Великий пост

Здесь можно скачать Великий пост в формате docx

Слово в неделю о мытаре и фарисее

Слово в неделю мясопустную

Слово в неделю сыропустную

Слово в понедельник недели 1-й Великого поста

Слово во вторник недели 1-й Великого поста

Слово в среду недели 1-й Великого поста

Слово в среду недели 1-й Великого поста

Слово в четверг недели 1-й Великого поста

Слово в пяток недели 1-й Великого поста, пред освящением колива в память святого великомученика Феодора Тирона

Слово в пяток недели 1-й Великого поста, перед исповедью

Слово в субботу недели 1-й Великого поста, по причащении Святых Таин

Слово в неделю Православия

Слово в неделю Православия

Слово в неделю Православия

Слово в неделю Православия

Слово в неделю Православия

Слово в среду недели 2-й Великого поста

Слово в пяток недели 2-й Великого поста

Слово в пяток недели 2-й Великого поста, перед исповедью

Слово в субботу недели 2-й Великого поста, по причащении Святых Таин

Слово в неделю 2-ю Великого поста

Слово на память четыредесяти мучеников

Слово в среду недели 3-й Великого поста

Слово в пяток недели 3-й Великого поста

Слово в неделю Крестопоклонную

Слово на память Алексея человека Божия

Слово в среду недели 4-й Великого поста

Слово в пяток недели 4-й Великого поста

Слово в неделю 4-ю Великого поста

Слово в среду недели 5-й Великого поста

Слово в четверток недели 5-й Великого поста

Слово в пяток недели 5-й Великого поста

Слово в пяток недели 5-й Великого поста, перед исповедью

Слово в субботу недели 5-й Великого поста

Слово в субботу недели 5-й Великого поста

Слово в неделю 5-ю Великого поста

Слово в среду недели 6-й Великого поста

Слово в пяток недели 6-й Великого поста

Слово в пяток недели 6-й Великого поста

Слово в субботу Лазареву

Слово в Великий Понедельник, на утрене

Слово в Великий Понедельник

Слово в Великий Понедельник

Слово в Великий Понедельник

Слово в Великий Вторник

Слово в Великий Вторник

Слово в Великую Среду

Слово в Великую Среду

Слово в Великую Среду

Слово в Великий Четверток

Слово в Великий Четверток

Слово в Великий Четверток на Страсти Христовы

Слово в Великий Пяток

Слово в Великий Пяток

Слово в Великий Пяток

Слово в Великий Пяток

Слово в Великий Пяток

Слово в Великую Субботу

Слово в Великую Субботу

Слово в Великую Субботу

Слово в Великую Субботу

Слово в Великую Субботу

Слово в неделю о мытаре и фарисее

С нынешнего дня, братие, Святая Церковь начинает приуготовление к Святой и великой Четыредесятнице, почему и начала оглашать слух наш трогательным воззванием к покаянию. Заблаговременно начинает Церковь свое дело; ибо великие дела и приготовления требуют немало­го. У кого есть намерение сразиться с сильным и многочисленным не­приятелем, тот заранее собирает силы для его низложения; а какой враг опаснее и хитрее нашей плоти, которая непрестанно воюет на дух наш? Кто предпринимает врачевание упорной и застарелой болезни, тот зара­нее берет на свои руки недужных и разлучает со многими вещами; а ка­кая болезнь старее и упорнее греха, живущего в нашем сердце?

Итак, не будем удивляться и сетовать, если еще до наступления по­ста будем не раз слышать из уст Церкви воззвание к покаянию, это — глас здравия душевного для немощных; глас победы для имеющих выйти на сражение! Напротив, чувствуя всю нежность матернего попечения Церк­ви о нашем спасении, усугубим внимание и послушание, войдем в ее благие намерения о нас и последуем за ее руководством, как немощные следуют за советами врача, воины за указаниями опытного полководца.

Что же представляет пред очи наши Святая Церковь, изводя нас ныне на поприще покаяния? Представляет двух человек: фарисея и мытаря; фарисея, хвалящегося своими совершенствами, осуждающего тех, кои не имеют их, и за это самое осужденного Богом, и мытаря кающегося, со смирением исповедующего свои грехи, и за это самое отходящего в дом свой оправданным. Не без великого намерения, братие, представляются ныне вниманию нашему эти, а не другие лица. В них должно быть озна­чено, что надобно делать и чего удаляться нам при покаянии. В самом деле, в отношении к покаянию, все мы разделяемся на два вида: одни думают, что не имеют нужды в покаянии, и потому, или не приносят оно­го, или каются поверхностно; таковых Церковь вразумляет примером фарисея. Другие из нас находят для себя нужным покаяние, и желали бы принести оное, но не знают, чего требуется от кающегося. Таковым Цер­ковь подает наставление в лице мытаря. То и другое наставление весьма ясно и понятно для каждого! Посему нам надлежало бы только обратить ваше внимание на картину мытаря и фарисея, и сказать от имени Церкви: смотрите и поучайтесь! Но поскольку плотской человек наш, для коего покаяние есть смерть, умеет в этом случае и ясное делать темным, то попытаемся пресечь ему пути к тому.

Примером осужденного фарисея Церковь хочет, — мы сказали, — вра­зумить нас, что вся наша праведность не имеет цены пред Богом правды, если не соединена со смирением, что всем нам для получения милости Божией одно средство — покаяние и вера в Искупителя. Но, разве кто-либо не верит сим истинам, и решится представлять из себя надменного праведника? Подлинно, братие, явно никто не захочет быть фарисеем, но в сердце многие остаются фарисеями, сами, может быть, не примечая того. Иначе, скажите, почему некоторые, не отвергаясь, впрочем, веры в Спасителя и упования жизни вечной, вовсе не являются во врачебницу покаяния?

Как ни судить, а в основании такого поступка лежит нечто явно фа­рисейское. Почему многие и являясь в духовное судилище покаяния, ка­жутся более судиями, нежели судимыми, скорее дающими, нежели при­емлющими? И тут нельзя не заметить духа фарисейского. Почему, нако­нец, самые добрые, по-видимому, христиане большей частью при покаянии так сухи, хладны, неподвижны, как бы делали что самое обык­новенное, не имеющее ни важных причин, ни важных последствий? Не плод ли и это самодовольства своим состоянием, незнания той тяжести, которую слагают, той бездны, из коей исходят, того дара, который прием­лют, то есть не явный ли плод тайного фарисейства? Итак, видите, как много из нас находится духовных фарисеев, и это при самом поверхност­ном рассмотрении наших поступков?

Что же может держать людей в ослеплении фарисейском и не дает видеть им своей греховности? То, что можно иметь (и многие действи­тельно имеют) весь вид праведности, не будучи на самом деле истинно праведными. Не чувствовали никогда сильных и открытых припадков зла, живущего в сердце, не имели несчастья преступать нагло пределов прав­ды и долга, не выходили из повиновения Уставам Церкви; хранили поря­док в жизни и делах, старались заслужить похвалу у людей, заслужили оную, чувствуют нередко одобрение самой совести, — и вследствие всех сих заслуг, добродетелей, похвал, думают, что они совершенно здравы душой, а думая таким образом, естественно, не требуют врача духовно­го. Вот происхождение всякого фарисейства! Оно утверждается на мнимых добродетелях, и потому тем труднее руке человеческой поколебать его. Кумир праведности кажется так благолепен, что невольно требует поклонения и жертв.

Но, кто бы ты ни был, надменный своей правдой, ты должен оста­вить ее! Ты не видишь в себе зла, но можешь ли сказать, что ты видишь в себе все? Апостол Павел, без сомнения, не менее твоего трудился над своим сердцем и жизнью; но что говорит? «Ничесоже бо в себе вем, но ни о сем оправдаюся» (1 Кор. 4; 4). Почему и сего недостаточно к оправда­нию? Не по избытку ли смирения это сказано? Нет, по существу само­го дела, потому, что «болий есть…сердца нашего», Который «весть вся»! (1 Ин. 3; 20). — Невидное нам, видно Ему. Когда Он оправдит нас, тогда токмо мы будем правы. Но «Он» что говорит нам? Он говорит, и говорит всем, не грешникам токмо, но и самым праведникам: что «аще речем, яко греха не имамы, себе прельщаем, и истины несть в нас» (1 Ин. 1; 8). Хва­лись после сего своею правдой, и думай много о ней!

«Верую, — скажешь, — свидетельству Божию о моей нечистоте, по­тому и хожу на исповедь, но не могу приписывать себе тех грехов, коих во мне нет». Но есть ли, хотя один грех? Без сомнения, есть. Внемли же, что говорит Апостол? «Иже… согрешит… во единем, быстъ всем пови­нен» (Иак. 2; 10). Как это может быть? — спросишь. — А как бывает с те­лом, что один член болит, а все тело нездорово? Если в теле так, кольми паче в душе; ибо душа не имеет такой сложности, как тело, в ней все одно. Притом, кто дал одну заповедь, тобой нарушенную? Не Тот ли, от Кого произошли и все прочие заповеди? Коль скоро ты не уважаешь Законодателя (а не уважаешь, нарушая Его заповедь), то уже не уважа­ешь и всего закона. И что значит все заповеди, как не раскрытие одной и той же заповеди: быть святым, «якоже» Он «свят» есть? (1 Пет. 1; 16). Посему, нарушив одну заповедь, ты нарушил все: «Иже… согрешит… во единем, быстъ всем повинен»!

Но совесть твоя не может указать тебе и на один грех, тобой сделан­ный? Благодари Господа, сохранившего тебя от явных грехов; но не ду­май спасти через это кумир твоей праведности. Есть другой способ обна­жить его срамоту и низринуть с высоты. Внемли! Если бы ты часто видел над горою дым, из нее выходящий, а по временам и искры, что бы ты заключил об этой горе? Не то ли, что внутри ее вулкан? И решился ли бы ты, несмотря на всю красоту и видимую прочность горы, основать на ней свое жилище? Суди таким же образом о своей душе и сердце. Ты не можешь, никак не можешь отрицать, чтобы из этого доброго сердца не выходил по временам дым худых мыслей, чтобы в сей честной душе не появлялись иногда искры нечистых вожделений. Итак, знай, что внут­ри тебя вулкан зла огнедышащий. Он покоен до времени, ибо недостает потрясений со вне: но тем не менее в нем целый ад зла. И здесь ли, на этой ли горе, на сей ли праведности ты думаешь основать здание вечно­го твоего спасения? Явится искушение, подойдет враг, — и то, что было вознесено до облак, низринется до ада; что прельщало взоры, предста­вит груду развалин.

И не то ли самое видится в жизни некоторых людей совершенно неукоризненного поведения? С высоты честной жизни они вдруг низ­вергаются в бездну какого-либо тяжкого порока, даже предаются всем родам нечестия, а потом отчаянию и самой смерти. Что значит это? Вдруг ли происходит такое превращение? В самом ли деле всемогущая благо­дать Божия так скоро уступает место и победу греху и диаволу? Нет, в сем случае происходит именно то, что бывает с огнедышащими гора­ми: выходит наружу то, что давно скрывалось внутри. Если бы зла дав­но не было в сердце, то оно не разразилось бы так внезапно и с такой свирепостью, не заняло бы всех входов и исходов жизни, не убило бы вдруг души и тела.

Не будем же превозноситься нашей правдой. Все мы ходим над без­дной, и без Ангела Хранителя можем сто раз пасть и разбиться в прах. Ах, что было бы с самыми честнейшими, по мнению света, людьми, если бы благодать Божия предоставила их силе зла, в них живущего!

Но, нельзя же отвергать, что многие из христиан имеют действитель­ные добродетели и обладают немалым совершенством духовным».

И кому же иметь добродетели, как не христианам? Чего не сделано, дабы мы все были добродетельными? Сколько талантов дается для сего каждому? И все ли употребляются в дело? Вместо того, чтобы считать долго, что имеешь и что приобрел, сочти лучше, сколько принял. Нет человека, который бы сделал более, нежели сколько для него сделано, приобрел больше, нежели принял. Чем же гордиться? Ты употребил в дело пять талантов, но можешь ли сказать, что принял только пять? Мо­жешь ли поручиться даже за то, что все это не поддельное золото, коим ты так восхищаешься?

Как обыкновенно мы смотрим на добродетели? Почти всегда в уве­личительное стекло; напротив, пороки наши представляются нам в стек­ле уменьшительном. Отбрось пристрастие, — и многое тотчас переме­нится: там, где ты видел один блеск ослепляющий, увидишь пятна и тьму. Пророк удивлялся некогда красоте храма Иерусалимского, пред­ставленного ему в видении, и вдруг услышал голос: «раскопай стену» (Иез. 8; 8-10).

Прокопав, он увидел в храме мерзости, коих можно ожидать только в домах разврата. Прокопай и ты, недугующий духом тщеславия, проко­пай стену твоего самолюбия, вникни в тайные побуждения и цель твоих блистательных подвигов, — и, может быть, ты ужаснешься того храма твоей святости, пред коим теперь благоговеешь.

Малые добродетели кажутся нам великими нередко и от того, что мы сравниваем их с пороками других, как поступил и фарисей, говоря, что он не хищник, не прелюбодей, как другие. Правильное ли это сравне­ние? Добродетель должна быть сравниваема не с пороком, а с добродете­лями. Сравни же теперь свой пост с постом Иоанна Крестителя, свою веру — с верой Авраама, и так далее. Быть не может, чтобы при этом срав­нении ты не нашел в себе многих недостатков. Сам фарисей, вероятно, не стал бы превозносить себя, если бы вместо мытаря взял для сравнения с собой кого-либо из святых, коими так богата история народа Божия.

Немалым, наконец, пособием против духа гордости духовной может служить и представление великости предназначения, нас ожидающего. Твои добродетели служат предметом похвал для подобных тебе человеков, но для человека ли ты должен быть добродетелен? В этом мире и малое может казаться великим. Но будет ли таковым в том новом мире, куда пойдешь ты и должны идти все? Мы должны некогда жить с Анге­лами, вступить в сообщение с Самим Богом. Довольно ли чист и для сего? Устоит ли твоя добродетель пред очами Божиими?

Исайя провел всю жизнь в подвигах духовных и удостоился избра­ния в пророки; но когда увидел себя пред престолом Божиим, то возопил с ужасом: «окаянный аз… человек сый и нечисты устне имый… и… Гос­пода Саваофа видех очима..». (Ис. 6; 5), и не прежде успокоился, как Ан­гел очистил его прикосновением угля с жертвенника. Ставь, когда придет к тебе дух гордости, ставь себя скорее и ты не пред сонмом мытарей или фарисеев, а пред престолом Бога Всесовершенного, — и ты возопиешь гласом Исайи о своей бедности и нечистоте, и всеочищающий угль Тела и Крови Богочеловека соделается для тебя необходимостью.

Но довольно против фарисейской праведности. Должно сказать что-либо в наставление и тех, кои чувствуют свою греховность и желают при­нести покаяние, но не знают, как лучше совершить это великое дело. Вам, братие, кто бы вы ни были, нельзя дать лучшего совета, как взирать на кающегося мытаря и поступать, как поступал он. Его глубокое смирение, его надежда на милость Божию, его исповедание своего недостоинства должны быть всегда у вас пред очами. Если бы и за сим потребовалось какое-либо новое вразумление, то в следующую Неделю Святая Церковь представит еще пример покаяния в блудном сыне, который был совер­шенно мертв грехами, но потом ожил для Бога и жизни вечной. Идите его путем, и придете в дом отеческий! Аминь.

Слово в неделю мясопустную

Вчера мы творили молитвенную память о всех, от века преставль-шихся, отцах и братиях наших; а ныне сами переносимся мыслью в буду­щее и поставляем себя вместе с ними пред престолом грозного Судии, имеющего решить вечную участь каждого из нас. Судя по сему, если в какой день, то в настоящий прилично нам размышление о своей жизни, исследование своей совести, слезы и плач о грехах наших. Ибо можно ли помыслить о Страшном Суде Божием и не обратиться в то же время к своей совести? Можно ли обратиться к своей совести и не заметить тот­час, что мы покрыты множеством грехов, что мы все не в таком состоя­нии, чтобы со светлым лицом явиться пред Того, Кто испытует сердца и утробы? Посему-то одна мысль о Страшном Суде Божием приводила в трепет самых праведников; и, без сомнения, если какой день, то настоя­щий проводили они от утра до вечера в слезах и воздыхании.

У нас — напротив! Нет, кажется, ни одного дня в году, который про­водился бы с таким невоздержанием и плотоугодием, как нынешний. Можно подумать, что мы составили заговор против святого учрежде­ния Церкви, и хотим показать, что ни во что вменяем тот Страшный Суд, изображением коего думает она запять стопы наши на широком пути мира и плоти!

Причиной сей несчастной противоположности и небрежения о дне, столь важном и священном, не другое что, как то обстоятельство, что нынешним днем оканчивается употребление обыкновенной нашей пищи. Можно ли было ожидать, чтобы причина столь не важная отняла всю силу у святого учреждения Церкви, привела в забвение Страшный Суд Божий и произвела именно противное тому, что предполагала Свя­тая Церковь?

Но, дело точно так, ибо другой причины нет. Церковь со своей сто­роны употребила все, могущее возбудить в нас чувство покаяния; самые трогательные и угрожающие песни ее собраны именно в службе на ны­нешний день; одно ныне чтенное Евангелие и Апостол могли бы вразу­мить самого закоренелого плотоугодника. Но нас, увы, ничто не трогает и не возбуждает от пагубного служения плоти и миру. Над нами во всей силе сбывается грозное слово Спасителя, изреченное о народе Иудей­ском: «рыдахом вам, и не плакасте»! (Лк. 7; 32).

Где искать причины нашего, столь пагубного нечувствия? Не в том ли, между прочим, что многие из нас вовсе не знают, что в нынешний день совершается воспоминание Страшного Суда Божия? К сожалению, многие действительно не знают сего; но что значит самое это незнание? Увы, и оно не оправдывает, а еще более обвиняет нас. Ибо кто виною этого незнания? Мы сами. Сколько песней церковных в настоящий день, из коих каждая изображает Суд Страшный? Одно Евангелие нынешнее недостаточно ли вразумить в сем всякого, кто только не лишен слуха? И что прикрывать ложью наше неведение? Что ныне день Страшного Суда, это мы не знаем; а знают же все, от велика до мала, что ныне последний день мясоястия. Как же мы все так твердо узнали одну половину учреж­дения церковного и вовсе не знаем другой? Знаем твердо то, что служит в угождение плоти, и не ведаем того, что на пользу духа и совести! Не явный ли это признак, что мы дорожим одной своею плотью и угождени­ем чреву, а что необходимо ко спасению души, о том нерадим безумно? Сия-то именно наклонность к чувственному губит нас и ныне, как и все­гда; она-то делает для нас бесплодными все благие учреждения Церкви.

Ибо нынешний ли один день так несчастно превращается нами? Увы, это превращение есть только начало другого, большего. Я разумею на­ступающую Неделю сыропустную. Какая участь может быть более жал­кой, чем участь сей недели? Она предназначена, по намерению Церкви, служить приготовлением к Великому посту и, так сказать, введением в него. Церковь показала при сем случае всю материнскую заботливость о нас. Чтобы приучить нас постепенно к подвигу постному, она лишила нас на сию неделю половины снедей, дабы внезапным и сильным пере­воротом не потрясти слишком самых чувственных привычек наших. Что же вышло у нас из сего снисхождения Церкви? Вышел новый повод и случай к плотоугодию и невоздержанию. В целом году нет ни одной не­дели, которая была бы исполнена стольких шума и молвы, столького объядения и пьянства, столького празднословия и кощунства, стольких поро­ков и беззаконий, как наступающая. Если о какой седмице, то, вероятно, о сей плачут ежегодно Ангелы Божий, радуются ангелы тьмы; если когда ад и геенна приобретают для себя наиболее жертв, то в это несчастное время. Увы, если бы учредители сей недели могли предвидеть то, что мы делаем из нее!

Но они невинны: они желали нашего спасения и сделали для сего все, что могли. Прочтите или выслушайте со вниманием богослужение каждого дня в наступающей седмице. Как внятно там объяснена цель учреждения Недели сыропустной! Сколько на каждый день святых мыс­лей и чувств! Церковь, можно сказать, взяв за руку ведет нас с распутий мира и приближает к поприщу святого поста; но все сие остается втуне. Ибо мы в продолжение сей Недели стараемся быть и бываем везде, толь­ко не в церкви. После сего благое учреждение церковное как бы вовсе не существует для нас.

Но если бы только не существовало! И это было бы бесчестием для имени христианского и злом для нас, но все еще не так великим. Нет, когда мы, отягченные невоздержанием в ястве и питии, дремлем, то враг спасения нашего не спит и не дремлет. Чего не успел он сделать из этой священной седмицы? Точно, как перед концом мира, зная, яко время мало имать (Откр. 12; 12), он окажет, по свидетельству Тайновидца, всю лю­тость и все лукавство: так поступает он и в продолжение наступающей седмицы. Угрожаемый постом и покаянием, он употребляет все силы, расставляет все сети, разбрасывает все приманки, чтобы уловить как мож­но более жертв. И многие ли избегают этих сетей? Самые, в другое вре­мя, степенные лица почитают как бы за какой долг дать в это время волю своим чувственным пожеланиям; самые старцы не почитают за стыд яв­ляться подобными несмысленным детям. А юные? Увы, если когда гиб­нет цвет этого прекрасного возраста, то в это несчастное время!

То есть в какое время? То самое, которое, по намерению Церкви, должно служить приготовлением к посту, и следовательно само уже яв­ляется некоторого рода постом и днями сетования, то время, которое следует непосредственно за воспоминанием Суда Страшного, ныне со­вершаемым! Сему-то выучиваемся мы в нынешний день! Такой-то плод производит в нас явление грозного Судии! О бесчувствия! О окамене­ния душ и сердец!

Между тем, сия пагубная привычка так укоренилась во всех нас, так сроднилась с нами от младенчества, вошла в нравы, в самую природу нашу, что говорить против нее значит почти явно терять слова и время. Ибо, вот, мы теперь рассуждаем о сем, скорбим и сетуем; вы сами не можете не признать справедливости наших слов и нашей скорби. Но най­дется ли, хотя один из нас, кто бы принял сии слова к сердцу и решился поступить сообразно намерению Церкви, презреть обычай мира и прове­сти наступающую седмицу не в угождении чреву и в увеселениях мир­ских, а в приготовлении себя к святому посту и покаянию? Ах, печальный опыт едва не отнимает у нас всей надежды на сие; и если мы говорим теперь, то не столько по чаянию плода от нашей беседы, сколько для ис­полнения своего долга. Ибо обязанность пастырей говорить и возвещать истину даже и тогда, когда бы и никто не хотел слушать ее.

Если бы, впрочем, нашелся теперь, хотя один, который бы, вняв на­шему слову, или паче указанию Святой Церкви, решился провести насту­пающую Неделю в воздержании, молитве и целомудрии; то мы возблаго­дарим и за сие Господа; ибо и одна душа — приобретение великое; и за одну душу Спаситель излил Кровь Свою, так же, как за всех. Мы увере­ны, что такой человек найдет более душевного услаждения в своей чи­стоте и воздержании, нежели сколько прочие находят в шумных забавах мирских и в плотоугодии, которое редко не доводит предающегося ему до омрачения чувств и недугов телесных.

Что же сделают все прочие? Они сделают то же, что делали прежде, в прошедших годах: окружат себя всякого рода снедями; измыслят новые роды забав и утех, постараются, подобно древним сластолюбцам, везде оставить «знамение веселия» (Прем. 2; 9) своего. Мне кажется, что уже дают слышать себя безумные игры и смех празднующих, уже видятся «человеки яко древие ходящя» (Мк. 8; 24), уже стонут распутия и стогны от бесчиния и наглостей, уже вместе с людьми ликуют невидимо духи злобы, не­чистоты и лукавства; что сама смерть уже готовится невольно поглощать жертвы, падающие сами собою во уста ее от своего невоздержания.

Если вас, братие мои, сколько-нибудь трогают подобные мысли и выражения; если вам, как христианам, дорога честь Святой Церкви и соб­ственное спасение душ ваших; если Страшный Суд Божий, ныне пред­ставляемый пред очи наши, не есть для вас яко вещь чуждая и вас не касающаяся, то дадим обет теперь же провести наступающую седмицу без тех безрассудств и невоздержаний, с коими она обыкла соединяться у нас, провести ее как уже начало и преддверие Святого поста, а не как верх угождения плоти и страстям нашим. Аминь.

Слово в неделю сыропустную

 «И сие ведяще время, яко час уже нам от сна востати. Ныне бо ближайшее нам спасение, нежели егда веровахом. Нощь (убо) прейде, а день приближися: отложим убо дела темная, и облечемся во оружие света». (Рим. 13; 11-12).

Сими поучительными словами апостола Павла Святая Церковь на­путствует нас, братие мои, на поприще Святого и Великого поста. Меж­ду прочими побуждениями к покаянию во грехах наших, она указует и на большую удобность к тому для нас в продолжение наступающих святых дней. В самом деле, хотя спасение наше никогда не далеко от нас, но с наступлением Святой Четыредесятницы дело спасения до того прибли­жается к каждому, что, можно сказать, невольно и неотступно требует себе места в душе и сердце. Подлинно, время Великого поста во всех отношениях должно сравнивать с прекрасным днем для веры и благоче­стия; равно как седмицу, ныне оканчивающуюся, со всех сторон нельзя не уподобить темной, бурной и хладной ночи. Каких дел тьмы не совер­шается повсюду в продолжение этой седмицы! Сколько душ, волей и не­волей, низвергается в пропасть греховную! Сколько людей, коим всю жизнь надобно бывает оплакивать несколько минут нынешнего безумно­го веселья! Из самых осторожных и бдительных над собою и своими дея­ниями, не многие могут похвалиться тем, что в течение прошедших дней, они не потерпели никакого ущерба в чистоте сердечной и спокойствии своей совести.

