вера исходит уже не одна, но любовию споспешествуема (Гал.5:6), после того, как иже веру имет, и крестится (Мк.16:16). Это и есть новая тварь, которая зачинается благодатию в первых движениях покаяния, а в этом строе является уже вполне образовавшеюся, характеристически сложившеюся, принявшею христианскую личность. Весь ход дела таков. Только истинно кающийся взыскивает Господа. Кающегося же исполняют два чувства и расположения: жаление, что грешил, и крепкое желание не поддаваться более греховным влечениям. Но в первом чувстве томит его правда Божия, коей ничем удовлетворить не может, во втором — желание страшит собственное бессилие, опытом дознанное. Он и прибегает к Господу в полной уверенности, что Он избавит его от той и другой крайности: и прежние грехи простит, и даст ему силу вперед противостоять грехам. Без сих двух уверенностей вера в Господа немыслима, равно как покаяние немыслимо без сокрушения в грехах и твердого намерения не поддаваться греху. Но все эти расположения суть только приготовления к образованию верующей личности. Самое же образование производится благодатию Святого Духа в таинстве крещения, в коем погружаясь, он погружается в смерть Христову и получает отпущение грехов, а возникая из погружения, выходит в обновление жизни, облеченный силою не работать греху, жить же прочее Богови о Христе Иисусе (Рим.6:3-13). Вот когда является вполне образовавшеюся верующая христианская личность. Проходит она весь этот путь, но из пройденного ничто не утрачивается, а напротив, все входит в строй ее духа, который одним словом именуется: вера. Вера потому совмещает в себе много чувств, но отличительная ее черта, выдающаяся, есть предание себя на служение Господу до положения живота в чаянии спасения благодатию Его. Чувствует верующий, что куплен ценою крови, должен работать Купившему его в полной уверенности, что этим путем он будет непременно спасен.

Только тот, кто так верует, является оправданным пред Богом, не в том только смысле, что с него снимается вина греховности, но что в нем полагается семя всякой правды в его решимости работать Господу исполнением воли Его и чувстве силы на то, вселяемой в него благодатию, его возродившею. Он обладает внутреннею правотою, ибо дух правый обновлен во утробе его (Пс.50:12).

ПОД КЛЯТВОЮ ЛИ МЫ ЗАКОНА?

Благодарение Господу Богу, все мы, верующие христиане, укрыты под сению Креста от всех клятвенных угроз ветхозаветного закона, но укрыты не безусловно. Не едино нам осуждение ныне (Рим.8:1), но только тогда, если мы ходим не по плоти, а по духу, другими словами: если мы удаляемся от всякого греха и ревнуем об исполнении всех заповедей евангельских, укрепляемые благодатию Святого Духа. Без этого же клятва во всей своей силе висит на нас. Поэтому никто не думай, что так как Господь искупил нас клятвою и поелику мы веруем, то уже нам можно жить как душе угодно. Нет, коль скоро мы грешим, то на нас еще тягчайшая кара. Одно у нас прибежище, когда, ревнуя об исполнении заповедей, спотыкаемся и падаем, то, сознав это и оплакав грех свой, должны тотчас же прибегать к покаянию, дабы получить прощение. Тогда и получается оно, ради вечного, выну (всегда. — Ред.) стоящего пред правдою Божиею ходатайства о нас Господа и ради посильных трудов наших к заглаживанию греха, коими прививается к нам сила того небесного ходатайства при вере в Него.

Клятва законная идет по пятам каждого преступника. Она срощена с преступлением закона точно так, как с исполнением его срощено благословение. В раю сказано было: в оньже аще день снесте, смертию умрете (Быт.2:17). Это клятва, которая и вступила в силу вслед за вкушением от запрещенного плода. Она лежала и на язычниках, но только не через писанный закон, а чрез закон совести, ибо угрызение совести есть не что иное, как действие клятвы, положенной правдою Божиею за всякое преступление закона. И находящиеся под Евангелием не свободны от клятвы, коль скоро не исполняют заповедей Евангелия. Жизнь истинная состоит в строгом, полном и всестороннем исполнении воли Божией, выражающейся в заповедях и предписаниях нравственного закона. Вся новозаветная экономия спасения — воплощение, крест, благодать Духа, все это затем, чтобы восполнить немощное закона, а не отстранить его или свести на задний план. На это должно быть обращаемо все наше внимание, все силы и все наши заботы. Уклоняющийся вниманием в сторону, сдвигается с главной точки, теряет цель, принимает блудливое направление. Сюда вера, сюда таинства, сюда освятительные и укрепительные чины Церкви, сюда все подвиги! Все должно быть направлено к тому, чтобы явиться нам чадами Божиими, непорочными в пришествие Господне.

ЖИЗНЬ ДУХОМ

Что значит Духом ходить? У нас есть и свой дух — богоподобная сила, вдунутая в человека от Бога, которой назначение вводить человека в жизнь в Боге и держать в ней. Стихии нашего духа — сознание Божества с чувством всесторонней от него зависимости, страх Божий, сознание обязанности благоугождать Богу, уверенность в блаженной вечности. Всеми этими стихиями дух устремлял человека от себя и от всего скверного к Богу как последней цели, все прочее обращая в средство к ней. Когда человек пал, то ниспал от Бога и остановился на себе и себя поставил главною целию жизни. Дух потерял над ним власть, вместо его стало царить в нем самолюбие. Из самолюбия развились гордость, своекорыстие, сластолюбие, а от этих потом все полчище страстей. Все они в разных оттенках стали заправителями жизни человека. Дух замолк, и если подавал иногда голос, его не слушали.

Господь и Спаситель принес на землю благодать Всесвятого Духа, которая вместе с проповедию Евангелия и пошла по лицу земли. Сила проповеди Евангелия — от благодати. Вместе с словом чрез слух входит в сердце благодать и пробуждает дух человека. Проповедь говорит: востани спяй (Еф.5:14). Когда благодать воздействует на дух, он встает. Вместе с ним встают и оживают все его стихии: страх Божий, обязательство благоугождать Богу и чаяние лучшей жизни. Кто покорится сим требованиям духа, Духом Божиим оживленного, тот отказывается от себя, попирает самолюбие со всем полчищем страстей и начинает всеусердно работать Господу наперекор всем земным видам. С этого момента начинается у него жизнь в духе, или Духом, с попранием самолюбия и всех страстей. Жизнь в духе, или Духом можно посему описать так: кто благодатию Божиею будучи возбужден и освящен чрез таинства, входит в себя, а став пред Господом в сердце, все свои деяния, и внутренние, и внешние, направляет к богоугождению чрез хождение неуклонно в воле Его, в слове Божием изложенной и принятой в совесть в надежде вечного в Боге блаженства, с попиранием самолюбия и забвением интересов земных, тот живет в духе и Духом.