Но, благодарение Господу, «нощь убо прейде, а день приближися»! Нынешний вечер положит конец соблазнам и опасностям душевным: за­утра мы проснемся уже в другой стихии и как бы в другом мире. С одним появлением святого поста, все примет новый, лучший вид: и люди, и вещи, и одушевленное и самое бездушное. Как после потопа Ноева, хляби зла заключатся сами собою и явится суша. Есть уже, к чему пристать влаявшимся в море житейских сует и соблазнов! Есть уже, на чем утвердиться самым расслабленным от плотоугодия стопам и коленам! Ибо Церковь не может уступить миру в усердии. Если он, злохитрый, употреблял все средства сводить нас с ума, брать в плен страстей без сражения, то

Святая Церковь еще более найдет способов образумить нас и пленить паки в сладкое послушание веры и любве, яже о Христе. Мы нечисты и осквернены похотями греховными: у престола Благодати, в храмах, застру­ится множество свежих источников для нашего духовного омовения. Мы покрыты язвами и струпами: у матери нашей Церкви готовы для нас все пластыри и обязания целебные. Мы гладны духом: она учредит такую трапезу, которая могла бы напитать самих Ангелов. При таком обилии средств духовных, самый невнимательный к своей душе принужден бу­дет сознаться и сказать, что ныне, — в продолжение святого поста, -»бли­жайшее к нам спасение, нежели во все прочие дни; ибо со дня завтрашне­го, самый мир с его соблазнами, гонимый видимо и невидимо силою Свя­того поста и молитв церковных, удалится от нас, сокроется, потеряет силу ослеплять и влечь во ад.

Не будем же, возлюбленные, и мы хладны и невнимательны к свое­му спасению; воспользуемся драгоценным временем поста для увраче­вания душ и сердец наших от яда греховного; дадим матери нашей Свя­той Церкви действовать над нами во спасение наше, как она знает и мо­жет; отвратим очи и сердце от всего, что питало в нас похоть плоти и гордость житейскую; вникнем прилежно в свою жизнь и совесть и по­спешим сойти с того пути, который явно ведет в пропасть адскую. Ей, братие мои, сделаем все сие для вечного блага душ наших! Ибо не на­прасно Апостол Христов восклицает: яко час уже нам от сна восстати. Время пробудиться всем нам от нечувствия душевного и подумать, где мы и что с нами, куда идем и что ожидает нас. Время уже потому, что нет почти ни одного греха, который не был бы содеян нами в том или другом виде. Какая из способностей наших не употреблена во зло, не унижена и не осквернена страстями? Чем еще будем раздражать Господа и Спасите­ля нашего? На что пустимся и что еще употребим для вечной погибели нашей? Какому кумиру суеты не кланялись мы до земли стократно? Если посмотреть на нас очами и не пророка, то давно нельзя не сказать, что от ног до главы нет в нас целости. Самая чаша греха, с ее мнимой, скоропре­ходящей сладостью и с ее действительным смертоносным ядом, уже ви­димо оскудела для нас. Еще ли будем наполнять ее снова и отравлять ею все существо свое?

Час уже нам от сна востати! Вначале, когда мы были неопытны, еще сколько-нибудь извинительно было гоняться нам, подобно малым детям, за призраками суеты земной, и воображать* что на стропотных распутиях греха ожидают нас одни утехи и радости. Теперь, после стольких горь­ких опытов, совершенное безумие было бы позволять врагу нашему об­манывать нас снова. Ибо что приобрели мы в удалении от Бога? Что до­ставил нам мир с его многообразной похотью? — Предположений, замы­слов, надежд, обещаний была бездна; а на деле оказалось все суета сует. У большей части из нас беззаконная жизнь отняла и то, что имели они от природы и благоприятных обстоятельств; некоторые из грешников, по-видимому, еще высятся и цветут: но как вял и безжизнен этот цвет несча­стный, как ощутительно веет от него тлением и пагубой! Снаружи, во­круг сих, так называемых, счастливцев мира, почести, богатство, доволь­ство и утехи; а внутри, — спросите о том их самих, — внутри пусто и хладно, мертво и отвратительно: совесть обличает, сердце тоскует, душа болит, самое тело видимо страдает и просит пощады от яда греховного. И после сего мы еще будем гоняться за нашей тенью, еще будем ловить ветер, еще строить на воздухе, еще пить яд потому только, что он сладок?

Час уже нам от сна востати! Время образумиться и пожалеть нам матерь свою, Святую Церковь, которая доселе болела сердцем от нашего забвения ее святых Уставов и от нашей жизни нечистой; время вспом­нить и пожалеть нам Ангела Хранителя нашего, который с того времени, как мы начали помнить себя и действовать, с плачем доселе ходить за нами по дебрям страстей и беззаконий, не видя нашего исправления; вре­мя устыдиться и пожалеть нам Самого Спасителя нашего, Который с утра до вечера ежедневно простирает к нам со Креста руки и доселе не может привлечь нас к Своему сердцу; время, время, братие мои, сжалиться нам над самими собою и обрадовать покаянием нашим небо и землю, Анге­лов и всех добрых людей, кои скорбели и скорбят о нашем развращении, молились и молятся, да не погибнем во грехах наших!

Час уже нам от сна востати ибо, ужели до конца жизни оставаться нам в плену страстей, греха и диавола? Ужели ждать нам, чтобы под сто­пами нашими разверзлась наконец бездна адская и поглотила нас во веки? Ах, братие мои, она разверзется некогда и, может быть, весьма скоро, если не перестанем прогневлять Господа грехами нашими: но что будет тогда с нами? Вспомните богача Евангельского, вспомните пламень геенский; поставьте себя мысленно в положение сего несчастного, и судите, в каком безумии виновен тот, кто, имея, как мы теперь, всю возможность избегнуть жребия столь ужасного, будет продолжать идти прямо к без­дне адской? — Час убо, час всем нам от сна востати! Аминь.

Слово в понедельник недели 1-й Великого поста

Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче; утреннюет бо дух мой ко храму святому Твоему!

Итак, сами по себе, собственными силами не можем мы достигнуть не только истинной свободы от грехов и праведности пред Богом, но даже отверзть себе двери покаяния, то есть перестать жить беззаконно! Прав­да ли это, — подумает иной, не испытавший на себе действия и силы истинного покаяния? Если я мог подвергнуть себя грехам, то почему же не могу оставить греха и начать жить праведно? Свойство свободы моей в том и состоит, что я волен делать, что хочу. Грех не отнимает у меня свободы, не отнимает поэтому и возможности перестать грешить. — Рас­суждение, довольно благовидное, только показывающее, что размышля­ющие таким образом никогда не принимались за дело покаяния, как дол­жно. Примись, и тогда узнаешь, что значит грех, что делает он с твоей свободой, и как трудно возникнуть от рова страстей. Грех точно не отни­мает у тебя свободы, как необходимой в составе души способности, но производит с ней то же, что ржавчина производит с железом. Как заржа­велое железо теряет крепость и силу до того, что чего прежде не могли сломить великие усилия, то будет ломаться и рваться от малого напряже­ния, хотя объем и количество железа те же; так у грешника остается весь призрак свободы; в некоторых случаях он свободнее, по-видимому, са­мого праведника, который всегда связан совестью и страхом Божиим; но внутренней мощи на добро нет, и при малом усилии к какому-либо бла­гому подвигу, грешник слаб, как дитя. Отчего так? Оттого, что со свобо­дой нашей, — употребим другое сравнение, — происходит от греха то же, что бывает с магнитом, когда его употребляют неправильно. Магнит те­ряет силу привлекать железо и указывать страны света, а свобода наша теряет силу привлекать волю и желания к себе и направляться вместе с ними по закону совести. Таково свойство греха и вместе наказание за него, что грешник после каждого беззакония теряет часть способности творить правду. Потеря сия, с продолжением греховного состояния, до­ходит, наконец, до того, что бедный грешник делается совершенным рабом своих страстей и злых навыков. Для него невозможно уже без чуж­дой помощи не только восстать из рова страстей, — трудно даже помыс­лить о возвращении на путь правый. Если мы, ходя путем беззакония, не испытали еще сего на самих себе доселе; то это верный знак, что мы никогда еще не начинали истинного раскаяния во грехах наших. Может быть, оно и было на устах наших, производило даже некую временную перемену в наших поступках и отношениях, но до самого источника зла в нас явно не досягало, в самое сердце и душу нашу не входило. В про­тивном случае и нами ощущено бы было то же самое, что ощущали на себе все истинно каявшиеся: мы увидели бы ужасную силу греха и стра­стей, познали бы всю немощь нашей воли и нашего ума, пришли бы к тому же чувству безнадежности, в коем был некто, когда вопиял: «Изведи из темницы душу мою, исповедатися имени Твоему»! (Пс. 141; 8).

Посему-то первая и последняя надежда у людей истинно кающихся не на самих себя, не на свой ум и свое сердце, а на благодать Божию. Они смиренно исповедают, что аще не Господь Сам созиждет дом души их, то напрасны будут все труды и подвиги над его исправлением: без помощи свыше, при всех усилиях наших, он вечно останется в развалинах. А та­кое чувство собственной немощи непрестанно заставляет их обращать очи свои горе, взывать молитвенно к Богу крепкому и живому, да нис­пошлет благодать покаяния и да подаст силы возненавидеть грех, разо­рвать узы страстей, возлюбить, стяжать и сохранить чистоту и правду, кои для грешника соделываются чуждыми и противными.

Сии самые чувства выражаются в том умилительном песнопении, которое мы предложили в начале нашего собеседования с вами, братие мои. Поелику Святая Церковь повторяет его каждую седмицу, то углу­бимся в него еще несколько нашим размышлением.

«Покаяния отверзи ми двери, Жизнодавче!»

Ты Сам, — как бы так говорит кающийся грешник, — Ты Сам, Жизнодавец, зришь, что я несчастный давно перестал уже находить сладость в ядовитой чаше греха и беззакония; Сам видишь, как искренно хочу я пе­ременить мою нечистую жизнь и многократно уже собирал все силы свои, чтобы расторгнуть узы преступных навыков моих, возникнуть от пагуб­ной сети, в которую уловил меня враг мой, но что выходит из всех моих усилий? Чем кончаются все, столь часто повторяемые обеты и решимости: оставить грех и обратиться на стезю заповедей Твоих? Увы, не успею омыться слезами покаяния, как паки упадаю в блато нечистых помыслов и студных деяний! Лютый враг мой, кажется для того токмо и дает мне несколько свободы духовной, дабы отнять ее потом и сокрушить все, что ни сделано мною во время покаяния. Прежде мог еще я, безрассудный, надеяться на свои силы, воображать, что, когда ни захочу, перестану гре­шить: но теперь, после стольких несчастных опытов, вижу, что я совер­шенный раб греха, что страсти мои бесконечно сильнее меня, что если мне остаться с одним моим умом и сердцем, то враг мой будет влачить меня из дебри в дебрь, доколе не повергнет в пропасть адскую. Оставляю убо надежду на себя самого и все упование мое возлагаю на Тебя, Гос­подь и Спаситель мой, на Тебя, Коего всемогущество беспредельно и милость бесконечна, на Тебя, Который можешь Духом Твоим святым пе­ресоздать самое злое сердце мое. Призри на бедного, беспомощного, но желающего спасения грешника, и даруй ему духа покаяния, которое как тень, непрестанно удаляется от меня, когда я обращаюсь к нему: «Покая­ния отверзи ми двери!» И не только отверзи, но введи меня в него; введи и удержи в сей бане пакибытия дотоле, пока не омоется вся греховная нечистота моя, не уврачуются все язвы совести, не изгонится из души все злое и не останется в ней единый Божественный образ Твой.

Так молятся истинно кающиеся. Так должны молиться и мы, если воистину хотим освобождения от грехов наших и от навыка к беззако­нию, освобождения действительного и всегдашнего, а не на словах ток­мо и на время. Будьте уверены, братие мои, что никто не может сделать сего, кроме Всемогущего; ибо тут, — при перемене наших нравов и жиз­ни, — должно совершиться чудо, не меньшее того, какое было при созда­нии нас из ничего. Даже создать нас, осмелимся сказать, было легче, не­жели воссоздать, ибо тогда ничто в нас не мешало всемогуществу Твор­ца; а теперь, при духовном воссоздании нашем, Ему надобно побеждать и искоренять зло, живущее в нашем сердце, изменить на лучшее самую свободу нашу, которая, будучи крайне слаба в грешнике на добро, тем сильнее на зло и противление благодати Божией.

Но, возвергая печаль и упование наше на Господа, не будем, братие мои, и мы праздными зрителями собственной погибели от греха. Мы не можем возродить себя духом, также как не можем паки внити в утробу матернюю, но можем и должны пламенно желать сего возрождения и просить о том Господа; можем и должны устранять от себя все, что пре­пятствует ему в нас, и что не дает силе благодати оказать над нами ее действие. Это самое внушает нам песнопение, нами рассматриваемое, дальнейшими словами своими. Ибо, что говорится далее? — «Утреннюет бо дух мой ко храму святому Твоему!» Видите, чем занят истинно ка­ющийся! Оно не спит и не лежит праздно, подобно грешнику нераскаян­ному, а утреннюет, то есть, восстает с ложа, когда еще все спит; начинает свое дело, когда еще нигде не видно движения. Что же занимает его так постоянно? Дело его спасения: «Утреннюет бо дух мой ко храму святому Твоему»; то есть ко всему, что может служить на пользу души, ко умерщ­влению в ней греха и страстей. И действительно, у истинно кающихся первым и последним делом становится попечение о душе своей. Никто, как они, так часто не посещает храма Божия, не слушает с таким внима­нием молитв церковных, не читает так усердно Священного Писания, не спешит так на помощь ближнему. Как миролюбцы ищут увеселения и рассеяния, так кающийся ищет слез и умиления душевного.

По сим-то признакам судите, братие мои, и о самих себе. Если ты, вникая в свое поведение, не можешь сказать по совести: «Утреннюет бо дух мой ко храму святому Твоему», — то в тебе нет искреннего желания раскаяться в грехах своих. Ибо что же бы это было за желание, которое не обнаруживается никакими действиями? В таком случае напрасно бу­дем повторять и первые слова святой песни: «Покаяния отверзи ми две­ри!» Ибо Тот же милосердый Спаситель скажет: доколе Мне отверзать ее для вас напрасно? Затворите прежде сами двери и врата страстям вашим и соблазнам мира; и тогда грядите ко Мне с мольбою о духе истинного покаяния. Аминь.

Слово во вторник недели 1-й Великого поста

Помилуй мя, Боже, помилуй мя!

Не кажется ли кому-либо, братие мои, что Святая Церковь в продол­жение настоящих дней слишком часто и многократно оглашает слух наш сим воззванием умилительным? Если бы кому пришла подобная ‘мысль, тот пусть примет труд вместе с нами обозреть, хотя мало, всю человече­скую жизнь нашу от ее начала до конца. Может быть, что кажется теперь слишком многократным во храме, то самое не будет после того казаться излишним и дома, и не только во время поста и покаяния, но и в другие дни, среди самых празднеств, будет само собою приходить на мысль и по временам исторгаться из самых уст.

Для сего взойдем, во-первых, к самому началу бытия нашего на зем­ле. Что там? — Мрак и нечистота, похоть и страсти. «В беззаконшх зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя», — вопиет за всех нас святой Давид (Пс. 50; 7). Зачатый в беззаконии, я и сам потому беззаконен; рожденный во грехе, я и сам потому грешник. И не сие ли самое означали болезни моего рождения? За что страдали и рождающая и рождаемое, если не было вины и нечистоты? Не это ли самое выражал и вопль мой при появ­лении на свет? Что вопияло тогда во мне? Не разум, не память, не вообра­жение — вопияла вся природа моя. Чем смущалась она и от чего страда­ла? От внутреннего прирожденного расстройства, нечистоты и виновно­сти. Первый вопль мой обращен был не к земле, а к небу, — к Тебе, Жизнодавец, Который образовал меня в утробе матерней, и Который един мог воссоздать меня и вне утробы матерней.

Представляя все сие теперь в моем уме, вникая мыслью в образ мое­го явления на свет, я и теперь поникаю лицом долу, стыждусь нечистоты моего происхождения, боюсь наследия, мною принесенного, и вопию: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя!» Будь милосерд к бедному созданию, которое явилось на свет со всеми нечистотами отцов и праотцов, которое вместо наследия принесло с собой ужасную преклонность ко злу, коему предстояла и предстоит борьба со множеством скорбей, соблазнов и ис­кушений! «Помилуй мя, Боже, помилуй мя!»

Во вслед за первым рождением от плоти и крови, последовало дру­гое, высшее и лучшее — рождение от Духа. Несмотря на мою нечистоту и бесчувственность, меня, тотчас по рождении, приняла в объятия свои Святая Церковь; омыла скверну природы моей в купели Крещения; освя­тила благодатию Духа; запечатлела знамением креста; облекла в белую одежду невинности. Из чада гнева я стал чадом Благодати.

Но где теперь сие царское облачение? Где дары; на меня излиянные? Увы, и я, подобно невесте у Соломона, должен сказать: «положиша мя стража в виноградех: винограда моего не сохраних»! (Песн. 1; 5). Не со­хранил я благодати Крещения, не пребыл верным Тому, Кому сочетался! Осквернил белую одежду невинности! Потерял благодать и Духа! Одно взял мир; другое похитили страсти; то пропало от нерадения и беспечности; весь я подобен человеку, впадшему в разбойники: от ног до головы нет во мне целости. К кому обратиться за помощью, кроме Тебя, всеблагий Творец и всемогущий Промыслитель мой? «Помилуй мя, Боже, по­милуй мя!» «Заблудих, яко овча погибшее: взыщи раба Твоего»! (Пс. 118; 176). «Изведи из темницы душу мою, исповедатися имени Твоему»! (Пс. 141; 8). «Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей»! (Пс. 50; 12).

За летами моего неразумного младенчества, о коих самый первый мудрец не может не сказать ко Господу с Давидом: «скотен бых у Тебе» (Пс. 72; 22), — наступили лета отрочества и юности. Время наидраго­ценное, в которое человеку, при раскрытии в нем разума и воли, можно сказать, самому дается быть в некотором смысле творцом духовного бытия своего. В это время и я, подобно прародителям моим, находился в раю невинности, и предо мною было древо жизни с обетованием и древо смерти с заповедью. Мог я не простирать руки к плоду запрещен­ному; властен был я остаться на пути правды и непорочности. Все удер­живало меня: и благодать Крещения, и глас совести, и родители, и вос­питатели; но, увы, ничто не удержало! И мне змий искуситель предста­вился достовернее моего Творца и Благодетеля; и для меня древо смерти показалось добрым в снедь, угодным очима еже видети, и красно еже разумети; и я, — стократ неразумнее прародителей моих, ибо имел их опыт пред собою — и я, несчастный, вкусил «дерзностно горькие сне­ди», — и потерял рай.

Ах, братие мои, кто не пожелал бы, чтобы возвратились дни его юности, драгоценные те дни, когда от нас зависело вступить на путь Господень, или уклониться на распутия греха и суеты мирской? Но сии дни не возвратятся; и каждому из нас, воспоминая их, остается точию восклицать из глубины души: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя!» «Грех юности моея, и неведения моего не помяни… Помяни мя… ради благо­сти..»., единой благости «Твоея» (Пс. 24; 7).

Наступило время мужества и лет зрелых: мы взошли в различные связи семейства, дружества, знакомства, вступили на путь служения об­щественного, облеклись различными обязанностями; многие из нас за­свидетельствовали клятвой, что они будут верными истине, непреклон­ными хранителями правды для себя и для других. Чего бы надлежало ожидать от нас после сего? Надлежало бы ожидать твердого и неуклон­ного исполнения своих обязанностей, мужественной борьбы с пороком во всех его видах, благоразумного употребления даров счастья, кому они посланы, и великодушного перенесения ударов несчастья, кого они по­стигли, что мы всегда будем готовы на всякое дело благое, удалены от всякой лжи и неправды, будем воздержны и строги к самим себе, велико­душны и милосердны к ближним нашим, кротки, искренни и любве­обильны ко всем и каждому, непамятозлобивы к самим врагам.

Но, братие мои, скажите сами, многие ли могут похвалиться сими качествами? Кто, бросив самый поверхностный взор на свои обязанно­сти, не скажет: ах, я не исполнял и не исполняю их, как должно! При святом алтаре — я не предстою с той чистотой и благоговением, кои подо­бают служителям Бога Вышнего; в суде — я не храню правды и истины с тем самоотвержением, коего требует участь подсудимых собратий моих; во святилище наук — я дорожу не столько истиной, сколько суетной сла­вой моего имени и готов нередко защищать ложь, для меня приятную; в купле и продаже — я своекорыстен, на господстве — жесток и своенравен, в низкой доле — лукав и строптив. Сколько времени погибло и гибнет у меня напрасно! Сколько данных от Бога талантов погублено и теряется всуе! Многократно я решался на доброе, и доселе творю худое. Вижу, что иду не тем путем, а иду непрестанно. И когда окончится во мне эта злополучная борьба совести со страстями? Где конец моему душевному плену и рабству? Творец всемогущий, к Тебе молитва моя! Помилуй бед­ное создание Твое! Дай силы расторгнуть узы греховных навыков и стра­стей! Отврати очи мои, во еже не видети суеты! Коснись грехолюбивого сердца, да престанет биться для праха и тления! «Помилуй мя, Боже, по­милуй мя!» Спаси меня от меня самого!

Наступят и лета старчества: тело мое ослабеет, чувства одно за дру­гим будут закрываться; и льстящий теперь мир сам начнет убегать от меня. Но и все это обратит ли меня к Богу и вечности? Употребится ли мной хотя сей жалкий остаток жизни на дела благая? Не разделят ли и его ме­жду собою те же похоти и те же страсти? Ах, сколько старцев, кои с летами видимо юнеют в злобе и любви к миру! Сколько стоящих у дверей гроба и смотрящих вспять! Не буду ли подобен им и я? Не пройдут ли и мои последние годы и дни в суете и ослеплении, как проходят у многих? Гос­подь милосердый, не попусти мне впасть в сие ужасное ослепление! По­щади от сего адского нечувствия! «Помилуй мя, Боже, помилуй мя!»

Вслед за немощами, придет, наконец, последняя болезнь; ляжем на одр, с коего не встанем более: врач отступится, священник приблизится, сродники и присные окружат одр наш и будут ожидать нашей кончины. В сей грозный час, среди последнего томления тела и духа, среди всеконечного смятения мыслей и чувств, какой глас желали бы вы, братие мои, чтобы изшел из уст ваших? — Мне бы не хотелось для себя другого, кроме: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя!» Помилуй грешника, коего жизнь ис­чезла в суете и грехах! Яви последний знак милосердия и даруй, да изыду из темницы плоти моей с чувством покаявшегося на кресте разбойника!

Ударит, наконец, час общего всемирного пробуждения от сна смерт­ного: надобно будет вставать из утробы земной, облечься в тело новое и неразрушимое, и, вместе с делами своими, явиться на Суд Страшный для услышания приговора над собою на всю вечность. Тогда, среди неба и ада, между Ангелами и духами отверженными, что будешь чувствовать ты, бедная душа моя? Не возопиешь ли в последний раз: «Помилуй мя, Боже, помилуй мя!»

Да, братие мои, на Страшном всемирном Суде Божием, не прежде, конец сей покаянной молитвы: она прекратится тогда, как пред лицом вселенной навсегда решится судьба каждого из нас. После сего уже не будет ей места. В раю, у праведных останется одна радость и одно вечное славословие имени Божия. Во аде, для грешников один вопль отчаяния и скрежет зубов.

Какая из сих участь ожидает нас? — Един Господь весть. Но, если пребудем таковыми, каковы есмы; если умрем во грехах наших: то явно, где часть и с кем жребий наш. Воззовем же к Господу Богу из глубины души все и каждый: помилуй нас! Даждь всем нам прежде конца покая­ние! Аминь.

Слово в среду недели 1-й Великого поста

 «Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою»! (Пс. 140; 2).

Увы, как в нас все слабо и нечисто, даже самое лучшее и совершен­нейшее! Если что драгоценного осталось в природе нашей от ее. совер­шенств первобытных, то — молитва, посредством коей человек мгновен­но возносится над всем земным и тленным, становится превыше небес и всего сотворенного, приступает к престолу Самого Бога и входит с Ним в непосредственное общение. Вместе с молитвою тотчас поникает долу в душе все злое и мрачное, оживает и получает силу все чистое и благое; вместе с молитвою ум светлеет, чувство умягчается, воля свободнеет, совесть яснеет, душа успокаивается, самое тело приходит в порядок и становится не так земным и тяжелым. Молитва есть как бы некое сопри­косновение с Божеством, низводящее в нас силу сверхъестественную и изменяющее все существо наше на лучшее.

Но, увы, прирожденные порча и нечистота падшей природы нашей так велики, что проникают самую молитву нашу до того, что нередко отъемлют у нее всю силу, делают ее мертвой и безплодной. И если бы только безплодной! Бывают и такие молитвы, кои обращаются в грех молящемуся. Посему-то Святая Церковь, между прочими предметами прошений, научает нас молиться о самой молитве нашей, да будет она тем, чем быть должна: «да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою» (Пс. 140; 2).

Отчего «да исправится»? От тяжести и обременения: от грубости и нечистоты, вялости и безжизненности.

Принудив себя, самые чувственные люди могут простоять несколь­ко времени на молитве. Но и для людей нечувственных стояние на мо­литве, особенно продолжительное, всегда составляет некий труд, после коего необходим отдых даже телесный; так, что без сего они не способны скоро заняться чем-либо другим. Не знак ли это, что дух молитвы так удалился от нас, что она соделалась нам как бы чуждой и несродной? Ибо сама по себе молитва должна бы составлять для нас не тяжесть и работу, а отраду, покой и наслаждение. Посмотрите на мир Ангельский: там нет ни наших нужд и искушений, ни наших скорбей и печалей, а однако ж Херувимы и Серафимы, окружающие престол Божий, выну взы­вают: «свят, свят, свят Господь Бог Саваоф» (Ис. 6; 3); взывают и никогда не находят в том утомления. Почему? Потому что молитва составляет необходимую потребность бытия их. Утомиться молиться для небожите­лей значило бы то же, что нам утомиться дышать.

Искать ли нам с тобою, возлюбленный слушатель, вдруг для себя этой неусыпающей молитвы серафимской? Да приимут сей высокий дар те, кои могут вместить его! Для нас, на первый раз, не малым даром будет уже и то, если молитва наша престанет быть как камень на выи, гнету­щий нас к земле; если мы, хотя среди повременной молитвы нашей, не будем подобны птице, лишенной крыл, которая хочет подняться на высо­ту и тотчас падает долу.

Итак, «да исправится», Господи, «молитва» наша «пред Тобою»! Да будет хладное и бесчувственное сердце мое, по крайней мере, подобно кадилу, на которое зрю я во время богослужения! Как в кадиле, по наполнении его огнем, фимиам неудержимо стремится вверх, к сводам храма, так да парят мысли и чувства мои к престолу благодати Твоей, когда Святая Церковь возжигает их огнем своих молитв и песнопений! Как кадильни­ца становится легче, когда улетает из нее фимиам, так да соделываюсь после молитвы и я легчайшим в духе и сердце, бодрейшим на соверше­ние дел благих!

Второй недостаток молитв наших есть их грубость и нечистота. Сами по себе мы даже «о чесом бо помолимся, якоже подобает, не вемы» (Рим. 8; 26). Но и наученные, как подобает молиться, Самим Господом, мы не молимся, якоже научены. Нам внушено молиться — да приидет царствие Его и да будет воля Его же, яко на небеси, тако и на земли, а мы хотели бы, посредством самой молитвы нашей, распространить на все наше соб­ственное владычество и все подчинить своему слепому произволу. Нам позволено испрашивать только хлеба насущного, то есть такого количе­ства благ земных, какое необходимо для нашего краткого пребывания на земле, а мы желали бы захватить в свои руки все блага мира, радовались бы и веселились, если бы ни у кого не осталось хлеба, только в наших житницах. Нам воспрещено и являться пред лице Божие, не примирив­шись с братом своим, не оставив долгов клевретам нашим, то есть всем, кои в чем-либо виновны пред нами, а мы, злопамятные, бываем готовы, иногда среди самой молитвы, просить отмщения так называемым врагам нашим. И каким врагам? Кои нередко страдают гораздо более от нас, не­жели мы от них. Все это и многое еще худшее, производит то, что молит­ва наша вместо благоухания веры и любви, распространяет вокруг нас смертоносную воню гордости, злобы и любостяжания.

Как после сего, приступая к молитве, не вознести мне прежде всего со смирением гласа о том, «да исправится молитва моя… пред Тобою», Господи! Да удалятся от нее все земные и нечистые помыслы! Да познаю истинные нужды мои, паче же всего, да не забудется мною в сие время моя бедность греховная и необходимость исправить мою жизнь, и да со-делается духовное обновление мое первым и последним предметом моих желаний и прошений пред Тобою! Если же бы я, неразумный, забыв все сие, явился когда-либо, Господи, во храме Твоем с желаниями чувствен­ными, с прошениями, коих исполнение для меня пагубно, то да будет сердце мое во время сей нечистой молитвы, яко кадило угасшее! Когда уже нет в нем фимиама веры и любви, то да не изыдет из него, по крайней мере, тлетворная воня злобы и лукавства! Да прильпнет тогда язык мой к гортани моей, и буду яко не могий проглаголати!

Наконец, молитвы наши, и в самом очищенном виде их, большей частью слабы, безжизненны и потому бездейственны. Молимся иногда и о благах духовных, например о пришествии Царствия Божия, но так слабо, как бы сии блага или не существовали на самом деле, или не стоили большой цены. Просим иногда себе освобождения от грехов и страстей, но так холодно, как бы наша порочная жизнь была зло ни­сколько не важное, от коего не худо и свободиться, но с коим можно, однако же, без большого вреда прожить до смерти. Предаем, повидимому, судьбу свою и присных своих в волю Божию, но почти так же, как именуем и пишем себя покорнейшими слугами всех и каждого, то есть на одних словах, не думая, что мы обязывались сим к чему-либо. Такая слабая и безжизненная молитва вместо того, чтобы оживлять и укреп­лять нас на пути жизни, нередко еще более обессиливает нашу совесть, погружая нас в беспечность духовную. После такой молитвы мы быва­ем так же слабы на добро, так же немощны на сражение с соблазнами и страстями, так же безутешны среди скорбей и искушений и нередко почти далее от нашего спасения.

Как и чем помочь этому бессилию и безжизненности в молитве? Так же, как помогают кадилу угасающему — раздуванием прежнего или подложением нового огня. Где взять дуновения л огня для сего? Некую часть того и другого можно находить, при помощи Божией, в себе самих. От усиленного, часто повторяемого размышления о злополучном состоянии грешника, каковы мы, может произойти некое веяние мыслей, не неспо­собное к возбуждению угасающей молитвы. От движения чувств душев­ных, — при мысли о Боге, вечности, Спасителе нашем и страданиях Его, -может родиться в сердце теплота, разрешающаяся в молитву. Но да не обольщает себя никто, всего этого мало для того, чтобы молитва наша сделалась яко кадило благоуханное. Для сего необходимо веяние свы­ше — самой благодати Божией; потребен невещественный огонь Духа Святаго, Который, по выражению святого Павла, проходит «до разделения» на­шей души и духа, «членов же и мозгов» (Евр. 4; 12), потребляя в них все нечистое и греховное. Кому сей Дух «по достоянию дхнет», того, по выра­жению Святой Церкви, «вземлет от земли»; тогда молится уже не столько сам человек, сколько Дух Божий, ходатайствующий в нем и за него «воз­дыхании неизглаголанными» (Рим. 8; 26). А человек? Он среди сей молит­вы Духа, по свидетельству людей, испытавших сие состояние, бывает как металл, проникнутый огнем. Тогда никакая нечистота не может прильпнуть душе, или исчезает тотчас сама собою: тогда весь мир забыт; нет другого чувства, кроме всенаполняющего и всезаменяющего присут­ствия Божия; нет других желаний, кроме как у Петра на Фаворе: жажды оставаться навсегда в сем блаженном состоянии. Плоть, одуховившись, или молчит, яко не сущая, или парит вслед духа и готова бывает вся из­литься в слезах, излететь в воздыханиях. Тогда уже не ум и воля, а все существо человека, яко кадило, пред лицем Божиим. Сего-то состояния искал и вожделевал святой Давид, когда вопиял в молитве своей ко Гос­поду: «разжжй утробы моя»! (Пс. 72; 21). И когда сей пренебесный огонь нисходил на него, то сердце его отрыгало «слово благо», и язык его стано­вился тростью «книжника скорописца» (Пс. 44; 1).

Вопросит кто-либо: чем и как привлекать в сердце таковую благо­дать Духа? Паче всего, возлюбленный совопросник, смирением и чув­ством своего ничтожества, постоянным молитвенным вожделением бла­годати Божией, чистотой мыслей и намерений! Сердца смиренна и духа сокрушенна никогда не уничижит Господь! Души, вожделевающей мо­литвы и благодати, никогда не оставит без помощи Дух Святый! Аминь.

Слово в среду недели 1-й Великого поста

Опять время поста и покаяния! Опять «ближайшее нам спасение, не­жели егда веровахом»! (Рим. 13; 11). И ныне это драгоценное время насту­пило гораздо скорее обыкновенного, так что самый мир в дни немногие принужден был кончить то, что любил прежде продолжать до последней возможности. Как будто Тот, Кто управляет кругом времен, провидел для нас особенную нужду в покаянии и поспешил послать для сего к нам Святой пост. Не тем ли паче мы должны вступить в него с большим усерди­ем и любовью?

Есть и другое знамение во благо. Прохождение поприща постного начинается, как известно, от врат потерянного рая, ибо рай потерянный и падение Адамово воспоминается Церковью ежегодно в прошедший день недельный. Ныне в сей же самый день, как бы у самых врат потерянного рая, сретил нас Спаситель наш, Материю носимый, Симеоном приемле­мый, Анною песнославимый. Для чего сретил при самом вступлении в Святой пост? Дабы мы охотнее вступили в него, бодрственнее проходи­ли и, смиренно видя, как Он, Господь и Владыка всех, подчиняет Себя исполнению Ветхозаветного закона обрядов, научились быть послушными матернему водительству и Уставам Святой Церкви.

Итак, приимем пост не как врага и противника, не как мучителя и истязателя, а как наставника, как друга, как врача, как освободителя, как приносящего нам блага. В самом деле, чего не в силах доставить пост любителям своим? Посредством поста Моисей соделался способным получить скрижали Завета на горе Синайской. Посредством поста Илия удостоился зреть славу Божию на горе Хорив, а потом быть взятым от земли на небо. Посредством поста Даниил заградил в рове уста львов, а три отрока остались невредимыми в печи от пламени. Пост воспитал пророков, охранял апостолов, укреплял мучеников, совершал подвижни­ков, всегда и везде исправлял и врачевал грешников. Постом Сам Спаси­тель приуготовлял Себя к победе над искусителем, ибо сказано: «постився дний четыредесять и нощий четыредесять, последи взалка» (Мф. 4; 2); тогда приступил к Нему диавол. Искуситель воображал, что пост произ­вел ослабление и что это самый удобный случай к нападению, а на деле вышло иное: все искушения его расторгнуты, яко паутина, единым ду­новением уст Божественного Постника.

Да не заблуждает никто из нас, воображая, что пощение может быть вредно чем-либо. Неприятно оно может быть для плотского человека, привыкшего к пресыщению, но вредно, — нет. Напротив, если наше здра­вие страдает от чего-либо, то наиболее — от пресыщения и невоздержно­сти. Пост, напротив, исправляет и врачует то, что расстроило и повреди­ло объядение. Многие болезни проходят от поста без всяких лекарств. Если же пост бывает не полезен кому-либо, то причиной сему непра­вильный образ пощения. Ибо как некоторые постятся? Воображая, что пост состоит только в качестве, а не в количестве пищи, они, посему, отказавшись от непостных яств, тем неумереннее предаются употребле­нию яств постных, отягчают себя ими без меры. Удивительно ли, что в таком случае пострадает и голова и стомах (желудок)? Но причиной сего, явно, не пост, а постное, так сказать, объядение.

Даже неприятность от поста для чувственности нашей отнюдь не так велика, как воображают некоторые, вовсе не испытавшие поста. На первый раз неудовлетворяемая привычка — принимать в известное вре­мя пищу, конечно, будет напоминать о сем и тревожить тебя; но побеж­денная раз-другой, она оставит тебя в покое, уступив место другой при­вычке — поститься. А в привычке, поверьте мне, и все дело. Телесный состав наш сам по себе, можно сказать, столько же имеет нужду в по­кое, как и в пище. И как бы он не имел нужды в посте? Пост то же для чрева, что отдых. Для всех сил наших есть время отдыха: должно быть и для чрева. Непрестанная работа изнуряет. Так бывает и с чревом. Не облегчаемое постом, оно, наконец, теряет силу делать свое дело. Отсю­да множество болезней, кои все лечатся, хотя мы не примечаем того, наиболее постом. Ибо, хотя бы мы принимали лекарства, но если не будем в то же время поститься, то они не окажут действия. Явный знак, что пост есть главное лекарство.

Итак, вступим в поприще постное, ничтоже сумняся, ничтоже бояся. Если мы лишимся на время некоторых утех чувственных, то сколько вза­мен их представится утешений духовных! В церковном круге — Святая Четыредесятница то же, что весна в круге времен года. Как весна есть самое лучшее время для тела — тут и оно с природой как бы юнеет и цве­тет: так пост есть лучшее время для духа — тут он с Церковью невольно оживает и утешается, хотя на время. Пост — это рай духовный. Сколько песнопений, услаждающих сердце! Сколько молитв, возносящих дух горе! Сколько благоуханий невещественных! А трапеза церковная, предлага­емая каждую седмицу — я разумею Причащение! Подобной не имеют са­мые Ангелы на небе. Есть чем занять дух! Есть чем напитаться, усла­диться, успокоиться!

Одного только должно желать, чтобы мы проходили поприще Вели­копостное как должно, дабы не лишиться плода его. Для сего молим вас размыслить о себе и своей жизни, дабы видеть, что нужно посредством поста исправить. Без сего мы будем похожи на путников, кои идут по пути, не зная, куда он ведет и что будет в конце с ними. Да не будет из нас никто подобным путником! Для сего и мы со своей стороны употребим не только молитву, но и слово наше, или паче Божие, ибо мы что говорим, взимаем из Писания. Вас же молим словами пророка поновить поле, то есть душу и сердце ваши, дабы нам не сеять на тернии. Аминь.

Слово в четверг недели 1-й Великого поста

Постимся постом приятным, благоугодным Господеви: истинный пост есть злых отчуждение, воздержание языка, ярости от­ложение, похотей отлучение, оглаголания, лжи и клятвопреступления

(Стих, в понедельник Великого поста).

Церковный стих сей справедливо можно назвать поучением цер­ковным на все святые посты. Наши слова и проповеди, по самой слабо­сти их, бывают нередко продолжительны, а поучение Церкви столь же кратко, сколь сильно и действительно. Тем нужнее посему обратить на него все внимание и размыслить о том, чему учит в отношении к посту Святая Церковь.

«Постимся постом приятным, благоугодным Господеви!» Значит, есть пост неприятный и неблагоугодный Господу! Какой это пост?

Тот, когда ты не вкушаешь обыкновенной, а может быть, и никакой пищи; но своим гневом и строптивостью изъядаешь душу и тело подруч­ных твоих, слуг или домашних. Тот пост, когда ты во храме падаешь на землю и просишь себе отпущения грехов, говоришь, чтобы они прощены были так же, как ты прощаешь все прегрешения против тебя; а выйдя из храма, пойдешь в суд, чтобы преследовать бедного должника твоего, взы­скать с него до последней лепты, посадить его в противном случае в тем­ницу, разорить весь дом его и семейство. Тот пост не благоприятен Гос­поду, когда ты по внешности как будто смиряешь себя и говоришь, что ты первый из грешников, а внутренно, не зная меры своим мнимым досто­инствам, ставишь себя в мыслях выше всех, творишь из себя судию все­ленского, готового судить и пересуждать всех и все. Тот пост неприятен и неугоден Богу, когда ты хочешь и ожидаешь, чтобы за малые поклоны и несколько воздыханий твоих отверзлись для тебя все сокровища благо­дати Божией, уврачеваны были все язвы твоей совести, чтобы тебя ввели на самую вечерю царскую и напитали Телом и Кровью Христовой; а сам, при всех стонах и воплях нищих братий твоих, не расположен уделить им и малой части от избытков твоих, хладнокровно оставляешь без всякой помощи больных и страждущих, медлишь ввести под кров твой странных, скупишься разделить с алчущими — не тело и кровь твою (пусть они остаются с тобою), а те горы и холмы снедей, от коих едва не распа­даются житницы твои. Тот пост неприятен и неугоден Господу, когда ты боишься поднести к устам твоим чашу горячей воды; а не боишься, что из этих уст продолжают, по-прежнему, выходить, как дым из печи, слова праздные и гнилые, насмешки горькие и уязвляющие, намеки, полные соблазна и заразы душевной. Все таковые и им подобные постники да не дерзают надеяться милости от Господа; пост их не только не благоуго-ден, но, по выражению Пророка, есть мерзость пред лицем Божиим.

Лучше бы ты вкушал что угодно, но в то же время питал тех, кои и не в пост едва не умирают от глада; лучше бы ты продолжал украшаться твоими одеждами по-прежнему, но в ту же пору излишним, праздно ви­сящим и снедаемым от моли, одеянием твоим прикрыл наготу нищих братий, кои стонут от хлада; даже лучше, когда бы ты не прерывал обыч­ных твоих забав и увеселений, но, прохлаждаясь сам, доставлял бы уте­шение и отраду тем, кои давно забыли, есть ли какая радость на земле.

Истинный пост есть злых отчуждение, воздержание языка, яро­сти отложение, похотей отлучение, оглаголания, лжи и клятвопре­ступления.

Удаление от всех сих пороков должно бы составлять для нас не пост, не принуждение и труд, а дело самое естественное, покой и радость, но, проникнутая еще в предках наших грехом и своеволием, приученная нами самими к нарушению законов воздержания, природа наша до того срод­нилась со страстями и похотями, что следовать страстям и злой воле для нее сделалось почти так же естественным, как телу принимать ежеднев­ную пищу. Посему, кто хочет быть свободным от грехов, для того надоб­но непрестанно удерживать себя от зла и принуждать к добру, так же, как постящиеся воздерживают себя от пищи и понуждают к богомыслию. Сие-то воздержание от страстей и пороков, по учению Церкви, составля­ет пост истинный и благоприятный Господу. Внешние посты не всегда необходимы, а сей внутренний пост необходим во всякое время. Внешние посты преходят и оканчиваются; а этот духовный пост беспрерывен и должен окончиться только с нашей жизнью, когда мы, совлекшись брен­ной и грехолюбивой плоти, облечемся в нетление и бесстрастие.

Итак, хочешь ли поститься воистину? Воздержи прежде всего язык твой от всякого слова праздного, тем паче гнилого и неподобного. Начни пост духовный с сего малого члена телесного, который, однако же, есть великий враг и упорный противник. Победив его упорство, ты силен бу­дешь «обуздать и все тело» (Иак. 3; 2). В противном случае язык твой, как дикий и свирепый конь, будет влачить тебя, вместе и с постом твоим, по дебрям лжи, злобы и лукавства.

Хочешь ли поститься воистину? Оставь вместе с пищей всякую не­нависть, досаду, ропот и пререкание; сделайся во всем и ко всем тихим, кротким, смиренным, благоснисходительным и любовным. Этого требу­ет во время поста уже самое приличие. Иначе, если ты, по-прежнему, будешь стропотен и сварлив, то иной и нехотя подумает, что ты, как ма­лое дитя, сердишься за то, что тебе возбранено Церковью употребление любимых тобой яств.

Хочешь ли поститься воистину? Удали от себя вместе со снедями и все прочие прихоти плотские. Ибо ветхий и греховный человек твой ослепляет и губит тебя не одним пресыщением тела. Излишество в пище наносит еще вред только тебе одному; а прочие виды плотоугодия и сла­дострастия вредят, кроме тебя, и многим другим. Оставь же их все, удали от ложа твоего дышащую сладострастием и вольнодумством книгу; со стен комнат твоих соблазнительные изображения, а затем выброс из са­мого ума и памяти (сколько можно на первый раз, ибо вдруг сего нельзя сделать: ум не то, что стены дома), выбрось, говорю, все любострастные образы и утверди вместо их в памяти и воображении твоем Крест Хри­стов и образ твоей смерти.

Хочешь и поститься воистину? Раздери, если есть у тебя, всякое неправедное писание на завладение чужим имуществом; прекрати дело, по сему случаю заведенное в суде; уступи, сколько можно, даже из соб­ственных прав, чтобы не влачиться по судам, подобно еврею и магоме­танину. Надобно же, чтобы христианин отличался чем-либо не в храме только, а и на суде.

Хочешь ли поститься воистину? Обозри, чем можешь служить, во имя Господа, меньшей братии твоей о Христе, и немедля приступи к делу благотворения; дозволь вход в житницы твои для тех, кои без всякой вины своей едва не умирают от глада: одень нагого, прими сирого, призри не­дужного, посети заключенного. Ибо надобно же произойти каким-либо плодам от такого великого древа, каков Великий пост. Каким же лучше, если не плодам человеколюбия, когда ты сам посредством поста ищешь милости Божией?

Такой пост будет благоприятен для Господа! Соединяющий таким образом воздержание душевное с телесным не погубит мзды своей. Или лучше сказать, он уже приемлет ее здесь и теперь. Ибо для чего мы по­стимся? Без сомнения, не для того, чтобы сберечь у себя несколько неупотребленных снедей, а чтобы укротить свою плоть, облегчить душу, оживить совесть, приблизить к себе благодать Божию. Но когда мы сде­лаемся в мыслях чище и целомудреннее, в словах правдивее и назида­тельнее, в нравах кротче и великодушнее, в делах справедливее и благо­творнее; то цель поста сим самым, при помощи благодати Божией, будет в нас уже достигнута, — сначала, конечно, слабо и несовершенно, а по­том — более и совершеннее; доколе не сделаемся во всех отношениях та­ковыми, каковым должно быть последователям Христовым.

В противном случае, пост наш будет подобен лекарству, при упо­треблении коего больной, по неразумию и невоздержности, предается всем прежним привычкам, произведшим его болезнь. Чего ожидать от такого лекарства, кроме ожесточения болезни, тем опаснейшего, что мы, по на­дежде на врачевание, будем думать, что выздоравливаем? В таком случае лучше уже не поститься вовсе, ибо тогда, по крайней мере, не будем обольщать себя тем, что мы находимся вне опасности. Аминь.

Слово в пяток недели 1-й Великого поста, пред освящением колива в память святого великомученика Феодора Тирона

Кто бы сказал, для чего ныне поставляется среди церкви святое коливо и воспеваются над ним хвалебные песни в честь святого великому­ченика Феодора Тирона? Ежегодная память его не в настоящий день: она или предшествует ему, как и ныне уже прошла, или последует за ним. Притом из уважения к безмолвию настоящих дней поста, с них, по Уста­ву Церкви, переносятся на другие дни самые праздники в честь святых, дабы гласом радости не воспятить вздохам и слезам покаяния. А для па­мяти святого Феодора нет сего закона: для него совершается именно про­тивное тому. Видно, память сего великомученика так соединена с насту­пающими днями, что никак не могла отделиться от них.

Что это за связь и в чем она? Не многие, вероятно, в состоянии дать ответ на сие, хотя каждый, не раз в продолжение своей жизни бывал в настоящий день в церкви и видел, что в ней ныне совершается. А если бы теперь же спросить, почему то или другое делается в театре или на балах, то из тех же незнающих людей оказались бы, думаю, многие очень знаю­щими и могущими отвечать на все вопросы. Так мало заботимся мы иметь ясное понятие о том, что когда совершается в Церкви Божией! И в этом ли одном случае мы такие неискусные? Можно быть уверенным, что многие не знают также, почему в следующий день недельный будет воз­глашаться в церкви анафема, почему среди Великого поста совершается поклонение Кресту Господню, для чего в первые дни Страстной Седми­цы читаются все четыре Евангелиста, зачем в Великую Субботу после литургии совершается освящение хлебов? И что говорить об особенно­стях в Уставе Церкви? Мы не стараемся знать даже того, что в обрядах ее касается непосредственно нас самих. В сороковой день, например, по рождении нашем, нас приносили во храм для посвящения Господу; мы не чувствовали тогда, что говорилось и совершалось весьма важное и поучительное на всю жизнь. Многие ли, придя в возраст, полюбопыт­ствовали узнать это и прочесть чин принесения в храм младенцев? Та же небрежность и в отношении к нашему будущему. В молитвеннике церковном содержится «Последование по исходе души от тела», то ис­следование, которое, если не лишимся благодати, будет читано и над нами, в час скончания нашего. Очень легко может случиться, что мы не будем тогда в состоянии слышать хорошо и помнить молитв, произносимых у смертного одра нашего. Как бы заранее, хотя из любопытства, не прочи­тать сих молитв и не узнать их содержания? Но спросите кого угодно из стоящих окрест вас, и он скажет вам, что не знает их и, может быть даже, только в первый раз слышит о них. Таковы мы в отношении к душе сво­ей! На все у нас есть время, всем мы любим заниматься, даже тем,.что вовсе нас не касается и о чем мы не в состоянии судить; а на то, что душеполезно, что постыдно христианину не знать, для того нет у нас ни времени, ни любопытства. Ищите после сего причин, почему благие уч­реждения и Уставы Церкви не оказывают над нами никакого действия! Спрашивайте после сего, почему мы присутствуем во время совершения самых священных и трогательных обрядов церковных с рассеянием, без чувства, поникшие телом и душой! Как назидаться тем, чего не знаешь ни цели, ни причины, ни духа, ни силы!

Но возвратимся к тому, с чего начали. Итак, ныне, можно сказать, вопреки самому закону Церкви о настоящих днях поста, творится ею празднественная память святого великомученика Феодора Тирона. При­чина сего важная и для нас весьма поучительна. Не поскучайте, если потому самому, мы, для объяснения ее, войдем пред вами в некоторые подробности.

По кончине святого и равноапостольного Константина Великого, который, как известно, прекратил все гонения на христиан и возвел с со­бой веру в Иисуса Распятого на престол Кесарей, империя Римская, че­рез несколько кратких преемств, досталась одному из сродников его, Иулиану. Как блаженный Константин был избранным сосудом благода­ти, так несчастный Иулиан оказался явным сосудом погибели и отверже­ния. Одним из первых действий его темного царствования было то, что он отверг Христа и Евангелие, и обратился к низверженным идолам язы­ческим. Явного гонения на христиан он не поднимал, — не по жалости к ним, а по уверенности в его безуспешности; вместо сего тотчас началось злохитрое гонение тайное. Богоотступник то низводил христиан с честей и достоинств, якобы противных их смирению; то лишал их достояния и имущества, якобы несовместных с нищетою Евангельской; то запрещал учиться наукам, под предлогом, что все нужное для христиан содержит­ся в их Евангелии, то вызывал из заточения еретиков, дабы кознями их смутить Церковь Христову. Между сими злохитрыми средствами Иулиан умыслил и следующее. Наступала Четыредесятница христианская. Зная, в какой чистоте и воздержании проводят ее христиане, Богоотступ­ник призывает градоправителя Константинопольского и велит ему тайно удалить на следующие дни с торжища все обыкновенные снеди, а пред­ложить одно то, что было уже принесено в жертву идолам, и потому хри­стианами почиталось за оскверненное. Никто не знал замысла, посему многие тысячи душ в самые святые дни осквернились бы вкушением того, что растворено было (так повелел Иулиан) кровью идоложертвенной. Это составило бы для них предмет сожаления на всю жизнь, а для Иулиана, или паче сказать, сатаны, им двигавшего, это была бы радость и торже­ство велие. Тот же отступник, по исполнении замысла, не преминул бы разгласить в слух всего света, что последователи Иисуса Назарянина (так называл он Господа) во время самого поста их употребляли в пищу идо-ложертвенное.

Но Тот, Кто, яко зеницу ока, хранит души простые и смиренные и всегда запинает премудрых в коварстве их, не дал и теперь совершиться умыслу вражию. Среди ночи, но не во сне, является внезапно тогдашне­му епископу Константинопольскому некий светозарный воин и говорит, чтобы он, немедля собрав духовное стадо свое, дал ему знать об угрожа­ющей опасности, с повелением не покупать в следующие дни ничего на торжище. «Чем же препитается в сии дни столько людей, — вопросил свя­титель, — ибо у многих нет ничего в дому?» — «Коливом или вареной пше­ницей, — ответствовал явившийся, — которую ты, нашед у некоторых, дол­жен раздать всем». — «Кто же ты, — вопросил патриарх, — все ведающий и пекущийся таким образом о братии своей?» — «Христов мученик Феодор», — ответствовал явившийся. То есть это был тот святой подвижник Христов, который, будучи воином за много лет до сего, в царствование злочестивого Максимиана, претерпел за имя Христово множество ужас­ных мук и тем заслужил себе в Церкви Христовой имя великомученика.

Святитель немедленно исполнил повеленное свыше; и христиане константинопольские сохранились от осквернения, а злочестивый Иули­ан, видя, что замысел его разрушен, велел предоставить прежнюю сво­боду торжищам.

Видите теперь, что значит нынешнее священнодействие над коливом! Им сохраняется в Церкви на все века память о благодеянии и прино­сится благодарность святому Феодору, который, будучи исповедником имени Христова при жизни своей, и по смерти не престает быть помощ­ником для тех, кои, за исповедание сего имени, подвергаются каким-либо опасностям.

Возблагодарим убо Господа Иисуса, никогда не оставляющего без помощи верных рабов Своих и посрамляющего безумных противников Евангелия и Святой Церкви. Прославим память святого великомученика, отвратившего чудесным явлением своим искушение и печаль от Церкви Константинопольской. А между тем возьмем отсюда урок для себя, при­личный дням настоящим.

Какой урок? Тот, что соблюдение Святого поста есть вещь весьма важная. Ибо если бы постом можно было пренебрегать, как вещью неразнственной или малозначащей, то им не занимались бы так на небе, и святой великомученик не оставил бы светлых обителей Отца Небесного для того только, чтобы указать земным братиям своим на средство избе­жать нарушения поста. Подобные явления святых в нашем мире проис­ходят не иначе, как по причинам самым важным. Как же после сего неко­торые осмеливаются думать и говорить, что все равно: поститься или не поститься? Нет, поститься — значит быть смиренным и послушным сы­ном Святой Церкви; а не поститься — значит быть заражену вольномыс­лием, самочинием и духом презорства. Поститься — значит уметь обуз­дывать свою чувственность, владеть своими пожеланиями; а не постить­ся — значит быть рабом плоти, находиться в плену у своего чрева, влаяться ветром суемудрия. Поститься — значит радеть о спасении души своей, искать свободы своему духу, стремиться во след Ангелов; а не постить­ся — значит уподобляться бессловесным, кои не знают поста, быть хлад­ным к молитве и к очищению своей души от плотских похотей. Постить­ся — значит каяться во грехах, презирать мирские утехи, приготовляться к вечности; а не поститься — значит погрязать в земном, предаваться тлен­ному, идти путем широким, ведущим в пагубу. Малолетний, престаре­лый, немощный путник, воин могут еще иметь причины к извинению, когда не постятся, ибо здесь более или менее нужда и необходимость; а мы, как говорит апостол, «призваны на свободу», только бы сия свобода не была в вину, или потворство плоти (Гал. 5; 13). А кто может воздерживаться от запрещенных постом снедей, и не воздерживается, тот гре­шит и против Церкви и против себя, и еще более против себя, нежели Церкви; ибо пост, учрежденный ею, нужен не для нее, а для нас: поелику он есть одно из сильнейших средств к обузданию нашей чувственности, от преобладания коей над нами гибнет в нас все чистое и святое. В самом деле, кто не испытывал, какая разница встать поутру со стомахом, отяг­ченным пищей, и с ним же, облегченным и очищенным постом? В пер­вом случае клонит паки ко сну, а в последнем — является бодрость и спо­собность к молитве. И не мы ли сами, когда хотим заняться чем-либо важным и требующим размышления, то избираем для сего часы утрен­ние, когда тело не отягчено пищей; а после стола говорим, что теперь не способны к умственной работе? А для покаяния и размышления о своих грехах будем обременять себя пищей? Что это, как не явное пренебреже­ние к делу своего спасения? И кто думает иначе, тот обманывает себя жалким образом.

Если бы за всем этим лукавая плоть подошла к тебе с предложением сложить с себя, под каким-либо предлогом, Святой пост, то вспомни свя­того Феодора и чудо, им совершенное, и скажи ей: поди, испроси разре­шение у великомученика; а без сего я не могу нарушить Святого поста. Аминь.

Слово в пяток недели 1-й Великого поста, перед исповедью

Опять день покаяния и исповеди! Еще раз раскроем мы пред Всеве­дущим мрачный свиток наших деяний; еще раз услышим от лица Его прощение во всем, содеянном нами, и пойдем в дом свой оправданными! Так неистощимо милосердие к нам Господа нашего! Правда Его могла бы совершенно отвергнуть нынешнее покаяние наше; могла бы сказать нам, что поелику мы, приносив столько раз покаяние и приняв столько же раз прощение, не перестаем оскорблять ее грехами нашими; то и ей остается уже не миловать напрасно рабов преступных и лукавых, а во­оружаться против них судом и казнию. Но так не поступят с нами: пред престолом сея Правды и ныне мы обретем ту же любовь и всепрощение!

Чувствуешь ли ты это, душа грешная? Чувствуешь ли, что ты давно стократ достойна ада, а тебе паки отверзут рай и царствие? Блюдись же, чтобы сия милость не была явлена над тобою в последний раз!

Да, братие мои, на земле нет никого, кто бы мог сказать нам навер­ное, что настоящая исповедь наша не есть для нас последняя. Это мог бы сделать един Тот, в деснице Коего ключи ада и смерти (Откр. 1; 18), о Нем же мы вси живем движемся и есмы. Но Он Сам, во ограждение нас от беспечности, благоволил возвестить нам в Евангелии Своем, что день и час как Его к нам пришествия, так и нашего к Нему отшествия, должны оставаться тайною для нас.

После сего каждый, кому дорого спасение души своей, принося ныне исповедь, должен принести ее так, как бы приносил ее в последний раз в жизни.

Как бы мы исповедовались, будучи на одре смертном? Исповедова­лись бы с глубочайшим сокрушением духа и нераскаянным омерзением ко греху, который тогда потерял бы для нас всю прелесть; исповедова­лись бы всецело, ничего не скрывая; ибо что таиться перед смертью? Исповедовались бы с твердой решимостью не уклоняться более на сто­рону лжи и беззакония, ибо тогда во всей силе открылась бы перед нами необходимость для человека жизни чистой и святой.

Поступим же точно так теперь, как мы поступили бы на одре смерт­ном. Раскроем пред Всеведущим всю душу и сердце, все тайны страстей и греховных вожделений. Пусть милосердие Божие узрит все язвы и всю гнилость нашего внутреннего человека: оно узрит их токмо для того, что­бы тем прочнее исцелить их. Приняв прощение во грехах, немедленно изгоним их не только из жизни и деяний, — из самого воображения и па­мяти нашей: пусть они остаются долей врага нашего, который подвигал нас на грех и радовался, когда мы преступали заповеди Господни. Дав пред Святым Крестом и Евангелием обет вести жизнь чистую и благую, будем повторять себе сей обет утро и вечер, в часы радости и печали, в храме Божием и дома, сидя на трапезе и покоясь на ложе, дабы дело на­шего спасения никогда не выходило из нашей памяти и обратилось в глав­ное дело нашей жизни.

А для утверждения себя в сем необходимом подвиге, для огражде­ния себя от новых соблазнов жизни, от новых нападений со стороны стра­стей, возьмем с собою от святого налоя, в напутие жизни, память смерт­ную; ибо не напрасно сказано Премудрым: «поминай последняя твоя, и во веки не согрешиши»! (Сир. 7; 39). Аминь.

Слово в субботу недели 1-й Великого поста, по причащении Святых Таин

 «Кто даст еже быти тако сердцу их в них, яко боятися Мене и хранити заповеди Моя во вся дни, да благо будет им и сыном их во веки» (Втор. 5; 29).

Так пред Синаем вещал Моисею Сам Господь о народе Израильском. Явления чудесных знамений при горе святой с такой благотворностью подействовали на дух и сердце строптивых сынов Израиля, до того соделали их богобоязненными и усердными к закону, что для самого Законо­дателя Синайского ничего не оставалось желать более, как только, чтобы сие прекрасное расположение духа и сердца осталось навсегда в народе избранном: «кто даст, еже тако быти сердцу их в них… во вся дни»?

Быв свидетелями во всю прошедшую седмицу вашего неослабного усердия ко храму Божию, зная, что вы омылись вчера от всех нечистот греховных в купели покаяния и, вероятно, собственных слез ваших, видя теперь радость, блистающую на лицах ваших, от таинственного соеди­нения с Божественным Женихом душ и сердец, и заключая из того о бла­гом состоянии всего существа вашего, и мы, братие, не можем не иметь теперь и не изречь в слух ваш благожелания Синайского: «кто даст, еже тако быти сердцу вашему» в вас, не ныне токмо, но и «во вся дни»? Кто сделает, чтобы вы навсегда остались такими, каковы теперь: с той же чистотой души и сердца, с той же святостью мыслей и желаний, с тем же смирением и преданностью?

И кто может дать нам это кроме Тебя, от Коего исходит всякое дая­ние благо и всяк дар совершен? Ты ниспослал благодать положить нам начало покаяния; Ты же даруй силу продолжать и совершить начатое. Сам утверди, «еже сотворил еси в нас»! (Пс. 67; 29).

Но за Господом и благодатною помощью Его не станет дело, возлюб­ленные! Если и земледелец не оставляет поля трудов своих, доколе не созреет на нем все посеянное и не будет собрано в житницу: тем паче Премудрость Божия не оставит душ и сердец ваших особенной помощью, не возрастив на них всего «жита правды» (2 Кор. 9; 10) и не собрав с них всех плодов веры и любви.

Все сомнение, вся опасность от нас самих: сохраним ли мы семена веры и любви? Дадим ли им беспрепятственно возрастать в нас и плодо­носить? Не попустим ли потоптать их бессловесным животным — низ­ким страстям плоти, или позобать птицам небесным — суетным превоз­ношениям ума и гордости житейской.

Посему-то, возносив доселе молитвы и прошения о вас, теперь мы почитаем за долг обратиться с прилежным молением к вам самим о том, чтобы вы, оставив видимое и временное говение, не прекращали духов­ного бодрствования над собою и попечения о душе своей, чтобы употре­били все возможные средства продлить и укрепить навсегда в себе то святое расположение духа и сердца, в коем находитесь теперь, и чтобы занялись сим святым делом немедленно, по выходе из сего храма: ибо что было бы с растением, взращенным с великим трудом в теплице, если бы его вдруг вынести на холод зимний? Оно потеряет все цветы и увянет в несколько минут. То же будет и с цветом чистоты и невинности душев­ной, расцветшим во время покаяния и исповеди, если, изшед отсюда, вы начнете продолжать прежний образ жизни и предадитесь греховным при­вычкам или пойдете теми же стропотными путями, коими ходили, или паче, на коих непрестанно падали прежде.

Но вы не поступите так, возлюбленные, и не будете врагами самим себе! А потому, возвратясь в свои дома, прилежно размыслите, как вам начать вести себя отселе, что совершенно оставить из прежнего образа жизни, что вновь принять и что изменить? Обдумав будущее поведение свое, вы тотчас, не отлагая до другого времени, начнете вести себя так, как решились. Живя новой жизнью, вы не оставите по временам подвер­гать себя строгому испытанию в успехе и немедленно исправлять всякое уклонение от цели.

Настоящий Великий и Святой пост есть самое лучшее время для та­кового утверждения себя навсегда в вере и благих нравах уже потому, что в продолжение его многие соблазны мира вовсе не существуют для нас или теряют силу. Посему вы будете иметь всю удобность, немедленно заняться великим делом вашего спасения и, при помощи Божией, совер­шить его, как должно.

Не пренебрегите же сим, возлюбленные! Оставьте, если возможно, все прочие дела и займитесь сим единым, ибо что пользы, если вы приобретете весь мир, а погубите душу свою? Лучше потерять все, даже потерпеть все, нежели умереть во грехах.

А кто знает, далеко ли каждый из нас от своего часа последнего? О, как отрадно будет с чистой душой и сердцем вступить в Великую Седми­цу страданий Христовых! С какой неизъяснимой радостью сретится праз­дник Воскресения Господня! Ибо вы будете тогда праздновать не восста­ние токмо Господа из гроба, как было прежде, а и свое собственное вос­кресение от смерти греховной, которая доселе не давала вам вкусить ни одной истинной радости.

Мы же, как в продолжение сей седмицы молились, так и во все про­должение Святого поста будем молитвенно взывать ко Господу, да Он Сам, начный дело благо в вас, и совершит е Своею всемощной благода­тью! Аминь.

Слово в неделю Православия

 «И овех убо милуйте разсуждающе, овех же страхом спасайте, от огня восхищающе..». (Иуд. 1; 22-23).

Не сие ли самое, братие, совершает ныне Святая Церковь? Некото­рые из членов ее попустили обнять себя тлетворному пламени ересей богопротивных; и вот она возвышает, яко трубу, глас свой и поражает их страхом анафемы, «еда како даст им Бог покаяние в разум истины, и воз­никнут от диаволъския сети..». (2 Тим. 2; 25-26). Средство к исправле­нию поистине одно из самых действительных! Одна мысль, что подоб­ные нам люди извергаются из общества верующих, вне коего нет и не может быть спасения, одна сия мысль невольно сотрясает сердце и при­водит в движение чувство. Каким же страхом должен быть поражен тот, за кого другие должны так сильно страшиться?

Тем прискорбнее, братие, для Церкви, что чувство спасительного страха, которое она старается внушить чадам своим посредством свя­щенного обряда, ныне совершаемого, нередко обезображивается, а ино­гда и совершенно подавляется другими, предосудительными, чувствова­ниями. Одни, надменные умом, или паче неразумием, стараются уничто­жить в мыслях своих все, что в нынешнем обряде есть поразительного для заблуждающихся, и представляют его себе праздным действием цер­ковной власти, не имеющим влияния на вечную судьбу осуждаемых. Это -люди гордые, кои почитают себя превыше суда Церкви, в том ослепле­нии, что святилище их совести, где стоит, может быть, «мерзость запу­стения… на месте святе» (Мф. 24; 15),-есть единственное место, в коем должен быть изрекаем суд над их мнениями о вере. Другие впадают в противоположную крайность: чувство страха при слышании анафемы, соединясь с чувством сожаления к поражаемым ею, превращается в серд­це в тайный ропот против мнимонеумеренной строгости церковных пра­вил. «Для чего, — мыслят таковые, — Церковь пременяет ныне, столь срод­ный ей, глас любви на проклятия ужасающие?» Это — люди маловерные, кои имеют слабость думать, что Церковь Христова может когда-либо по­ступать вопреки закону любви, составляющему главное основание всех ее правил и узаконений.

Нет нужды, братие, исследовать, есть ли между нами здесь кто-ни­будь, питающий в себе то или другое заблуждение. Мы должны желать, чтобы сказанное нами было одно гадание. Но всякий согласится, что это гадание весьма близко к опыту, и едва ли не оправдывается на самом деле.

Итак, если не для искоренения, то для отвращения вышесказанных заблуждений, вникнем в дух нынешнего обряда и покажем: 1) что суд, произносимый ныне Церковью, есть суд страшный: этим будет низло­жено легкомыслие тех, кои присутствуют на нем без всякого чувства; 2) что суд, произносимый ныне Церковью, есть суд, исполненный,люб­ви: этим будет успокоено маловерие тех, кои думают видеть в нем стро­гость излишнюю.

1. Суд, произносимый ныне Церковью, есть суд страшный.

Как обыкновенно смотрят, братие, на того человека, который имел несчастье заслужить худое мнение в обществе? Одни презирают его, дру­гие чуждаются, иные сожалеют о нем. Он сам почитает себя человеком самым несчастным. Некоторые не могут пережить сего злополучия. Так страшно общественное мнение!

Если же приговор всякого общества имеет такую силу, то ужели, бра­тие, одна Церковь есть такое общество, коего приговором можно прене­брегать? Напротив, приговор Церкви для здравомыслящего человека дол­жен быть гораздо важнее всякого, так называемого, общественного мне­ния, уже потому, что Церковь есть самое постоянное, обширное и лучшее из всех обществ человеческих: самое постоянное, ибо Церковь существует от начала мира и будет существовать до его скончания; самое обширное, ибо члены Церкви Христовой рассеяны по всему миру, находятся во вся­ком языке, народе и племени (Откр. 5; 9); самое лучшее, ибо она пред­ставляет видимое Царство Божие на земле, и служит приготовлением к вечному Царству Божию на небесах. Пренебрегать судом такого обще­ства, значит не иметь уважения к целому роду человеческому; грешить против человечества: а что значит грешить против человечества? Быть извергом человечества!..

Таким образом, братие, если суд, произносимый ныне Церковью, представлять себе совершенно человеческим, то он весьма важен и стра­шен, поелику есть суд — Церкви Вселенской!

Но не в этом одном состоит важность приговоров, изрекаемых ныне Церковью. Она утверждается на основании, еще более глубоком и более непреложном.

Что, если бы перед самым надменным вольнодумцем предстал, как некогда пред Иовом, Сам Бог и воззвал его к суду Своему? (Иов. 40; 1-2). Не растаял ли бы он в страхе от велелепоты и славы Его? Одна мысль, что Творец призывает на суд тварь, заключает в себе все, что может быть для твари поразительного: Суд Божий всегда страшен!

Но чей суд судит ныне Церковь? Свой или Божий? Божий, бра­тие, Божий!

Истинная Церковь никогда не усвояла себе никакой власти, кроме той, которою она облечена от Божественного Основателя своего. Если она произносит ныне «анафему» на упорных врагов истины, то потому, что так заповедано ей Самим Господом. Вот собственные слова Его: «аще..». кто Церковь «преслушает, буди тебе якоже язычник и мытарь»! (Мф. 18; 17). Осуждаемые ныне преслушали глас Церкви, не вняли ее увещаниям: и вот она, последуя в точности словам Господа, лишает их имени христиан, извергает из недра своего, как язычников. Она связы­вает их на земле: но в то же время, по непреложному суду Божию, они связуются и на небе. На них не налагается видимых уз, но налагаются тягчайшие узы проклятия. Сомневаться в сем может только тот, кто не верит словам Господа, Который сказал: «елика аще свяжете на земли, будут связана на небеси» (Мф. 18; 18).

Итак, трепещи, упорный противник истины! Суд, на тебя ныне про­износимый, есть, по своему происхождению, Суд Божий.

И кто подвергается ныне осуждению? Не те ли люди, кои предва­рительно осуждены Самим Богом в Его слове? Осуждаются отверга­ющие бытие Божие и Его Промысл; но не Сам ли Бог, еще устами Дави­да, нарек безумным того, кто говорил в сердце своем (только в Сердце!): «несть Бог»! (Пс. 13; 1).

Осуждаются не признающие безсмертия души человеческой и бу­дущего суда; но не Сам и Бог через Премудрого угрожает погибелью тем, кои говорили: «самослучайно рождени есмы, и по сем будем якоже не бывше… пепел будет тело, и дух нашразлиется яко мягкий воздух»! (Прем. 2; 2-3).

Осуждаются почитающие ненужным для спасения рода человече­ского пришествие Сына Божия во плоти; но не от лица ли Божия говорит святой Иоанн: «всяк дух, иже не исповедует Иисуса Христа во плоти пришедша, от Бога несть: и сей есть антихристов»! (1 Ин. 4; 3). Осужда­ются противники царской власти; но не по внушению ли Духа Святаго написано апостолом Павлом: «несть бо власть аще не от Бога… Темже противляяйся власти Божию повелению противляется»! (Рим. 13; 1, 2).

«Но некоторые приговоры, — скажет кто-либо, — не содержатся в Свя­щенном Писании». Скажи лучше, возлюбленный, что их там содержится гораздо более. «Аще кто», — говорит апостол Павел, — «не любит Господа Иисуса Христа, да будет проклят» (1 Кор. 16; 22). Какого заблуждения, какого нечестия не поражает это проклятие? Ибо с именем Господа Иисуса Христа соединены все добродетели. Значит, Церковь щадит еще слабые совести, когда поражает проклятием только некоторые — явные и грубые -ереси и преступления.

Итак, трепещи, упорный противник истины! Суд, на тебя ныне про­износимый, по самому предмету своему есть Суд Божий!

Следствия Страшного Суда сего откроются в полной мере за преде­лами этой жизни; там-то осужденные Церковью познают во всей силе, как тяжко проклятие невесты Христовой! Но и в этой жизни следствия сии таковы, что могут привести в ужас всякого, кто не совершенно закос­нел в ослеплении ума. Ибо представьте, чего лишается человек, подверг­шийся анафеме: он теряет, во-первых, имя христианина и становится язычником — потеря великая! Из древних христиан многие на все вопро­сы мучителей об их происхождении, звании, имени, отвечали: «я — хри­стианин». Так много дорожили они сим наименованием! Вместе с име­нем теряется и вещь: подвергшийся анафеме уже перестает быть в союзе с таинственным телом Церкви; он есть член отсеченный, ветвь, отнятая от древа. Потеря величайшая! Ибо вне Церкви нет Таинств, возрожда­ющих нас в жизнь вечную, нет заслуг Иисуса Христа, без коих человек -враг Богу; нет Духа Божия: вне Церкви — область духа злобы. В Церкви Апостольской диавол поражал видимыми мучениями тех, кои своими по­роками заслужили отлучение от Церкви; без сомнения, и ныне сей враг спасения человеческого не дремлет в погублении сих несчастных, и коль скоро лишаются они благодатного покровительства Церкви, властвует над их душою с такой же свирепостью, хотя не столь видимо. Скажите, мож­но ли без ужаса представить такое состояние? Святитель Златоуст опла­кивал некогда несчастное состояние тех, кои перешли в будущую жизнь, не очистив себя покаянием: «Кто, — говорил он, — там помолится о них? Кто принесет за них жертву? Там нет ни священника, ни жертвы». Ах, подвергшийся анафеме еще в сей жизни испытает то несчастье, которое нераскаянным грешникам суждено претерпеть за гробом! Здесь есть священники, выну (всегда) приносится бескровная жертва о грехах, но отлу­ченные не участвуют в этой жертве: их имя изглаждено (исключено) из списка верующих, Церковь не воспоминает о них в своем молитвословии, они — живые мертвецы!

Напрасно отлученный от Церкви успокаивал бы свою совесть тем, что и вне Церкви нет невозможности заслужить милость Божию, что милосердие Творца беспредельно, что «во всяком языце… делаяй правду приятен Ему есть» (Деян. 10; 35). Так! В Боге нет лицеприятия; Он есть Бог христиан и язычников, воздает каждому по делам. Но по тому само­му, что в Боге нет лицеприятия, Он не может взирать оком благоволения на того, кто извержен из Церкви. Как? Бог по беспредельному милосер­дию Своему привил (Рим. 11; 24) тебя, как дикую ветвь, к животворной «маслине» — Иисусу Христу; ты же, вместо того, чтобы всеми силами дер­жаться на ее корне и, впивая в себя сок жизни, приносить плоды правды, отломился своим суемудрием от сей маслины, — и Небесный Делатель потерпит тебя в вертограде Своем? Не прикажет бросить в огонь? Где же будет Его правосудие, Его нелицеприятие? Не говори, что ты, находясь вне Церкви, можешь приносить плод добродетели. Где нет души, там нет жизни; душа — Иисус Христос — только в теле, в Церкви; значит, ты, и с твоими мнимыми добродетелями, мертв пред Богом. «Все, что не по вере, грех» (Рим. 14; 23); а у тебя, отлученный, какая вера? Разве «бесовская» (Иак. 3; 15). Язычник лучше тебя у Бога; он не был удостоен тех даров, коими пренебрег ты; он не был сыном Церкви, а посему и не будет судим как преступный сын. «Еретики, — писал некогда святой Киприан, — дума­ют, что Бог помилует и их. Не помилует, доколе не обратятся к Церкви. Кто не имеет Церковь матерью, тот не может иметь отцом Бога».

Но, если участь отлученных от Церкви так плачевна, то не наруша­ется ли отлучением их закон любви, повелевающий щадить заблудших? Нимало.

2. Суд, произносимый ныне Церковью, будучи судом страшным, есть вместе и суд любви.

Свойство каждого действия, братие, познается из побуждений, рас­положивших к действию, средств, при сем употребленных, и цели, для которой оно предпринято.

Итак, что побуждает Церковь — эту любвеобильную матерь, кото­рая вседневно призывает на самых строптивых чад своих благослове­ния Божий, что побуждает ее ныне изрекать проклятия? Во-первых, необходимость указать падшим чадам своим ту глубину зол, в которую низринуло их суемудрие. Будучи терпимы в недрах Церкви, они могли бы успокаивать свою совесть тем, что заблуждения их не заключают еще в себе неизбежной гибели для их души, что образ их мыслей еще может быть совмещен с духом Евангелия, что они, по крайней мере, не так да­леко уклонились от общего пути, чтобы их почитать уже совершенно за­блудшими. Самолюбие их могло бы еще находить для себя пищу в том, что они, принадлежа к обществу христиан, думают, однако же, о предме­тах веры не так, как другие христиане. После сего, что оставалось делать Церкви? Именно то, что она делает теперь: поразить суемудрие ужасом и бесславием анафемы! Изводя на позор заблудших, Церковь сим самым отнимает у заблуждений прелесть особенной мудрости, коей они обольща­ют; поражая их именем Божиим, она отнимает надежду на безопасность; противопоставляя исповедание Вселенской Церкви суемудрию частных людей, обнажает ничтожность последнего. Пусть заблудшие продолжа­ют питать, если угодно, свои заблуждения — Церковь не связывает их ума, но она сделала свое дело, указала им ту бездну, в которой они находятся, заранее произнесла над ними суд, который, в случае нераскаянности, постигнет их за гробом.

Таким образом, анафема есть последний предостерегающий глас Церкви к заблуждающимся. Но глас предостережения, братие, как бы громок ни был, не есть ли глас любви?

Что еще побуждает Церковь произносить ныне проклятия? Необхо­димость предостеречь верных чад своих от падения. Известно, что за­блуждения в устах и писаниях «людей погибельных» (Ин. 17; 12) имеют нередко вид самый обольстительный: все опасные стороны бывают при­крыты искусным образом; напротив, мнимополезные следствия их, кои существуют только на словах, изображены бывают со всей привлекатель­ностью, так что ум простой невольно и неприметно соблазняется ими. Подробные, ученые опровержения сих заблуждений (хотя и в них нет недостатка для знающих), были бы превыше разумения многих членов Церкви. После сего что оставалось делать Церкви? То, что она делает теперь: выставить на позор заблуждения в их отвратительной наготе и, представив их гнусность пред очи каждого, поразить их проклятием.

Позволяй, после сего, если угодно, воображению твоему оболь­щаться цветами, коими украшаются заблуждения: Церковь внушила тебе, какие ехидны скрываются под сими цветами; она невинна, если погиб­нешь от их яда.

Но, может быть, средство, употребляемое Церковью для вразумле­ния падших и предостережения стоящих, слишком жестоко? Средство это — анафема. Итак, что такое анафема? Анафема есть одно из духовных наказаний, самое последнее и потому самое тяжкое. Произнести анафе­му на кого-либо — значит отлучить его совершенно от общества веру­ющих, лишить всех преимуществ христианина, объявить человеком бо­гопротивным, осужденным, если не раскается, на погибель, достойным того, чтобы все избегали его, как язвы. В сем разуме употребляет слово анафема апостол Павел, когда говорит: «аще кто вам благовестит паче, еже прилете, анафема да будет» (Гал. 1; 9), то есть смотрите на него, как на врага Божия. Такое же значение слова анафема находится у Иустина мученика (Ответ 21 к православным), святителя Златоуста (Беседа 16, на Послание к Римлянам), блаженного Феодорита (В толковании на 1 Кор. 16; 22), Феофилакта и других отцов Церкви. Таким образом, ана­фема есть, как мы сказали, самое страшное действие церковной власти: это в некотором смысле — казнь духовная, ибо подвергшийся проклятию мертв для Церкви. Но казнь сия отнюдь не то, что казнь телесная. После казни телесной не воскресают для здешней жизни, а после сей казни ду­ховной всегда можно воскреснуть для жизни духовной через истинное покаяние. Таким образом, анафема, даже как казнь, растворена любовью христианскою. У отлученных не отнимается средств к покаянию, они в величайшей опасности, ибо лишены покрова благодати, но для них еще не все потеряно. Двери милосердия, столько раз для них напрасно отвер­завшиеся, еще могут быть отверсты. Оставь заблуждение, обратись с ис­кренним покаянием к Церкви, — и она не отринет молитв кающегося.

И как может Церковь отринуть их, когда в сем именно — в обраще­нии заблудших и состоит главная цель проклятий, ныне изрекаемых? О ты, который соблазняешься мнимой строгостью церковных правил, ты -да не оскорбится твое самолюбие — и слеп, и глух. Точно таков! Иначе ты видел бы, как Церковь ныне со всеми чадами своими преклоняет колена пред Господом Иисусом; слышал бы, как собственными заслугами Его умоляет, дабы Он дал дух покаяния тем, кои за свою нераскаянность под­вергаются анафеме. Ибо чем начинает Церковь торжественный обряд, ныне совершаемый? Молитвами об обращении заблудших. Чем оканчи­вает оный? Теми же молитвами. Уступая необходимости, как судия, она произносит осуждение; покорствуя любви, как мать, она призывает Духа Божия на осужденных. Проклятые могли бы пасть под тяжестью клятвы; и вот, сила проклятия, так сказать, со всех сторон ограждена силами мо­литвы, дабы первая действовала не более, как сколько нужно для спасе­ния осужденных.

Итак, братие, вместо того, чтобы пререкать настоящему суду Церкви и почитать его или недействительным, или чрезмерно строгим, каждый член Церкви обязан обратить ныне внимание на самого себя и рассмо­треть свою совесть. «Вы», — писал некогда апостол Павел к Коринфянам, — «ищете доказательств на то, Христос ли» мною «говорит». Испытайте луч­ше «самих себя, в вере ли вы? О нас же, надеюсь, узнаете, что мы то, чем быть должны» (2 Кор. 13; 5-6). То же самое, братие, имеет право сказать ныне и Церковь некоторым чадам своим. Вы, маловерные или неверные чада, вы ищете доказательств на то, Христос ли ныне говорит мною, когда я изрекаю анафему, не уклоняюсь ли я в сем случае от Духа Христова, Духа мира и любви? Испытайте лучше самих себя: в вере ли вы? В вере ли вы, когда не утверждены в той мысли, что Церковь, «столп и утвер­ждение истины» (1 Тим. 3; 15), никогда не может поколебаться в основа­нии своем, которое всегда было и будет любовь? В вере ли вы, кои пита­ете предосудительное желание, чтобы Церковь не возвышала более гласа своего для поражения заблуждений, когда враги истины едва не к небу простирают хульные уста свои, дабы изрекать поругание и соблазны? «Испытайте самих себя, в вере ли вы?» (2 Кор. 13; 5). Я для того и совер­шаю ныне Торжество Православия, для того и провозглашаю в слух всех исповедание Вселенской Церкви, дабы вы рассмотрели свою совесть, сохраняется ли в ней невредимым залог веры, данный вам при Креще­нии, не нарушена ли целость его богопротивными мудрованиями о вере, тем паче богопротивной жизнью и делами студными? «Испытайте самих себя, в вере ли вы?» (2 Кор. 13; 5). Когда вы будете укоренены в вере, как должно, когда одушевит вас дух истинной, живой любви христианской: тогда, надеюсь, без всяких доказательств, узнаете обо мне, что я то, чем быть должна — судия и матерь, заступница пред Богом кающихся и про­возвестница Суда Божия над нераскаянными.

Желаешь ли, христианин, яснее видеть, чего требует от тебя Цер­ковь, призывая тебя ныне к участию в священном обряде, ею соверша­емом? Внемли! Суд, произносимый ныне Церковью, есть суд страшный.

Итак, не оставайся хладнокровным слушателем оного, рассмотри со вни­манием свою веру и свою жизнь, не падает ли, прямо или непрямо, про­клятие Церкви и на тебя. Не ограничивай силы сих проклятий одними наглыми заблуждениями ума: греховная жизнь еще более заслуживает проклятия, нежели неправая вера. Помни, что сказано апостолом: «аще кто не любит Господа Иисуса Христа, да будет» анафема! (1 Кор. 16; 22). Но тот, кто ведет жизнь нечистую, очевидно, не любит Господа Иису­са. Итак, блюдись, не поражает ли анафема сия и тебя — твои грехи, твою нехристианскую жизнь.

Суд, произносимый ныне Церковью, есть суд страшный. Итак, хри­стианин, убегай, сколько возможно, убегай тех людей, кои питают в себе заблуждения, осуждаемые Церковью, уклоняйся тех собраний и бесед, в коих проповедуется нечестие и рассееваются неправые толки о вере, смот­ри с отвращением на писания, в коих содержатся подобные суемудрия, старайся исторгать их из рук тех, кои подчинены твоему управлению.

Суд, произносимый ныне Церковью, есть суд любви. Итак, смотри на него очами любви, внимай ему слухом любви. Разделяй с Церковью ее молитвы о заблудших, не забывай упоминать о них в собственных мо­литвенных собеседованиях твоих с Богом; проси им духа покаяния и смиренномудрия. Сим-то образом ты покажешь истинную любовь твою к заблуждающимся братиям твоим по человечеству, а не тем, чтобы пререкать спасительной строгости церковных правил. Аминь.

Слово в неделю Православия

Пречистому образу Твоему покланяемся, Благий, просяще прощения прегрешений наших.

И как не поклоняться тому образу, который представляет нам дра­жайшего Спасителя нашего в том виде, как Он, Бог сый беспредельный, из любви к нам, бедным грешникам, облекся плотью нашею и соделался навсегда, яко един от нас? Не чествовать и не лобызать с благогове­нием тот образ, пред коим благоговеют Архангелы и Ангелы, коего тре­пещут духи злобы, в коем природа наша красуется всею славою Боже­ства? Если мы дорожим изображениями людей, близких к нашему сердцу, или великих благодетелей человечества; любим часто смотреть на них; ставим их на самые почетные места, а иногда лобызаем их, то как не хранить и не чтить образ Того, Кто пролил за нас на Кресте кровь Свою, Кто освободил нас от греха и смерти вечной, возвратил нам рай и доставил Царство Небесное?

Было, однако же, время, когда это поклонение стоило крови и жизни поклоняющимся, когда не только поклоняться образу Спасителя, даже иметь его у себя вменялось за преступление самое тяжкое. И так поступаемо было не у язычников, не у магометан, не у евреев, а между христиа­нами, в державе, издревле славившейся усердием к вере и Уставам Церк­ви! И такое безумие продолжалось не год, не два, не три, а более ста лет!.. Когда представляешь теперь себе все это, то не знаешь, что думать и чем изъяснить ослепление столь ужасное!

Ибо что такое сделали святые иконы, чтобы им быть предметом го­нения, столь лютого и продолжительного? Что некоторые из христиан, по простоте своей, простирали благоговение и усердие свое к ним до из­лишества, останавливаясь мыслию своею на изображении, вместо того, чтобы восходить через него к изображаемому? Но по этой причине на­добно было бы сокрушить все иконы и в великом храме природы; надле­жало бы погасить на небе солнце, луну и все звезды, а на земле истребить источники и реки, горы и леса, самых животных, ибо все это было, и доселе служит для целых народов, предметом не только суеверного по­чтения, но и обожания. И, однако же, храм природы, несмотря на такое злоупотребление, доселе полон иконами, как был в начале мироздания. Зачем же близорукой мудрости земной не подражать было в сем отноше­нии мудрости небесной?

Много ли, впрочем, из самых простых христиан таких, кои какую бы то ни было икону принимали прямо за лицо, ею изображаемое, и думали, что древо и краски составляют самое Божество? Такого человека надоб­но долго искать, и при надлежащей беседе с ним редко не окажется про­тивного: то есть, что он не умеет только выразить своих понятий, как должно, а не то, чтобы не умел отличить иконы от лица, ею изображае­мого. Что же касается до других людей, самых простых и непросвещен­ных, то их усердие и любовь к святым иконам могут казаться некоторым простирающимися до излишества именно потому, что в этих судиях са­мих слишком уже мало усердия не только к святым иконам, а и к святым лицам, на них изображенным.

И разве нет целого сословия пастырей и учителей Церкви, которое на то истое и учреждено, дабы вразумлять погрешающих, руководство­вать немощных? При таком руководстве, святые иконы суть одно из наилучших средств к научению православного народа святым истинам веры. Это самые вразумительные письмена для тех, кои не знают пись­мен. Поелику же таковых всегда и везде большая часть, то лишить хра­мы святых икон, значит лишить целый народ одного из самых действи­тельных способов к наставлению его в вере. Что может сравниться с назидательностью святого храма, украшенного, по-надлежащему, свя­тыми иконами?

Вступая в священное окружие его, человек невольно отделяется мыслью и чувствами от всего греховного мира; вступает как бы в види­мое сообщество святых; переносится духом в Церковь праведников, на небесех написанных. Что ни взор, то благочестивая мысль или святое чувство. Благоразумно ли закрыть сей источник святого воодушевления? И чем заменить его? Искусственными ли колоннами, картинами, изобра­жениями природы? Но они возбудят в тебе удивление к художнику, а не к Господу; тогда как икона, даже безыскусственная, прямо заставляет ду­мать о Святом. Не перед иконами ли и не их ли действием решалась судь­ба людей, даже целых народов?

Вспомните Марию Египетскую: кто возбудил в душе ее святое дерз­новение обещать пред Богом исправление своей жизни? Взор на икону Богоматери, стоявшую над дверьми храма Иерусалимского. Равно не па­мять ли о сей иконе и обете, пред нею произнесенном, поддерживала ее потом в продолжение четыредесятилетних, неимоверных подвигов пустынных?

Судьба всего нашего Отечества в отношении к вере также решилась, можно сказать, ничем другим, а святою иконою. Ибо что особенно по­действовало на святого Владимира, в пользу восточного Православия, когда он колебался и недоумевал в избрании веры? То, что греческий философ, убеждавший его к принятию христианства, заключил убежде­ния свои представлением пред великого князя картины Страшного суда. Святая икона прекратила наше колебание; святая икона сделала нас хри­стианами, и притом православными. После сего, если бы и все прочие народы христианские, по нерассудной гордости, перестали поклоняться иконам, то православному отечеству нашему, из одной благодарности, подобало бы никогда не оставлять к ним должного почтения.

И как перестать почитать святые иконы, когда употребление их утвер­ждено примером Самого Иисуса Христа и Его апостолов? Когда важ­ность и святость их запечатлены чудесами и знамениями, от них проис­ходящими? Если бы поклонение иконам было противно духу веры и бла­гочестия; то Спаситель не стал бы отпечатлевать лица Своего на убрусе и не посылал бы его к Авгарю, ибо мог ли Авгарь не облобызать сего обра­за и не поклониться ему? Равно как мог ли Пославший не знать, что сде­лают с тем, что послано? Если бы изображения святых заключали в себе что-либо не святое, то евангелист Лука не подал бы первый примера изоб­ражать на иконе лик Богоматери, ибо ему, водимому Духом Святым, нельзя было не предвидеть, что лик Богоматери, из-под его апостольской кисти, не замедлит сделаться предметом всеобщего благоговения, и что пример живописующего евангелиста не останется без подражателей в Церкви Христовой. Наконец, если бы иконопочитание было несообразно со свой­ством Нового Завета, то благодать Святаго Духа не избирала бы икон в видимое орудие своих чудесных действий, совершая через них различ­ные исцеления.

Так мыслили древние защитники иконопочитания, и проливали за святые иконы кровь свою. А мы, братие, поклоняясь невозбранно свя­тым иконам, будем проливать перед ними, по крайней мере, благодар­ственные молитвы за то, что Промысл Божий не дал злу иконоборства утвердиться в Православной Церкви, как оно утвердилось, к сожалению, в некоторых обществах христианских.

Но что приобрели сии общества, отвергнув необдуманно почитание святых икон? Возвысились в понятиях о предметах веры? Напротив, ви­димо приблизились к опасности потерять веру в самые существенные догматы христианства и охладели в чувстве до того, что с равнодушием слушают и читают самых ожесточенных хулителей имени Христова. Где же мнимая выгода от неиконопочитания? Разве в том, что храмы начали походить своею внутренностью на места простых собраний, так что их завсегда тотчас можно обратить на какое угодно употребление?.. И недальновидные, обнажив безрассудно церковь свою, думали укрыться с сей наготою под сенью заповеди Моисеевой: «не сотвори себе кумира вся­кого подобия… да не поклонишися им, ни послужиши им»! (Ис. 20; 4-5). Но богомудрый законодатель еврейский запрещает, очевидно, те кумиры и изваяния, кои были в употреблении у язычников, и представляли со­бою их божества нечистые, но не запрещает священных изображений предметов святых. Доказательство последнего суть златые изображения Херувимов, кои, по повелению Самого Бога, поставлены Моисеем в ски­нии свидения, и притом в святейшем ее месте — над ковчегом Завета, куда именно обращались лицом все молящиеся.

И кто из нас, устрояя икону, думает творить кумир или подобие Бо-жие? Кто надеется изобразить Безпредельного и Неописанного? Мы толь­ко написуем те образы, в коих Господь и Создатель наш благоволил ви­димо являться нам, своим тварям. Так, мы изображаем Бога Отца в виде старца, потому что Он в видениях пророка Даниила представляется Вет­хим днями. Так изображаем Святаго Духа в виде голубя и в виде огнен­ных язык; потому что в первом виде Он сошел на Сына Божия во Иорда­не, а во втором — на апостолов в день Пятидесятницы. Что тут предосу­дительного? Что касается до Сына Божия, Спасителя нашего, то можно ли ‘не изображать Его в образе человеческом, когда Он принял сей образ на Себя на всю вечность? А изображая так, можно ли не поклоняться сему образу, когда Им спасены мы и весь мир?

Итак, с какой стороны ни рассматривать почитание святых икон, оно представляется достойным всякого уважения, одним из благолепных украшений церкви, из действительнейших средств к назиданию в вере и добрых нравах. После сего остается только с благодарностью пра­вильно пользоваться сим средством, стоившим так дорого защитникам иконопочитания, кои полагали, и многие положили, за него души свои. То есть, как пользоваться?

Обращая молитвы, прошения и благодарения свои не столько к ико­нам, сколько через них к тем святым лицам, кои на них изображены; воз­буждаясь зрением святых лиц и их святых подвигов, на иконах изобра­женных, к подражанию их вере и добродетелям; не простирая чествова­ния святых икон до обожения вещества, их составляющего, и не приписывая им других необыкновенных качеств, кроме тех, кои зависят от невидимой благодати Божией, через них действующей.

Пользующиеся таким образом святыми иконами по опыту знают, какая великая польза от того душе; а непользующиеся, неудивительно, если не знают сего. Последним посему можно и должно сказать и те­перь то же, что сказано было, как повествует ныне чтенное Еван­гелие, апостолом Андреем, брату его Нафанаилу: «прииди и виждь»! (Ин. 1; 46). Аминь.

Слово в неделю Православия

Что бы это значило, что возглашаемые ныне Церковью анафемы, все упадают на суемудрие и ереси, и ни одна не поражает нечестия и порока? Ужели жизнь нечестивая менее противна Евангелию, нежели вера непра­вая? Нет, порок нераскаянный еще преступнее неверия упорного. Если же он не поражается ныне анафемою, то потому, что о преступности его никогда не было и спору; ибо все и всегда, и православные и самые ере­тики, единодушно признавали, что жизнь беззаконная и нечестивая, сама по себе, есть уже анафема.

Не довлеет ли убо по сему одному обстоятельству поразиться сты­дом и ужасом всякому нераскаянному грешнику? Но чтобы спаситель­ный страх сей был тем сильнее и действительнее, раскроем Священное Писание и прочитаем из него те места, в коих изрекается горе и прокля­тие на грех и пороки.

Послушаем, во-первых, вождя народа Божия, законодателя синай­ского, Моисея. Он, по свидетельству слова Божия, «был человек кротчай­ший, паче всех человек сущих на земли» (Чис. 12; 3). Что же говорит сия кротость грешникам? «Проклят безчестяй отца своего или матерь свою. Ирекут вси людие: буди. Проклят прелагаяй пределы ближняго своего… Проклят прелъщаяй слепаго в пути… Проклят, иже уклонит суд пришелцу и сироте и вдове… Проклят бияй ближняго с лестию… Проклят, иже возмет дары поразити душу крове неповинныя… Проклят всяк че­ловек, иже не пребудет во всех словесех закона сего, еже творити я. И рекут вси людие: буди» (Втор. 27; 16-19, 24-26). Вот что и в другом месте говорит Моисей, или лучше, его устами Сам Господь, ко всему народу Израильскому: «И будет аще не послушавши гласа Господа Бога твоего хранити и творити вся заповеди Его, елики аз заповедаю тебе днесь, и приидут на тя вся клятвы сия и постигнут тя: проклят ты во граде и проклят ты на селе, прокляты житницы твои и останки твои, прокля­та исчадия утробы твоея и плоды земли твоея, стада волов твоих и паствы овец твоих, проклят ты внегда входити тебе и проклят ты внегда исходити тебе» (Втор. 28; 15-19).

Видите, сколько анафем, и за что они? Не за ереси и расколы, а за нарушение закона Божия, за жизнь, во грехах не раскаянную.

Но, может быть, такая строгость против порока была принадлеж­ностью одного Ветхого Завета, который, сообразно строгому внутрен­нему характеру своему, и дан был на Синае, среди молний, бурь и гро­мов; может быть, в Завете Новом, яко Завете милости и благодати, ме­нее ужаса и страха для грешника нераскаянного, так что, по надежде на заслуги Христовы, можно до конца жизни предаваться безпечно своим похотям и страстям?

Но, братие мои, мыслить таким образом не значило ли бы не понимать, унижать, оскорблять достопоклоняемую благодать Божию, и, по страш­ному выражению апостола Христова, прелагать ее «в скверну»? (Иуд. 1; 4). Ибо скажем и мы вместе со святым Павлом: «Христос… греху ли служи­тель? Да не будет»! (Гал. 2; 17). Если в Новом Завете благодать «преизбыточествова там, идеже… умножися грех» (Рим. 5; 20), то не для того, чтобы сим преизбыточеством своим питать и укреплять в человеках без­законие, а чтобы подавить его, изгладить и упразднить. Кровь Иисуса Христа очищает и спасает от всякого греха, но кого? Не всякого грешни­ка, а только тех, кои, сокрушаясь о своих грехах и приемля во имя Иску­пителя прощение в них, употребляют и со своей стороны все средства к освобождению себя от постыдного плена страстей. Для грешников же нераскаянных и в Новом, так же как и в Ветхом Завете, нет ни благодати, ни помилования.

Чтобы сии грозные истины не показались кому-либо нашим собствен­ным рассуждением, обратимся паки к Писанию, и послушаем, что в Но­вом Завете говорится против пороков. «Горе вам, книжницы и фарисее, лицемери, яко одесятствуете мятву и копр и кимин, и остависте вящшая закона: суд, милость и веру»! (Мф. 23; 23). Вот анафема против лож­ной набожности! «Горе вам, книжницы и фарисее, лицемери, яко подобитеся гробом повапленным, иже внеуду убо являются красны, внутрьуду же полни суть костей мертвых и всякия нечистоты»! (Мф. 23; 27). Вот суд на лицемерие! «Горе… имже соблазн приходит… уне есть человеку тому, да обесится жернов оселский на выи его, и потонет в пучине морстей»! (Мф. 18; 7, 6). Вот анафема на соблазнителей! Горе «вам богатым: яко отстоите утешения вашего»! Вот суд на богачей неправедных и же­стокосердных! «Горе вам, насыщеннии ныне: яко взалчете»! Вот приговор против сынов роскоши и неги! «Горе вам смеющымся ныне: яко возрыда­ете и восплачете»! Вот гром против безумных радостей мирских! «Горе, егда добре рекут вам вси чедовецы»! (Лк. 6; 24-26). Вот стрела против тщеславия и суетной похвалы человеческой!

Видите, с какой силой и строгостью поражается в Новом Завете даже то, что по суду мира не только не ставится в порок, но почитается иногда за добродетель. И из чьих уст исходит столько горя и осуждения? Из уст сладчайшего Иисуса, из уст Того, Кто Сам есть и единственный винов­ник, и податель всякой благодати. Он ли произнесет горе излишнее?

Хотите ли еще выслушать, что говорит о грешниках апостол Павел, тот апостол, который столько исполнен был любви к ближним, что желал за спасение погибавшей братии своей сам быть отлученным от Христа? Павел поражает анафемой не только явный порок и явную нераскаян­ность, но и самую холодность к вере, недостаток сердечного расположе­ния и любви к Господу и Спасителю нашему. «Аще кто не любит Господа Иисуса Христа», — говорит он, — «да будет проклят»! (1 Кор. 16; 22). После сего какой грех и какой порок будут свободны от анафемы? Ибо любит ли Господа Иисуса тот пастырь, который служит алтарю потому только, что питается от алтаря, и нерадит о спасении душ, ему вверенных?

Итак, он под анафемою Павловою! Любит ли Господа Иисуса тот судия, для которого на суде дороги не правда и невинность, а мзда и лицеприятие? Итак, он под анафемою Павловою! Любит ли Господа Иисуса тот властелин, который кровавые труды подвластных себе рас­точает на роскошь и прихоти? Итак, он под анафемою Павловою! Лю­бит ли Господа Иисуса тот богач, который, имея всю возможность об­легчить участь меньшей братии своей и вместе Христовой, жестоко­сердо «затворит утробу свою» (1 Ин. 3; 17) при виде брата требующего? Итак, он под анафемою Павловою! Любит ли Господа Иисуса отец, не радеющий о воспитании детей и подающий им пример худой? Супруг, не соблюдающий взаимной верности и не переносящий взаимных не­достатков? Дети, не оказывающие уважения родителям и старшим? Любят ли Господа Иисуса все невоздержные, все гневливые, все злоре­чивые, все гордые, все грешники? Итак, все они под анафемою; ибо, «аще кто не любит Господа Иисуса Христа», тот, по словам святого Пав­ла, «проклят»! (1 Кор. 16; 22). И что же обещать таковым душам нераска­янным? Ужели рай и блаженство на небесах?

Скажет ли кто-либо, что «жестоко есть слово сие»? (Ин. 6; 60). Но для кого оно жестоко? Для тех, кои не хотят любить Того, Кто Сам есть весь любовь. Кто умер за грехи наши и воскрес для оправдания нашего. И что же остается таковым, как не суд и осуждение за грехи их? Для кого же­стоко сие слово? Для тех, кои до того прилепились к соблазнам мира, до того заглушили в себе глас совести и закона, что решились, как видно, навсегда продолжать жизнь нечистую и богопротивную.

Возблагодарим лучше Господа, что от нас не сокрыта ужасная участь, ожидающая грешников, и ясно показано, что, в случае нераскаянности, постигнет нас за гробом. Если сама любовь небесная гремит над нами громом анафемы, то для того, чтобы возбудить нас от смертного сна гре­ховного.

Будем признательны сей заботливости о нас и, возвратившись в домы наши, вместо того, чтобы предаваться праздным разговорам о том, как возглашалась во храме анафема, рассмотрим, не подлежит ли анафеме что-либо в наших нравах и нашей жизни. И если найдем что-либо тако­вое, поспешим удалить от себя, как бы то ни казалось нам любезным и драгоценным, дабы в противном случае не подпасть наконец той страш­ной анафеме, от коей уже не будет спасения в самом покаянии и заслугах Христовых. Аминь.

Слово в неделю Православия

Священнодействие, нам теперь предстоящее, так разительно само по себе, столько содержит в себе силы и назидания, что не имеет ника­кой нужды в помощи от нашего слова. Думать, что ему можно придать что-либо посредством витийства, значило бы то же, как если бы при на­ступлении тучи кто-либо вообразил, что силу небесных громов можно увеличить шумом своих уст. Но, может быть, небесполезно будет для не­которых, если мы объясним кратко и скажем, откуда возникла сия, благо­творная сама по себе, но страшная и громоносная туча, и почему она ежегодно появляется в настоящий день на ясной и мирной тверди Церк­ви Христовой.

Когда богопротивные ереси, восстававшие безумно против Боже­ственности Лица Сына Божия и Пресвятаго Духа, пали и принуждены были возвратиться в свое ничтожество, то враг Бога и человеков, кото­рый не возмог уязвить самых достопоклоняемых Лиц Божества, вздумал напасть на Их священные изображения в Церкви и, во утешение себе, измыслил злочестивую ересь иконоборства. Для успеха в злобном замысле он, по обыкновению своему, преобразился в Ангела светла, принял личи­ну святой ревности, якобы по чистоте веры христианской, внушая, что поклонение святым иконам ставит христианина наряду с идолопоклон­никами. Напрасно богомудрые пастыри Церкви учили и утверждали, что святые иконы отнюдь не то, что истуканы идольские, что почесть, им воздаваемая, воздается не бездушному веществу, не древу и краскам, а переходит на первообразное, то есть, на святые лица, ими изображаемые. Ослепленные духом тьмы, иконоборцы не хотели видеть и слышать ис­тины. Улучив в свои руки власть, они не замедлили от слабых и ничтож­ных возражений своих обратиться к насилиям и гонению за православ­ных, кои лучше соглашались расстаться с жизнью, нежели со святыми иконами. Начались жестокости и казни, напоминавшие собою первые времена мученичеств за Христа. Одним из любимых варварств у гоните­лей святых икон было, посредством раскаленного железа, начертывать их изображения, на лице их почитателей: отсюда в лике святых Феодоры и Феофаны, так называемые, Начертанные.

Может быть, насилие и обольщение взяли бы, наконец, верх над сла­бостью человеческой. Но Тот, Кто основал и утвердил Церковь Свою не чуждыми заслугами, а кровью Своею и вверил судьбу ее не мудрости и произволу человеческому, а вседействующему промышлению Духа ис­тины, Тот не попустил чадам ее искуситься паче, нежели могли понести, но сотворил «со искушением и избытие» (1 Кор. 10; 13). После долговре­менной и упорной борьбы истины с заблуждением, власть и могущество гражданские перешли, наконец, из рук еретиков; вместе с тем исчезла и вся сила ереси. Святые иконы, омытые кровью святых исповедников, явились в большей прежнего красоте. Чтобы увековечить победу Право­славия над его врагами, Святая Церковь постановила ежегодно воспоми­нать и праздновать восстановление святых икон в настоящий день, яко день первого, по сему случаю, торжества ее. А для того, чтобы посечен­ные мечом слова Божия и прежние ереси не дерзнули со временем под­нять снова мрачной главы своей, положено ежегодно в настоящий же день поражать каждую из них снова анафемой.

Таким образом, воздвигнутое духом злобы гонение на святые иконы обратилось к величайшему его посрамлению и послужило утверждению не только святых икон, но и всех истин веры христианской. Не без важ­ной посему причины и не без благотворной цели гремит ныне анафема. Она гремит для того, дабы верные чада Церкви еще более утвердились в своей вере; дабы неверные и легкомысленные имели побуждение прийти в себя и возвратиться на путь правый.

Будем же, братие, присутствовать при сем священнодействии в том самом духе, с коим установила его Святая Церковь. Обратим внимание на свой образ мыслей о предметах веры, и если он в чем-либо не согласен с правилом веры, указуемым Церковью, поспешим оставить неправое. А те, у коих драгоценный залог веры обрящется цел и невредим, да про­льют вместе с Церковью теплые молитвы о возвращении на путь правый заблудших братий своих. Ибо Церковь Христова, яко нежная матерь, не хочет погибели никому из самых строптивых чад своих, но да вси приидут в покаяние и единство веры и любви. Аминь.

Слово в неделю Православия

Если бы кто из непочитающих святые иконы принял труд быть сви­детелем настоящего нашего Богослужения и видеть, что совершается ныне в храмах наших в честь святых икон, то, вероятно, не усомнился бы при­знать, что нельзя оказать им почтения более того, какое оказывается нами. Ибо мы не только воспеваем ныне в честь святых икон множество песней хвалебных, не только износим их с торжеством на среду храма и совер­шаем пред ними благоговейное поклонение, но и возглашаем, наконец, грозную анафему против тех, кои, по-неразумию, дерзают сравнивать святые иконы с истуканами языческими.

Но, братие мои, среди нашего торжества в честь святых икон мне слышится некая жалоба на нас от сих же святых икон. Возносится она, правда, не из храмов, а из домов, и притом не всех; но жалоба святых икон, откуда бы она ни происходила, должно быть выслушана, особенно в день настоящий.

В чем состоит она? В том, — отвечают святые иконы, — что из некото­рых христианских домов мы уже вовсе изгнаны; а в некоторых, хотя и остаемся до времени, но приведены в такое стесненное положение, что почти лучше нам не быть в них, дабы избавить и себя от уничижения, и владельца дома от тяжести, которую мы составляем для него.

Хотя жалоба от святых икон могла бы быть принятой и уваженной без особенного предварительного расследования, но, чтобы явить совер­шенное беспристрастие, пойдем в сии дома, — войдем, например, в этот. Но тут, кажется, должно быть противное, ибо домовладыка любит изоб­ражения; ими увешаны все стены; даже мнимые победы над нами галлов нашли себе там, и не малое, место. Ужели не найдется его тут хотя для одной святой иконы? Увы, смотрю на все стороны и не нахожу ни еди­ной! Что бы значило это? Не переменил ли хозяин дома своей веры? Нет, он по-прежнему пишется православным христианином. Так, может быть, у него недостаток в иконах… Но, кто приобрел десять Наполеонов, тот мог приобрести одного Спасителя или Матерь Его… Навожу справку: оказывается, что многими иконами снабдило хозяина дома еще благоче­стие предков его. Куда же они девались? Проданы или сокрыты. Отчего и для чего? Потому, что недавно последовало строгое запрещение иметь, тем паче показывать в доме святые иконы. От кого? От новой пове­лительницы — моды… Ей, всевластной, не угодно видеть в домах икон; -и их нет!

Горе сему дому — моды! Не долго цвести и стоять ему твердо с ее преиспещренным ликом!..

Пойдем в другой двор, например, вот в этот. Есть ли в сем доме свя­тые иконы? — Есть и немало. Укажите же, где они? — Вон там. — Но их не видно. — Подойдите ближе, присмотритесь — и увидите. Точно, это ико­на: но что значит такая ее малость? Скудость способов хозяина дома? Всего менее; его дом похож на чертоги владельческие. Недостаток места в помещении? Но его явно стало бы не на одну икону. Тайна в другом: хотят иметь иконы, чтобы не показаться вовсе отставшими от святого обычая предков, но иметь в таком виде, чтобы это, как говорят, не броса­лось в глаза. Но, что же худого, если святая икона будет заметна? О, вы не знаете, это значило бы подвергнуться крайней опасности. От кого? От той же всевластной повелительницы — моды. Малую, неприметную ико­ну, она еще может стерпеть и покрыть своим великодушием, а большой, заметной, уважаемой — этого преступления она не простит никогда. Име­ющего такую икону тотчас, без суда и справок, почтут и провозгласят человеком худого тона, не знающим вкуса, не умеющим жить в свете. Что же после сего долго думать? Прочь прежние, большие, видимые ико­ны! Наделаем малых, невидимых! Мы — люди образованные!..

Судите после сего сами, братие мои, есть ли причина подозревать, что и у нас не без некоего гонения на святые иконы. Нетрудно видеть, и где источник его, и кого должно назвать у нас врагом святых икон. Это не человек какой-либо, как бывало прежде, во времена иконоборства, а одно пустое и праздное имя, праздное, но ужасное по своему действию на тех, кои не имеют и столько, не говорим усердия к вере и Святой Церкви, а простой и обыкновенной твердости духа, чтобы не убояться стать про­тив моды!..

Что же нам делать?

Поелику ныне день суда церковного, то, призвав на помощь здра­вый смысл, не усомнимся произнести хотя краткое суждение касатель­но сего предмета, — не с тем, чтобы осуждать и упрекать кого-либо, а чтобы предоставить случай некоторым, не до конца ослепленным мо­дою, возвратиться из добровольного, и по тому самому еще более по­стыдного, плена ее.

Скажи нам, всевластная повелительница — мода, что сделали тебе святые иконы, что ты так враждуешь против них? Отнимали у тебя в жилищных православных христиан место, предназначенное тобою для чего-либо, тебе нужного? Но место, которое занималось иконами, при всей изобретательности твоей, доселе остается пусто, и ты ничем не можешь занять его с приличием. Значит, ты враждуешь против святых икон напрасно.

Или, может быть, присутствие на своем месте святых икон отняло бы часть совершенства у твоих украшений комнатных, придуманных по последнему вкусу? Но что препятствует сей же самый вкус приложить благоговейно к размещению и украшению святых икон? Тогда они, кро­ме назидания, послужили бы еще полноте благолепия, о коем столько у тебя заботы. Или, может быть, ты, домовладыка, опасаешься, что какой-либо иноверец из икон в доме твоем заключит, что ты почитаешь святые иконы и принадлежишь к Церкви Православной? А кто же из иноверцев и без того не знает о сем? Для избежания сей опасности (если она уже существует для тебя) надобно было оставить не иконы, а самую веру и Церковь. Или, наконец, не боишься ли, чтобы кто-либо среди увеселе­ний, бывающих в чертогах твоих, не остановил своего взора на святой иконе, и не опустил потом очей долу? А разве не бывает сего и от других причин? Как бы ни умножал ты трубы и тимпаны, не можешь удалить сих причин от души человеческой. Потерпи же наряду с другими и бла­гое впечатление от святых икон, кои, может быть, твоего же сына или дочь в подобном случае оградят невидимо от падения душевного.

Как вам, братие, а мне, сколько я ни думаю, кажется, что причин к удалению и даже к умалению святых икон в домах наших нет; с другой стороны, сколько побуждений к восстановлению их в прежнем надлежа­щем виде! Ибо скажи нам еще, мода, давно ли ты появилась на свет и захватила в свои нечистые руки скипетр домашнего самодержавия? Вся твоя жизнь исчисляется немногими десятками лет, а святые иконы суще­ствуют у нас от начала христианства. Как же ты, малолетнее и малогра­мотное дитя, не усрамишься священных седин тысячелетнего старца? И не ты ли притворяешь в себе любовь к древности всякой, тем паче отече­ственной, роешься с примерным терпением под землею, дабы достать, как сокровище, то, что за несколько веков брошено было, может быть, на землю, как негодное к употреблению? Не следовало ли бы тебе уже по одному этому хранить благоговейно святые иконы, пред коими молились, и в часы счастья, и в годину искушений, отцы и праотцы наши? Далее, мода, скажи нам, кого когда спасла ты и от какой избавила опасности? Где царство, тобою утвержденное? Где дом, от тебя процветший? Мно­гие, напротив, погибли, и вероятно еще множайшие погибнут, от твоих прихотей. Посмотри же, что сделали святые иконы? Икона Суда Страш­ного обратила великого князя Владимира, и с ним всю Россию, от идолов к Богу истинному; икона Спасителя доставила Андрею Боголюбскому победу над болгарами; икона «Знамения» Богоматери защитила беззащит­ный Новгород; икона Богоматери «Владимирская» обратила вспять Та­мерлана с его воинством; икона Богоматери «Казанская» избавила цар­ствующий град Москву от плена литовского и спасла Россию. Видишь ли, мода, что сделали святые иконы? В них история, в них спасение на­шего Отечества. Укажи же нам, что ты сделала? А мы тотчас можем ука­зать тебе на дома, прежде цветущие, а теперь, по милости твоей, покры­тые стыдом и бедностью; на семейства, прежде мирные и благословен­ные, а теперь, от рабства тебе, дошедшие до того, что сын восстает на отца, брат не может видеть сестры.

Но что спорить с бездушным словом и убеждать ветер? Обратимся к владыке дома.

Итак, ты, возлюбленный, стыдишься показать в твоем доме святую икону, а матерь твоя не стыдилась, когда, рождая тебя, для облегчения мук смертных, взирала на святую икону и поручала тебя ей в охранение на всю жизнь. Ты стыдишься теперь показать в своем доме святую икону, а ту самую минуту, когда все оставляло тебя и ты казался погибающим, не ты ли становился пред нею на колени, со слезами просил Бога о помо­щи и давал обеты вести себя по-христиански? Стыдишься показать в своем доме святую икону, а не она ли, эта икона, теперь заброшенная во мрак, станет у главы твоей на страже, когда ты будешь лежать во гробе — мертв и бездыханен?

Не продолжим прения — дело ясно! Справка верна; свидетели с обе­их сторон выслушаны; возражения рассмотрены: остается произнести суд. Куда клонится ваше мнение? На сторону моды или святых икон? Избирайте, что хотите. Не могущий выйти из плена моды — пусть лобы­зает ее узы, а мы начнем сейчас же поклоняться с благоговением святым иконам и лобызать с любовью изображения Спасителя нашего и Его Пре­чистой Матери. Аминь.

Слово в среду недели 2-й Великого поста

Душе моя, душе моя, востани, что спи­ши; конец приближается, и имаши сму-титися: воспряни убо, да пощадит тя Хри­стос Бог, везде сый, и вся исполняли!

Кто бы вы думали, братие мои, обращается к душе своей с сими сло­вами умилительными? Какой-либо грешник кающийся? Нет, это новый святой и блаженный муж, из-под пера, или лучше сказать из сердца коего истекало то сладко-умилительное песнопение, коим так сильно трога­лись мы на вечерних Богослужениях прошедшей недели, то есть, святой Андрей Критский. Его ли чистая и святая душа не бодрствовала выну на страже своего спасения? К нему ли смело приблизиться нерадение о сво­ей совести и забвение часа смертного? Но и он не доверяет ни своему уму, ни своей добродетели, а старается брать все меры, да не поникнет мыслями и желаниями долу.

Не тем ли паче нам, братие мои, должно как можно чаще обращаться к душе своей с подобным возбуждением ее от сна греховного, нам, кои так наклонны к рассеянию мирскому, к забвению Бога и своего вечного предназначения? Увы, все мы спим тяжким и глубоким сном — иной гор­дости и честолюбия, другой — роскоши и пресыщения, тот — сном злобы и лукавства; сей сном сребролюбия и любостяжания, спим день и ночь, спим от колыбели до гроба! В самом деле, возлюбленный собрат, что мы делаем с тобою для своего спасения? Святые сподвижники проводили для сего всю жизнь в посте и молитве, в трудах и произвольных лишени­ях; святые мученики претерпели для сего все роды страданий и мук; про­роки и апостолы не имели где подклонить главы и были яко отребие мира; а мы? Мы не посвящаем делу спасения и столько времени, сколько тра­тим на самые ничтожные предметы наших прихотей и удовольствий. Не доказательство противного, что посетим иногда церковь, возьмем в руки какую-либо душеполезную книгу, побеседуем с кем-либо о вере и добродетели, подадим нищему милостыню, сделаем другое какое-либо доброе дело; не доказательство, говорю, все это душевного бдения и попечения о нашем спасении. А спящие — разве не делают различных движений во сне, не подают иногда вида, что они как будто не спят? И они, по временам, и разглагольствуют и рассуждают, и ходят с места на место, и даже совершают иногда некоторые дела, требующие ума и сооб­ражений. Подобное тому — и с нами: малая часть добрых дел, нами со­вершаемых, точно как движения человека во время сна. Ибо, как совер­шаются они? Не из живой и постоянной любви к Богу и ближнему, не во имя Спасителя и Господа нашего, не по твердой решимости жить и дейст­вовать, как заповедует Евангелие, а случайно, даже иногда невольно, все­гда почти без мысли о своем спасении: то выходят из приличий светских, то из минутного увлечения чувства и сердца, то по холодному расчету самолюбия. Притом, совершая по временам несколько добрых дел и та­ким образом закрашивая свою внешность, мы остаемся внутри с преж­ними страстями, с тем же сердцем, злым и нечистым, с той же совестью, спящей и немощной.

Признак человека бодрствующего есть полное сознание самого себя и предметов, его окружающих. Где в нас это сознание? Нас всех окружа­ет грех и смерть, нам предстоит суд и вечность, а мы вовсе не думаем о сем, для нас всего этого как бы не существует.

Признак человека неспящего — ясное ощущение своих нужд и по­требностей и постоянная забота об их удовлетворении. Где в нас это ощу­щение и эта забота? Ум наш недугует явным неведением истин спасения, а мы, наполняя его всякого рода земными познаниями, небрежем озарить его нетленным светом Христовым. Совесть наша покрыта язвами греха, а мы, врачующие тело при первой немощи его, нисколько не заботимся о врачевании своего внутреннего судии. Сердце наше томится по небу и благам вечным, ищет воды живой и не иссякающей, а мы засыпаем его прахом земных забот, заставляем пить из сокрушенных кладенцев или лжеименной мудрости, или чувственных удовольствий.

Признак человека бодрствующего — надлежащее исправление дел своего звания; но из нас многие даже не знают, что самое первое и выс­шее звание наше есть звание христианина; что истинное, всеобщее на­следие наше на небесах; что земля для нас место странствия, тело — тем­ница, смерть — освобождение. Что же все это, как не сон духовный? И долго ли спать нам таким образом? Долго ли блуждать нам, не ведая, куда идем и чего достигнем?

Душе моя, душе моя, ты, которая у меня одна, так что если потеряю тебя, то лишусь всего; ты, которая, будучи создана по образу Божию, по тому самому уже превыше всего мира, и даже по падении твоем искупле­на драгоценною Кровию Сына Божия и предназначена к вечному бла­женству с Богом на небе, — душе моя, душе моя, что спиши? Для чего забываешь свою природу и достоинство, и так жалко отдаешь себя в раб­ство плоти и крови, в плен миру и диаволу — врагам твоим? Почто, со­зданная служити Богу живу и истине, кланяешься до земли всякому ку­миру страстей? Почто, предназначенная к вечности, расточаешь безумно и время, и таланты, тебе вверенные, на суету, не помышляя об ожида­ющем тебя за все это отчете?

Душе моя, душе моя, востани, что спиши? Тут ли спать, когда пред тобою небо и вечность с разверстыми вратами? Тут ли спать, когда под тобою геенна с духами отверженными? Тебе ли спать, когда вокруг и внутрь тебя брань: когда за тебя сражается небо с адом; когда всезлобный враг назирает все пути твои, напрягает все силы свои, чтобы настигнуть и поглотить тебя на веки?

Душе моя, душе моя, востани! Оттряси сон от веждей твоих, собе­ри рассеянные по суетам мира мысли твои, и обрати их на себя самую и на твое великое предназначение! «Востани!» — сбрось постыдные узы злых навыков, коими, как пленница, привязана ты к земле и тлению! Востани и посмотри, как все ожидает твоего пробуждения: ожидает Ангел Храни­тель, дабы не всуе находиться при тебе и не плакать безутешно о твоем ожесточении во грехе; ожидает Церковь Божия, дабы начать врачевать тебя своими молитвами и таинствами; ожидает совесть, дабы воспри­нять над тобою права свои и вести тебя по стезям правды; ожидает сама смерть, давая место покаянию, дабы не быть принужденною восхитить тебя, наконец, со грехами твоими пред Страшный Суд Божий.

Ты спишь, бедная душа моя, а время благодати и помилования течет и уходит невозвратно. Ты спишь, а бремя грехов твоих растет и множит­ся без числа и меры. Ты спишь, а враг твой бдит и опутывает тебя с ног до головы новыми сетями. Ты спишь, а Ангел смерти грядет, и конец твой приближается. Приблизится, настанет, застигнет, поразит — и что будет тогда с тобой? Помогут ли тебе блага земные, для собирания коих забы­вала ты Бога и жертвовала всем? Защитят ли тебя от гнева Божия легко­мысленные друзья и клевреты, с коими ты проводила и губила время?

В мудрости ли мирской и неверии будешь искать отрады и утешения на ложе смертном? Ах, тогда-то узнаешь во всей силе, как праведно го­ворили тебе, что «никая польза человеку, аще приобрящет мир весь, и отщетит» (погубит) «душу свою»! (Мк. 8; 36). Познаешь, но что выйдет из сего познания? Одна скорбь лютая, одно смущение и отчаяние: и имаши смутитися! Смутитися и от прошедшего, которое предстанет тебе со всеми грехами и нечистой жизнью твоею; смутитися и от настоящего, которое будет исполнено ужаса, мук смертных и отчаяния; смутитися, наконец, и от грядущего, которое, так долго забываемое, отвергаемое, явится пред тебя во всем грозном и низлагающем величии своем.

Для чего же, бедная душа моя, ждать нам с тобою безпечно нашей погибели? Для чего, смежив умные очи, идти всю жизнь к пропасти ад­ской? Что мешает нам остановиться, подумать и возвратиться вспять, когда еще есть время к тому? Душе моя, душе моя, воспряни убо! Раскрой глаза и поднимись с греховного ложа; стань на путь закона Господня, и простри руки к добру; решись служить Богу живу и истинну, как ты слу­жила доселе идолам страстей; а все прочее уже готово к твоему спасе­нию. Готово Евангелие для озарения твоих мыслей во всех случаях жиз­ни, готова драгоценная одежда заслуг Христовых для прикрытия твоей духовной наготы, готовы Тело и Кровь Сына Божия для насыщения твое­го глада, готов елей и бальзам для уврачевания твоих ран, готова всемо­гущая благодать Духа Святаго для подкрепления твоих слабых сил, го­тов самый венец для увенчания твоих малых подвигов. Воспряни убо, да пощадит тя Христос Бог! Слышишь ли, как Он гласом Евангелия вещает с пренебесной вечери Своей: «и еще место есть»! (Лк. 14; 22). Это место для нас с тобою, душа моя. Поспешим же сделаться его достойны­ми, доколе не наступила полночь, не затворились двери чертога, не угас елей во светильнике нашей жизни! Аминь.

Слово в пяток недели 2-й Великого поста

 «На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом, внегда помянути нам Сиона. На вербиих посреде его обесихом органы нашя. Яко тамо вопросиша ны пленшии нас о словесех песней и ведший нас о пении: воспоите нам от песней Сионских! Како воспоем песнь Господню на земли чуждей? Аще забуду тебе, Иеру­салиме, забвена буди десница моя. Прильпни язык мой гортани моему, аще не помяну тебе, аще не предло­жу Иерусалима, яко в начале веселия моего… Дщи Вавилоня окаянная, блажен воздаст тебе воз­даяние твое, еже воздала еси нам: блажен иже имет и разбиет младенцы твоя о камень!» (Пс. 136).

После псалма: Помилуй мя, Боже, нет другого во всей Псалтири Да­видовой, который бы исполнен был такого умиления душевного, как этот псалом. Кажется, он написан не чернилами, а слезами; и должен быть не пет, а плакан. Посему-то возглашается он в церкви в те недели, кои слу­жат приготовлением к Святому и Великому посту. Но нисколько не будет излишне, если мы и теперь, во время поста, повторим кратко для себя содержание сего умилительного псалма. Приведши себе таким образом на память жалкую судьбу Израильтян в плену Вавилонском, мы в ней, как в зеркале, можем увидеть и наше бедственное положение на земле -в узах греха и страстей; а это пробудит в ином мысль о свободе духовной и расположит искать ее у великого Разрешителя всех уз, к чему насто­ящее время поста предоставляет столько средств для самых слабых ве­рою и духом. Итак, что же делают Израильтяне в Вавилоне?

 «На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом, внегда помянути нам Сиона».

Вот чем занимаются пленники Иерусалимские! Вместо того, чтобы строить для себя в Вавилоне домы, насаждать вертограды, заниматься куплей и продажей, на что дано через Пророка разрешение от Самого Бога, они приседят на берегу рек Вавилонских, как бы в ожидании, что волны речные с часу на час поднимут их и унесут в Отечество; сидят и плачут, воспоминая о своем возлюбленном Сионе. Тело их в Вавилоне, а дух и сердце в Иерусалиме. На что ни посмотрят в стране чуждой, ни­что не радует их, а все пробуждает мысль об Отечестве: «на реках Вави­лонских, тамо седохом и плакахом, внегда помянути нам Сиона».

При взгляде на органы, кои Израильтяне принесли с собою в плен (не для забав, а чтобы бряцать на них хвалу и славу Иеговы), у Вавило­нян рождается любопытство и желание послушать «песней Сионских». Плен­нику ли отказать победителям в сей просьбе? Иные почли бы за счастье угодить таким образом своим гордым владыкам, но Израильтянин теперь не таков! Он страшится и одной мысли — осквернить священную песнь Сиона слухом языческим. Вместо удовлетворения желаний Вавилонян, пленники, в полном сознании величия и достоинства своей веры, отвеча­ют: «како воспоем песнь Господню на земли чуждей?» Отвечают так, нима­ло не заботясь, что их участь, и без того горькая, может через то отяго­титься еще более.

Неблаговременный вызов со стороны победителей к веселию и игре, когда у пленников текут из очей слезы, пробуждает в Израильтянах но­вый порыв любви к Отечеству, — и они дают обет никогда не изменять ему: «аще забуду тебе, Иерусалиме, забвена буди десница моя!»

По удалении Вавилонян, оставшись одни, пленные Израильтяне тем сильнее предаются против них негодованию, что видят, как они, лишив их Отечества, хотели бы лишить и благородства духа: «дщи Вавилоня ока­янная, блажен иже воздаст тебе воздаяние твое, еже воздала еси нам: блажен иже имет и разбиет младенцы твоя о камень!»

Так мыслили, так чувствовали, так вели себя Израильтяне в плену Вавилонском! Кто не преклонится с уважением пред сими чувствами? Не скажет, что народ Израильский в самом плену и унижении показал при сем случае, что он не напрасно был возлюблен Господом и избран Им некогда в особенный удел Себе из всех народов?

Тяжел, братие мои, был плен Вавилонский; сокрушительно иго, воз­ложенное Навуходоносором на бедных сынов Израиля! Но что значат все плены Вавилонские и Египетские в сравнении с тем ужасным пленом, в коем находится весь род человеческий? Ибо где мы все? В стране чуж­дой, в стране мрака и хлада, проклятия и смерти. Было и у нас Отече­ство — в раю сладости; но пришел враг и пленил нас; пленил и поверг в нерешимые узы греха и страстей. Что мы были и что теперь? Были по­чтены и украшены образом Божиим; теперь часто нет в нас и образа че­ловеческого. Наслаждались всегдашним здравием души и тела, не знали смерти и тления; теперь все стонем с детства от болезней душевных и телесных и после многих скорбей и бед обращаемся в землю, от нее же взяты. Все твари вначале служили нам с радостью и были яко малые до­мочадцы в великом доме Божием: теперь все твари или убегают от чело­века, или восстают на него и терзают своего владыку. Самое рождение каждого из нас, как некоего изверга, омывается кровью и слезами; самые чистые и праведные труды сопровождаются потом лица и не приносят иногда ничего, кроме скорби и воздыханий. Тьма в уме, злость в воле, горесть в сердце, нечистота в чувстве, бренность в теле, мертвость во всем существе, удаление от Небесного Отечества — вот наша доля всех и каждого: от Адама и до сего дня!

Не должно ли после сего ожидать, что и мы, подобно Израильтянам в Вавилоне, будем рыдать и плакать о своем потерянном Сионе? Что бу­дем, по крайней мере, помнить всегда, где мы и что с нами; не будем прилепляться сердцем к стране чуждой и плену нашему, а ожидать с ра­достью того вожделенного часа, когда рукою Ангела смерти сложатся с нас все узы, и мы возвратимся туда, где нет ни печали, ни воздыхания? Но посмотрите на мир человеческий. Что увидите? Увидите купующих и продающих, услышите лики и тимпаны, всюду встретите людей, кои о том только мыслят, чтобы ежедневно радоваться и веселиться, праздно­вать и торжествовать. У многих потеряна самая мысль о Сионе, о том блаженном состоянии, в коем был человек первозданный; другие, если и воспоминают о нем иногда, то как о предмете, их не касающемся. Ос­таться, если бы возможно было, на земле вечно, то есть вечно жить в плену земных нужд и треволнений, в узах страстей и болезней, — это для многих составило бы верх наград и желаний!.. Ничто не может раскрыть нам очей и показать, что мы не на своей родине, что мы в плену и заточе­нии. Напрасно смерть без всякого порядка восхищает нас, одного за дру­гим, в вечность: мы спокойно становимся на место убывших и продол­жаем то же заблуждение!..

Так унизились, огрубели, обезчувствели мы в плену нашем! До того забыто нами, что мы были некогда — и чем паки быть должны! Малая токмо часть, как бы неким чудом спасшаяся от всеобщего ослепления, видит истинное положение человека на земле; чувствует, какое тяжкое иго на всех сынех Адамлих; воздыхает и плачет о падшем состоянии всех и каждого. И что же? Сии избранные, сии ясновидящие кажутся всем прочим людьми мрачными, мечтателями легкомысленными, существами малоспособными к жизни общественной, такими лицами, о коих должно сожалеть, и коих небесполезно избегать!..

Поистине, если где, то в сем жалком ослеплении человеческом обна­руживаются вся сила и ужасное свойство греха: ибо явно, что он не толь­ко лишает человека богоподобия, не только унижает его до состояния неразумных тварей, делает похожим на духа отверженного, но, вдобавок к унижению и плену, исторгает у него самую память о его прежнем вели­чии и будущем предназначении. После сего бедный грешник не смеет поднять очей на небо, яко чуждое ему; не видит перед собой ничего., кро­ме земли; в угождение бедному чреву поставляет все свое блаженство; за мимолетными благами и забавами гоняется, как дитя; на самую смерть свою смотрит, как на дань природе, тогда как она есть точию (только) оброк греха.

Душа падшая, душа пленная, душа погибающая, пробудись от свое­го нечувствия и познай, кто ты! Грех и страсти унизили, ослепили, пода­вили, умертвили тебя; но ты и теперь более заключаешь в себе, нежели сколько есть в видимом мире: ибо ты — одушевленный образ Божий. Сама по себе ты не можешь подумать о том, чтобы сразиться с жестоким вра­гом твоим и разорвать узы, на тебя возложенные; но у тебя есть Всемогу­щий Заступник, Который может связать «крепкаго» (Мф. 12; 29) противни­ка твоего, разрушить все твердыни его и преподать тебе все средства к возврату в Отечество. Предай себя Ему — и невозможное сделается воз­можным. Как бы ты ни была погружена в чувственность, как бы ни были тяжки и велики грехи твои, хотя бы чернотою твоею ты походила на са­мого духа злобы, все исправится, все убелится, все просветлеет, и ты паки соделаешься таким существом, в коем будет почивать Сам Бог; достиг­нешь еще на земле того величия, пред коим не со страхом токмо, но и с любовью начнет преклоняться вся тварь.

Хочешь ли, возлюбленный слушатель, узнать, как нам нужно вести себя в плену нашем, чтобы возвратиться в первобытное состояние не­винности и блаженства?

Возьмем для сего в пример Израильтян и их поведение в Вавилоне. Несмотря на удаление от любезного Отечества, они духом и мыслию своею непрестанно были в Сионе и Иерусалиме. Да витает, как можно чаще, и наша мысль и наш дух не в селениях подобных нам грешников, а в светлых обителях Отца Небесного. Да соделается, как у Израильтян, и у нас всех началом и концом занятий и всякого веселия мысль о Иерусалиме Небесном, о том блаженном часе, когда мы, сбросив тяжелые узы плоти, должны будем возвратиться в свое Отечество.

Помышляя о святых радостях Сиона, Израильтяне не хотели прини­мать участия в нечистых забавах и языческих увеселениях Вавилонских. Да удалятся, сколько возможно, и от нас тлетворные забавы и утехи плот­ские, кои, в самом очищенном виде их, вредят уже тем, что губят драго­ценное время и земленят сердце. Будем говорить почаще душе своей сло­вами Израильтян: «како воспоем песнь Господню на земли чуждей?» Как нам веселиться и радоваться безумно, когда мы в плену греха, под гневом Божиим, с лютыми язвами в совести? Нам ли предаваться суетам и гу­бить время, когда нас ожидает смерть, Суд Страшный и вечность?

Израильтяне, в порыве праведного негодования, изъявляли желание, чтобы самые младенцы дщери Вавилонской, лишившей их Отечества, были разбиты о камень. Вооружимся и мы святою ревностью против всех исчадий нашей греховной природы. Начнем не только огребаться (отвра­щаться) плотских грубых грехов, но избивать о камень самоотвержения самые нечистые помыслы, самые тайные зловожделения души и сердца. Если мы, одушевившись верой и призвав в помощь благодать Божию, пребудем постоянны в сем святом подвиге, то узы плена греховного бу­дут со дня на день слабеть на нас; и мы, находясь еще в Вавилоне мира сего, начнем ощущать блаженную свободу духа, возноситься над всем бренным. А по прошествии кратких дней земной жизни, когда Ангел смерти снимет с нас последние узы плоти, — в мире и с радостью возвра­тимся в Иерусалим Небесный. Аминь.

Слово в пяток недели 2-й Великого поста, перед исповедью

 «Благо есть исповедатися Господеви!» (Пс. 91; 2).

Такому лицу, каков был святой Давид, — царю, ущедренному от Гос­пода и дарами природы, и дарами благодати, и однако же глубоко падав­шему иногда с высоты своего сугубого, царепророческого достоинства, без сомнения, не легче нас, братие мои, было исповедовать свои грехи и признаваться в своих беззакониях. Между тем видите, как он смотрит на исповедь: как на великую милость, как на драгоценный дар, как на усла­ждение души и сердца: «благо есть исповедатися Господеви!»

А из нас многие идут к духовному отцу на исповедь, как на некое истязание, стыдясь учинить признание во грехах своих. Откуда эта раз­ность? От того, что святой Давид ясно видел, как вреден и пагубен для человека грех, а мы не видим сего. Ибо кто видит смертоносную ядови­тость греха, тот, естественно, старается освободиться от него, и потому любит исповедь, яко вернейшее к тому средство. А кто не уверен в за­ключающейся во грехе пагубе, тот по тому самому не дорожит и испове­дью, а, напротив, тяготится ею, ибо она заставляет его раскрывать пред служителем алтаря всю срамоту своих греховных деяний. Посему перед исповедью крайне нужно каждому исповедующемуся приобрести уве­ренность в том, что грех есть величайшее зло для человека, так что если он не освободится от него посредством покаяния и исповеди, то рано или поздно погибнет на веки.

Трудно ли увериться в сем? Нет, для сего довольно обратить внима­ние даже на одну, так сказать, поверхность греха.

Ибо что есть грех? Нарушение пресвятой воли Творца. Теперь суди­те: малое ли дело стать противником и врагом Существа всемогущего, -того Существа, в руках Коего мы и весь мир, наша жизнь и дыхание, наше время и наша вечность!

Что есть грех? Уклонение на сторону врага Божия — диавола. Опять судите: малое ли дело стать заодно с сим человекоубийцей, сделаться похожим на него в измене истине, заразиться его ядом змииным!

Что есть грех? Ослепление ума, развращение воли, искажение сове­сти, растление тела. Безделица ли — испортить таким образом все бого­подобное существо свое, уклонить его от цели бытия в противную сто­рону и внести в него семя тли и смерти вечной!

Что ожидает грешника в будущем? Ожидает еще большая тьма, еще большее измождение сил, еще большее горе и пагуба, ожидает конечное лишение всех благ, душевных и телесных, конечное отвержение от лица Божия, осуждение на вечное мучение во аде, с диаволом и аггелами его.

Довольно и сих самых простых понятий о грехе, чтобы затрепетать всем существом своим при одной мысли, что ты грешник!

А трепеща при мысли о своих грехах, как не поспешить к исповеди, когда в ней, силою Премудрости Божией, открыт способ к примирению нас с Богом и своею совестью? Когда в ней, за одно чистосердечное при­знание своих беззаконий и раскаяние в них, подается совершенное про­щение? Поистине, мы должны были бы спешить к исповеди, и даже если бы в ней требовалось что-либо самое тяжкое для нас и неудобоисполни­мое: ибо лучше все претерпеть и всего лишиться, нежели оставаться вра­гом Богу и другом диаволу. Но от нас ничего подобного не требуется, а только самое необходимое: чтобы мы исповедали свои грехи, показали отвращение к ним, решились оставить их навсегда и вознаградить про­шедшее, чем можем, в настоящем. И от этого удаляться? И это почитать трудным? И ради этого оставаться во грехах? Что же значит после сего наше покаяние? Где ненависть ко греху? Где любовь к Богу, к самим себе?

Скажем же, братие, и мы со святым Давидом: благо есть исповеда­тися Господеви; — и поспешим к святому налою, как преступники спе­шат к тому месту, где объявляется прощение и милость царская. Аминь.

Слово в субботу недели 2-й Великого поста, по причащении Святых Таин

С чем приветствовать вас, возлюбленные? С окончанием, или с нача­лом доброго подвига? Можно приветствовать и с окончанием; но, кажет­ся, лучше с началом. Ибо (ссылаемся на вас самих), можете ли вы ска­зать, что дело спасения вашего кончено? Нет, оно кончится не ныне, не завтра, а, если даст Господь, вместе с нашей жизнью!..

Что же кончилось теперь? Окончилось обыкновенное и видимое, так называемое, говение; окончилось урочное хождение в церковь на бого­служение; окончилось приготовление к Таинству Исповеди и Святого Причастия; а дело спасения, это великое и святое дело, ах, оно еще не кончено, не кончено!..

Если бы хотя началось теперь во всех, как должно! И начало спасе­ния дело немалое, больше всех, так называемых великих, дел мира. Ибо что им предполагается? Предполагается, что душа, спавшая доселе сном смертным, бывшая добычею врага Божия, воспрянула, пробудилась, при­шла в чувство и начала жить и действовать по законам истины и прав­ды; предполагается, что узы греха разорваны, плен страстей кончился, идолы плоти сокрушены, знамя веры и любви чистой поднято, путь из Египта в Ханаан начат. О, есть с чем приветствовать того, в коем поло­жено это начало!

Есть ли же оно в вас? Веруем, что есть; ибо, не вы ли исповедали вчера свои грехи, дали обет не возвращаться к прежним беззакониям и вести отныне мужественную брань, с пороком и соблазнами века? Откуда могли произойти эта исповедь и сии святые обеты, как не из отвращения ко греху и беззаконию? Не вы ли, вследствие вашей исповеди, прияли вчера отпущение ваших грехов, вступили в мир с Богом и своей сове­стью? Что это, как не возвращение вам первобытного состояния невинно­сти, не дарование свободы духа и совести, не новое рождение для новой жизни в Боге, для нового образа мыслей, чувств и действий? Не вы ли, наконец, приобщились ныне самого Божественного Тела и Крови Спаси­теля? Но что может служить лучше сего, и к укреплению в духовной жизни, и в борьбе со страстями, и залогом обетовании вечных?

Итак, в вас есть теперь все, из чего слагается начало нашего спасе­ния: и желание быть добрыми, и силы на добро, и решимость сражаться с пороками, и свобода от них, и вожделение жизни вечной, и самый залог и обручение ее. С сим-то благим началом приветствуем мы теперь вас; приветствуем и молим хранить и продолжать начатое, воспользоваться преимуществами нового благодатного состояния, устремиться по пути правды, к вам приближенному и для вас открытому, употребить в дело благодать помилования и освящения, а для сего — немедленно размыс­лить, как вам вести себя отселе, что оставить, что начать, и что продол­жать. Ибо отчего погибали плоды прежних говений, исповедей и прича­щений? Именно оттого, что не было взято необходимых мер для их охра­нения; оттого, что с окончанием говения, думали, кончилось самое дело спасения; оттого, что, выйдя из храма по причащении, паки тотчас пре­давались прежнему образу мыслей и действий. Погибнут сии драгоцен­ные плоды и теперь, если поступим так же, как поступали прежде; по­гибнут и теперь, если не поспешим удалиться от всего, что соблазняло и губило нас; погибнут, если не будем бодрствовать над собою, хранить свое сердце и совесть, ограждать себя непрестанно страхом Божиим и тайною молитвой.

Стойте же, возлюбленные, трезвитесь, бодрствуйте, мужайтесь, укре­пляйтесь, возрастайте, усовершайтесь! Преподав нам вчера отпущение грехов, а ныне — Тело и Кровь Господа, мы уже ничего более не можем сделать для вас, как только продолжить наши молитвы о спасении ва­шем и быть готовыми руководить вас на пути к небу. А вам надобно изыти на дело и на делание свое до вечера вашей жизни. Господь всещедрый, подавший вам духа покаяния и молитв, да дарует вам и духа постоянства и терпения в деле блазе, и да предохранит от пагубного возвращения вспять! Аминь.

Слово в неделю 2-ю Великого поста

Известно ли вам, братие мои, что в продолжение Великого поста каж­дый день недельный посвящен Церковью воспоминанию какого-либо великого события? Так, в воскресенье, непосредственно перед постом, воспоминается в церкви падение Адамово, дабы мы, приведя себе на па­мять, как род человеческий изгнан из рая сладости за невоздержание, тем усерднее облобызали святой пост, яко дверь в рай потерянный. В, Неде­лю первую Великого поста совершается Торжество Православия, показующее, чего стоило некогда сохранение сокровища веры во всей его не­прикосновенности, и сим самым научающее нас дорожить им надлежа­щим образом. На средине поприща постного предложится для поклонения всечестный Крест, в ободрение нас к дальнейшим подвигам и для услаж­дения им горьких вод покаяния. Пятая седмица огласится именем свято­го Иоанна Лествичника, яко величайшего из подвижников благочестия, который не токмо сам, как орел, воспарил над всем дольним, но, в творе­ниях своих, начертал и для других лествицу к небу. Последняя неделя четыредесятницы начнется ублажением памяти преподобной Марии Еги­петской, яко трогательнейшего образца покаяния, ибо первой половиной жизни своей, она, как известно, превзошла едва не всех грешников; а в продолжение последней удивила чистотою своей самих Ангелов. В ны­нешний день недельный, по Уставу Святой Церкви, прославляются по­двиги святого Григория Паламы, архиепископа Фессалоникийского.

При таком распорядке в Уставе Церковном, в каждую седмицу ны­нешнего поста первый источник для душевного назидания нашего есть воспоминание, вместе с Церковью, того лица или события, коему посвя­щена неделя. Мы тем с большей охотою воспользуемся ныне сим источ­ником — и для вас и для себя, что он, как ни близко протекает от каждого, но, к сожалению, весьма мало употребляется в дело, так что для многих почти вовсе неизвестен. Таким образом, слова и беседы наши с вами, если не будут иметь другого какого действия, то, по крайней мере, приве­дут сколько-нибудь в известность сей святой источник.

Итак, ныне, как мы сказали, совершается хвалебная память иже во святых отца нашего Григория Паламы. Чем заслужил он почесть столь великую? Не тем ли, что был пастырь знаменитой, особенно в древно­сти, паствы Фессалоникийской? Но мы имеем пространный список пастырей сея Церкви, и ни один из них не разделяет сей чести со святым Григорием. Или, может быть, он прославляется за то, что был просве­щеннейший святитель своего времени и оставил нам много своих поучи­тельных творений? Но и за это отличие надлежало бы прославлять не его одного, а и многих других, чего, однако же, не делает Святая Церковь. Можно еще подумать, что святой Григорий ублажается так за свою осо­бенную святость. Это гораздо ближе к делу, ибо без святости жизни он никоим образом не соделался бы предметом похвалы для Церкви; но и сия причина не изъясняет всего, так как и святостью жизни отличался не он один, а многие. Если целая седмица святого поста украшается именем святого Григория, то должно быть в самых деяниях его нечто такое, поче­му он особенно приходит на память во время поста, и вследствие чего воспоминание о нем служит к особенному назиданию для постящихся. Что бы это было такое?

То, как видно из жития его, что он, во-первых, был один из величай­ших подвижников в монашеском и, следовательно, постническом и тру­женическом образе жизни, на Святой Горе Афонской. Там провел он боль­шую часть своих дней в посте, молитве и безмолвии, и там возрос он до той чистоты сердца и высоты духа, что соделался видимым и ощутитель­ным для всех сосудом благодати Божией. То, во-вторых, что святой Гри­горий был ревностнейший поборник жития пустынного и, следователь­но, постного против тех,» кои хотели очернить и унизить его разными клеветами. Последнее обстоятельство сие требует пояснения. Посему мы войдем в некоторые подробности, кои, впрочем, таковы, что могут по­служить к назиданию и в наше время.

Пустынножители горы Афонской, ведя образ жизни подвижниче­ской, до того очищали себя от всего плотского и до того утончались и возвышались в духе, что многие из них сподобляемы были откровений и видений духовных, — особенно осияния светом небесным, подобным тому, который виден был окрест Спасителя на Фаворе. В событии сем, не толь­ко не было ничего противного духу Евангелия, но, можно сказать, оно было доказательством и залогом того, что обещается в нем праведникам: то есть, что они сами просветятся яко солнце в Царствии Небесном. Ибо удивительно ли, что те, кои предназначены быть некогда, яко солнце, и ныне уже, на земле еще, озаряются яко луна светом от духовного Солнца, еже есть Христос Господь? Но иначе смотрели на сей духовный опыт враги Православия. Вместо того, чтобы признать с благоговением в нем успех подвижников в духовной жизни, они смотрели на него, как на плод воображения. Мало сего: начали разглашать всюду, что афонские пустын­ники впали не только в самообольщение, но и в ересь; что они, усвояя сему пренебесному свету Божественность, вводят якобы в Божество для начала — сотворенное и несотворенное, — что подобным учением нару­шается даже вера правая.

Можете представить, братие, как горька была клевета сия для обита­телей Святой Горы и как тяжела для всей Церкви Православной! Среди тогдашних треволнений еретических, Афон всегда был яко духовный Арарат, на коем находил себе пристанище и спасался ковчег Правосла­вия; и вот, на сем самом Арарате, как утверждали зломыслящие, является ересь, является под видом самым благочестивым и, следовательно, наи­более опасным! Такая мысль могла привести в смущение и тех, коих «чув­ствия» обучены, по выражению апостола, «долгим учением» на различение «добра и зла» (Евр. 5; 14); тем паче не могли оставаться в покое души про­стые и малоопытные в жизни духовной: вся Церковь Греческая пришла в сильное волнение!..

В сие-то опасное для Церкви время, Пастырь фессалоникийский яв­ляется, яко ангел тишины, для укрощения бури.

Обладая обширным и глубоким познанием Священного Писания, он показует всем и каждому, что учение о свете Фаворском, коего видения сподобляются подвижники афонские, совершенно согласно с духом Еван­гелия, что те, кои сомневаются в бытии сего света и в озарении им из­бранных Божиих еще на земле, обнаруживают сим только недостаток своей чистоты и своих духовных подвигов.

Как ученик и воспитанник Афона, коему не по слухам только, а на опыте известен был образ жизни тамошних подвижников, святой Гри­горий входит во все подробности спорного предмета, преследует каж­дую клевету зломыслящих от первого ее начала и до последнего конца, и, рассеяв таким образом тьму, наведенную на Святую Гору, показует ее во всем, дотоле еще не так известном, величии духовном. Самый плен у сарацын не связывает уст святого Григория: он и в узах продол­жает разить врагов Православия и утверждать в истине колеблющихся чад Церкви.

В благодарность за сии-то апостольские подвиги, доставившие мир Церкви Православной и приобретшие Григорию наименование — «сын све­та Божественного», вскоре по святой кончине его, единодушно положено пастырями Церкви, чтобы память о нем украшала собою настоящий день недельный. И праведно! Поелику им ограждена и защищена честь не жителей токмо Афона, а всей жизни подвижнической; спасена честь святого поста, яко первейшего из средств, коим святые подвижники афон­ские достигали озарения светом Божественным: то воспоминание подви­гов святого Григория всего более потому приличествовало не другому какому-либо времени, а именно дням Великого поста.

Мы, благодарение Господу, свободны от еретических треволнений, смущавших Церковь во время святого Григория, но память о нем весьма поучительна и для нас. Чем? Тем, чтобы мы, содержа в уме древний при­мер, не позволяли себе увлекаться теми легкомысленными суждениями о жизни подвижнической, и в частности о святом посте, кои, к сожале­нию, можно слышать по временам и из уст людей, нечуждых уважения к Церкви. Тем паче, чтобы заграждали слух свой от безумного глумления в сем роде тех, кои берутся судить о всем и отвергать все, сами не ведая, как должно, ничего. Не удивительно, если духовные опыты святых по­движников всего чаще подвергаются нареканию у таковых лжеумников; ибо они слишком удалены от их скудного и слабого понятия о предметах духовных, и совершенно противоположны их оплотянелому взгляду на все и на самый дух человеческий.

Если встретите подобных людей, если услышите подобные речи, то вспомните о святом Григории и его подвиге; вспомните, как он рассеял и низложил клеветы на святую жизнь подвижников. Такое воспоминание послужит для вас всегда готовым щитом против соблазна.

Не в первый и не в последний раз жизнь по духу подвергается наре­каниям от людей плотских. Апостол давно сказал, что плотский «человек не приемлет, яже Духа Божия: юродство бо ему есть, и не может разумети» (1 Кор. 2; 14). Приметьте выражение апостола: и не может разумети; как же судить о том, чего не разумеем? Чтобы судить о духовных предметах, тем паче о духовных опытах, надобно самому судящему спо­добиться Духа, чего да достигнем все мы благодатию Господнею и мо­литвами святого Григория! Аминь.

Слово на память четыредесяти мучеников

Жалуются иногда на недостаток в церкви проповедников; а мне ка­жется, что у нас меньше слушателей, нежели проповедников. Ибо, вер­но, немало таких церквей, в коих не найдется и по десяти слушателей, а проповедников ныне в каждой церкви по четыредесяти. Так называю я празднуемых ныне святых Мучеников; и, верно, никто не лишит их сего священного титла. Ибо если, по слову Писания, не мал уже и тот, кто возвещает истину словом и устами; еще более тот, кто проповедует свои­ми делами и жизнью, то на какую высоту должно поставить того, кто за истину проповеди Евангельской пролил свою кровь и претерпел смерть мученическую? Перед такой проповедью все наши слова и все наше ви­тийство суть яко слабое лепетание младенца перед величественной ре­чью мужа и старца. Не такая ли проповедь сокрушила идолов и привлек­ла ко Христу вселенную? У первобытных христиан, гонимых кесарями и философами, не было не только кафедр проповеднических, ниже хра­мов; самое Богослужение и Таинства совершались изредка, тайно, под землею, среди безмолвия полунощного.

Но глас Евангельской проповеди гремел неумолчно во все концы зем­ли: не давал покоя ни кесарям, ни философам, увлекая всех и каждого ко Христу. Откуда исходил он? Из мрачных темниц, наполненных христиа­нами; из раскаленных печей и конобов (котлов), в кои повергали их; с пылающих костров и крестов, облитых кровью свидетелей истины. Яв­ляется на позор среди града или веси исповедник Христов, — и начинает­ся проповедь! Ему предлагают прощение и свободу, богатства и почести, иногда цветущую красотою невесту, да поклонится идолам; но он возво­дит очи горе — и вместо ответа знаменует себя крестом!.. Его подвергают мукам, бичуют, жгут различными огнями, рвут тело клещами, лишают очей и уст, — он терпит без ропота и молится о самих мучителях! Его предают на растерзание лютым зверям или пригвождают ко кресту, или повергают с камнем на выи в море, — он встречает смерть с таким свет­лым лицом, с каким редкие идут под венец брачный.

Удивительно ли после сего, что самые грубые толпы народа, пора­женные величием души страдальца, придя сами в умиление и некоего рода святой восторг, восклицали: «Велик Бог христианский! Свята вера, дающая такое мужество и презрение жизни!» Сей-то проповедью, бра­тие мои, побежден мир; не оружием, не красноречием, не мудростью земной! И вот, подобных проповедников является ныне пред нас, не один, не два, не десять, а четыредесять, как бы по числу дней святого и Великого поста.

Что же они нам проповедуют? Проповедуют любить Христа до смер­ти, не бояться на земле ничего, кроме Бога; пренебрегать всеми благами мира, как брением, веровать в жизнь будущую так, как бы она была пред очами нашими. Ибо что могло расположить их отвергнуть все ласки и обещания судии, презреть все угрозы и лютость мучителя, как не живая вера во Христа и упование жизни вечной? Что заставило претерпеть мраз всенощного пребывания в езере зимнем, сокрушение ног и голеней мла­том, как не все терпящая и николиже отпадающая любовь ко Христу?

«Не точию честь воинскую, но и самые телеса наши возьми от нас: ничтоже бо нам есть дражае, ничтоже честнее, паче Христа Бога наше­го», — так отвечали мученики на угрозы игемона. Что же мучитель? Кипя гневом и пользуясь временем года, он повелевает их, связанных и обна­женных, повергнуть в озеро, да погибнут от мраза; и в то же время, зло-хитрый, велит устроить на берегу баню, да желающий избежать смерти обретет себе в ней жизнь. Таким образом, и мраз и теплота равно служат злобе мучителя и во искушение подвижников. Но кто и что может разлу­чить истинно верующих от любви Христовой? Павел давно за всех их дал ответ, что сего не могут сделать «ни смерть, ни живот… ни настоящая, ни грядущая».

Как бы вы мнили, братие мои, проведут святые подвижники ночь в озере? Будут воздыхать, плакать, желать, по крайней мере, скорее смерти и призывать ее? Нет, они совершат там всенощное богослужение. Слы­шите ли, как начинают раздаваться по воздуху псалмы Давидовы? Слы­шите ли целый хор гласов, призывающих небо и землю, мраз, снег и дух бурен хвалить имя Господне? Это гласы святых страдальцев. Тело их покрывается льдом, а сердце разгорается любовью Христовой; уста от мраза цепенеют, а дух парит, как пламень, горе, к Богу крепкому и живо­му. О озеро, не водами, а молитвами наполненное! Не ветром, а Духом Божиим колеблемое! Не бессловесных жителей, а как бы Ангелов бесплотных вмещающее!

Если где, то над сим святым местом и среди сего всенощного бдения можно было ожидать особенного знамения небесного; и оно последова­ло! Среди мрака полунощного внезапно разверзаются небеса, являются венцы небесные и сходят на главы страстотерпцев. Но что значит, что сих венцов тридесять девять? Где же четыредесятый? Увы, его нет на небе, потому что не стало на земле! Один из страждущих, не стерпев мук, об­ратился к бане, устроенной мучителем; но где мнил несчастный обрести спасение, там внезапно испустил дух. Но место не устоявшего в брани не останется праздным, не нарушится святое число страстотерпцев. Званый обратился вспять, — явится не званый, но избранный. В самом деле, кто это без судей и мучителей течет к озеру, свергает с себя одежду, и со гласом: «Я христианин», — становится о страну святых Мучеников? Это един из их же стражей, который не предался сну, подобно собратиям сво­им; бдел, яко добрый воин, на страже; видел все терпение и всю веру слуг Христовых; зрел венцы, на них сходящие с неба; и, уразумев недо­стающее число их, по причине малодушия единого, спешит восполнить собою недостаток и принять тот венец, от коего уклонился маловерный собрат их. Опять полный лик, опять всецелое торжество, опять совер­шенная победа над диаволом! Четыредесять вошло в озеро, четыреде­сять и выйдет, да не будет ни малейшей радости врагу Божию!

Видите ли, как справедливо сказано нами, что каждый мученик есть проповедник? Чем привлечен сей новый подвижник? Не проповедью с кафедры церковной, а венцом святых Исповедников, стоявших за Христа всю ночь в хладном озере. Может быть, он сто раз слышал проповеди учителей христианских, но оставался во тьме идолопоклонства; когда же увидел страдание и мужество Исповедников; когда без слова и пропове­ди уразумел истину и тронулся душой: вознебрег своим званием, самой жизнью, и в одну минуту из язычника взошел на высоту мученика.

Так действовал некогда пример святых Мучеников! Над нами, ка­жется, и он потерял всю силу. Святые подвиги их, торжествуемые Церко­вью, соделались для нас похожи на те сонмы звезд, кои, за отдалением, сливаются для нашего глаза в туманно-светлые пятна. Когда наводится на эти пятна зрительная труба, они разделяются в яркие звезды, и мы дивимся их величию; а во все прочее время не обращаем на них никакого внимания, даже не знаем о их существовании. Так, когда проповедник ли, или какая книга расскажет нам о подвигах мученических, мы изумляемся величию души их, не думая, однако же, нисколько о том, чтобы взять с них пример для своих действий, засветить от их небесного огня в своем сердце веру, устремиться по следам их любви к Богу. А без книг и пропо­ведника деяния Мучеников для нас, по невниманию нашему к ним, как бы не существуют. Даже те из нас, кои носят имена святых Мучеников, часто вовсе не знают, кто был тот, коего именем они отличаются со дня своего рождения.

Но, обратимся к нашим Проповедникам. Итак, озеро не потопило их; мраз зимний не погасил в них пламени веры и любви: вошли в озеро простыми воинами Христовыми, а вышли с венцами победными: все во­инство диавола низложили, а сами не потеряли ни единого ратника, ибо на место взятого в плен тотчас явился новый. Что же делает мучитель? Осуждает их на перебиение голеней, и сим, не ведая сам, уготовляет им новый венец на небе, и даже новую отраду в самом мучении на земле. Ибо сим родом мучений и смерти они, подобно апостолу Павлу, воспол­няли в себе «лишение скорбей Христовых» (Кол. 1; 24).

Мог ли после сего оставить их без подкрепления на сей подвиг Тот, Кто Сам в вертограде Гефсиманском благоволил быть укрепляем от Ан­гела? — И се, в час полунощи, которую святые Мученики проводили в молитве и песнопении, ожидая наутро смерти, темница их исполняется светом небесным, и они слышат глас глаголющий: «Веруяй в Мя, аще и умрет, оживет! Дерзайте, мужайтесь, стойте: побеждающий приимет венец жизни!» Ободренные сим гласом, Страстотерпцы наутро шли на смерть, как мы возвращаемся после долговременного отсутствия в дом отеческий.

Итак, душа их уже воспарила на небо, но святые телеса оставались еще во власти мучителей. Что же делают слуги сатаны (ибо он един был истинным врагом Христа и гонителем христиан: судии и мучители язы­ческие были только его слепыми орудиями, ревнуя по чести мнимых бо­гов своих)? Зная, что христиане дорожат останками святых Мучеников и чтут с благоговением их яко святыню, они умышляют лишить из сего сокровища: для сего предают телеса пламени, и потом самые останки, после сожжения, иссыпают в реку, да не останется на земле и следа от свидетелей истины. Но что могут все усилия врат адовых против Цар­ства Христова? Не напрасно написано: «хранит Господь вся кости их, ни едина от них сокрушится» (Пс. 33; 21). В постыждение злобы и лукавства сатаны. Мученики являются в сновидении епископу града и повелевают ему именем Божиим взять из реки то, что осталось от телес их. Повеле­ние радостное; но как исполнить его? Как приступить к реке перед глаза­ми мучителей? И, приступив, как найти то, что поглощено водой и сме­шалось с струями речными? Но для веры и упования нет неисполнимого. Святитель с малым числом верующих идет к реке ночью, без всяких све­тильников, не ведая сам, как обретется сокровище. И се, кости мучени­ков сами собой являются тотчас, как звезды, на дне потока, блистая сия­нием небесным, и верующие без всякого усилия собирают их, яко драго­ценное сокровище, яко ободрение для самих себя на подвиг мученический.

Да, братие мои, на подобный же подвиг мученический. Тогда было не то, что ныне: нельзя было, подобно нам, быть христианами по одному имени. Исповедовать Христа значило в то время быть готовым на все: ныне лишиться имущества, завтра подвергнуться ссылке, послезавтра идти на костер, или на борьбу со львами и тиграми. И некоторые сомне­ваются еще, находя в жизни Мучеников чрезвычайные знамения и от­кровения небесные, коими Господь утешал иногда и ободрял их! Но мог­ло ли быть иначе? Когда верные рабы Господни непрестанно жертвовали для славы имени Его всем, самой жизнью, то могла ли любовь Его оста­ваться хладной к тем, кои умирали за Него, и не обнаруживать Себя пе­ред возлюбленными Своими особенными знамениями; когда и нам, кои для Господа не переносим никаких трудностей, не роняем со главы на­шей, можно сказать, ни одного волоса; когда, говорю, и для нас Господь великодаровитый делает так много: оставляет столько святых Таинств, хранит нерушимо Церковь, не отъемлет Евангелия и Креста Своего, ни благодати Святаго Духа? Всемогущий не мог не являть чудес, когда сла­бый человек, при всей немощи своей, являл со своей стороны, можно сказать, чудеса веры и терпения. Посему я в большее прихожу удивле­ние, когда встречаю жизнь Мученика и не вижу чудес, нежели когда на­хожу их в избытке.

Взглянем еще раз на светоносный лик наших нынешних Проповед­ников. Наших, говорю, ибо в самой вещи весьма возможно, что они в сем храме теперь не только духом, но и нетленными телесами своими. В каждом храме, как не безызвестно, вероятно, и вам, есть мощи свя­тых Мучеников; но каких именно, того не ведают сами служители хра­ма. Ибо мощи сии преемственно переходят из храма в храм, начав с первобытных времен Церкви. Поелику же нынешний лик Мучеников один из самых многочисленных; то не удивительно, если и в нашем храме есть хотя одна из тех святых костей, кои, как видели мы, яко звез­ды блистали среди потока во тьме ночной.

Что же вещают нам святые Мученики, присутствуя с нами и святы­ми телесами своими, или точию духом? Все вещают, как мы заметили в начале слова, единое и тожде, то есть, любить Господа Иисуса до смерти, не менять заповедей Его ни на что в мире, все терпеть и переносить для сохранения драгоценного залога веры и любви, не почитать ничего страш­ным, кроме суда и гнева Божия, жить на земле для неба и вечности, и презирать, совершенно презирать и ни во что вменять, где нужно, не только землю и все земное, но самое тело, самую жизнь свою. Аминь.

Слово в среду недели 3-й Великого поста

Ныне силы небесный с нами невидимо служат: се бо входит Царь славы; се жертва тайная совершена дориносится. Верою и любовию приступим, да причастницы жиз­ни вечныя будем!

О каком земном торжестве, как бы велико и славно ни было оно, можно сказать таким образом? В земных торжествах, если есть что-либо важное и великое, то оно бывает обыкновенно снаружи, перед гла­зами всех и каждого; а то, чего не видно, бывает нередко мало, даже низко. А в Таинствах Церкви напротив: видимое часто мало и как будто слишком просто и обыкновенно; а незримое и разумеваемое всегда вы­соко, свято, Божественно. Так и при настоящем богослужении, по ви­димости, происходит немного: после пения сего священного гимна, во многих храмах исходит из алтаря один смиренный священнослужитель со святым сосудом в руке и с дискосом на главе. Но сила совершаемого Таинства всегда одна и та же: первый в мире святитель ничего не при­бавил бы к важности происходящего, равно как и последний из служи­телей алтаря ничего не может убавить из его величия. Каждый раз, в каждом храме, вместе с человеками самые силы небесные служат, до­вершают своим невидимым содействием то, чего недостает в видимых служителях тайны. Кто мог бы поверить сему, представляя себе вели­чие существ премирных? Ибо сказать — силы небесные служат, значит более, нежели как если бы кто сказал: все цари и владыки земные слу­жат. Но с другой стороны, когда слышишь, что во время сего священно­действия входит Сам Царь славы, то всякое недоумение исчезает тот­час. Ибо где Царь неба, там должны быть и небесные слуги Его, как бы высоки и важны они ни были. Как в человеческом быту, царь, где ни явится, — хотя бы в самой последней хижине, хотя бы в темнице, — са­мый первый вельможа почтет себе за особенную честь сопровождать его, и показывает еще большее внимание и усердие, нежели в самом дворце царском. Так и здесь. С радостью и благоговением чины ангель­ские предстоят Престолу Божию на небе; но еще с большею (если возможна для них большая) радостью и благоговением являются они на служение Господу своему на земле, в храмах наших, ибо здесь видят они в Нем то, чего не видят на небе; то есть, не только крайнюю Его любовь к нам бедным тварям, но и Его вся превосходящее смирение, по коему Он, будучи Царь славы, является на алтарях наших яко жертва, приносимая за грехи человеческие. Ввиду такого смирения Самого Царя, можно ли думать о своем величии Его слугам? И се, ныне они и с нами, недостойными, служат, и без сомнения, со стократ большею чистотой, благоговением и любовью, нежели мы, нечистые и грешные.

Судите после сего, братие мои, как необходимо и справедливо то, чего требует от нас Святая Церковь, то есть, чтобы мы приступали с ве­рой и любовью к тому, что предлагается ныне на Святой Трапезе. Надоб­но приступать с верою, ибо если приступить без веры, то, можно сказать, ни к чему и приступать. Ибо, что в это время на Святой Трапезе для чело­века без веры? Малый по виду, преждеосвященный хлеб, или точнее ска­зать, часть хлеба, которая приготовлена руками человеческими и, по ви­димости, мало чем отличается от хлеба обыкновенного. Только для веры этот малый хлеб важнее всего в мире; только она созерцает в нем живо­творящее Тело и Кровь Христову, в коих заключена для нас жизнь веч­ная. Посему-то и должно приступать с верою, и притом живою, пред коею невидимое, как видимое. Ибо есть и вера слабая, колеблющаяся, которая мало чем отлична от сомнения, потому и мало приносит плода для чело­века. Такой слабой верой веровал некогда Петр — и утопал. Ибо не сказа­но ему: неверный, а «маловере»! Вера была у него, только слабая; потому и не могла спасти от потопления. При такой вере обыкновенно раздается множество вопросов: что, как, почему, для чего? Между тем как вера пол­ная и живая не знает никаких недоумений: она, по замечанию апостола, «всему веру емлет» (1 Кор. 13; 7). Нет нужды, что апостол сказал это о любви, а мы прилагаем это к вере; ибо истинная вера и любовь неразлуч­ны друг от друга. Посему-то и в настоящем случае требуется с верою и любовь: «верою и любовию приступим!»

И мне кажется, что если делить неразделимое, то без веры еще при­ступить можно, ибо для веры в настоящем случае потребно со стороны души нашей даже некое усилие, так как надобно признавать за истину то, что незримо для очей телесных; а без любви, коль скоро есть вера, кажется, нельзя и приступить, то есть, нельзя подойти к сему Таинству и тотчас не исполниться любовью к Спасителю, подобно как нельзя приблизиться к великому огню, и тотчас не почувствовать теплоты и жара. В самом деле, если подобное производит подобное же: то где более мес­та для любви, как не при Таинстве Евхаристии? Что она есть иное, как не выражение величайшей любви к нам нашего Спасителя? Кто, кроме Его, питает тебя Телом и Кровию Своею? Не говори, что это для Него не сто­ит теперь труда: ибо если теперь нетрудно Ему делать это чудо, то поду­май, чего стоило сделать его вначале? Для сего надлежало взойти на Крест, умереть в муках, быть вместе со злодеями, лечь во гроб. Кто сделает для тебя это? Как же после сего приступить к такой любви без любви? «Ве­рою убо и любовью приступим», — как внушает Церковь: приступим ве­рою, прозревая в то, что сокрыто от очей телесных; приступим любовью, предал себя всецело Тому, Кто предал Себя за нас до смерти крестной.

Но, Боже мой, как противны расположение и действия некоторых людей тому, что в настоящем случае быть должно! Не замечаете ли вы, братие мои, как в то самое время, когда Церковь возглашает: «Ныне силы Небесные с нами невидимо служат; се бо входит Царь славы!» — и когда истинно верующие или, что в сем случае одно и то же, все истинно ра­зумные повергаются с благоговением долу, не смея возвесть очей на Свя­тые Тайны, несомые священником, как, говорю, в это самое время иные не только видимо продолжают вращать мирские помыслы в душе своей, но не стыдятся выставлять своего бесчувствия и рассеяния даже нару­жу — пред вами, так что, когда другие лежат в смирении долу, они стоят бесчинно, заводят разговоры, показывают на лице смех, в движениях не­благопристойность? Вот до чего может простираться, не скажу, безве­рие, — ибо его часто у таковых людей нет, — а неразумие, безрассудство и бесстрашие! Зачем в таком разе уже и ходить в церковь? Лучше сидеть дома и заниматься каким-либо делом; ибо такое поведение в церкви со­пряжено с ужасным грехом для души. В таких людях — на этот, по край­ней мере, раз — не только нет никакой любви к своему Спасителю, а на­против, какая-то как бы ненависть и вражда. Ибо как же не вражда, когда ты не только сам не оказываешь уважения к Таинству Господню, а еще возмущаешь собою чувства тех, кои стоят во храме, и не даешь им помо­литься с благоговением? Не так ли точно поступают со своими врагами, стараясь отнимать у них уважение, им оказываемое? Вероятно, таковые люди не представляют себе этого, но поступок их оттого не лучше; и если Церковь о верных чадах своих говорит, что с ними находятся в хра­ме силы небесные, то о сих несчастных должно сказать противное, что с ними и в храме — силы преисподние, научая их глумиться, когда должно плакать; заводить разговоры, когда от благоговения надлежало бы в мол­чании пасть на землю. Не возмущайтесь, братие мои, таковым бесчинством: оно попущается Господом для нашего испытания! Ибо Он мог бы тотчас послать на таковых гром и молнию. Самые силы небесные, в хра­ме находящиеся, не замедлили бы стать за честь своего Владыки, и обра­тили бы в прах безумных презрителей дома Божия; но милосердие Божие терпит их, давая время на покаяние, а с другой стороны испытывая сим нашу веру и терпение в молитве. Посему, говорю, не смущайтесь много сим несчастным примером; но тем паче не увлекайтесь им к по­дражанию. Ибо, чему тут подражать? Кто бы ни были такие люди, чем бы ни отличались в мире, поступая таким образом, они глупее малолет­них детей. Ибо дитя, когда видит, что перед ним происходит что-либо важное и священное, стоит внимательно, устремив взоры на происходя­щее. Посему тут место не подражанию, а сожалению, ибо как не пожа­леть о таком бесчувствии и забвении не только святости места, но и вся­кого приличия? Чтобы, однако же, подобный пример не оказал какого-либо вредного действия на малолетних, кои еще не могут судить о лицах и вещах правильно; то не оставляйте внушать детям вашим, как худо по­ступают те, кои ведут себя в церкви таким образом, как это глупо, бесчестно и богопротивно, как все этим недовольны, дабы заранее поселить таким образом в них уважение к храму Божию. Ибо и сии несчастные своевольцы поступают бесчинно в храмах, по всей вероятности, потому, что с младых лет не было кому наставить их и внушить, что значит храм, и что здесь, во время совершения Таинств, сами силы небесные с нами невидимо служат. Аминь.

Слово в пяток недели 3-й Великого поста

Свет Христов просвещает всех!

Одно из самых знаменательных священнодействий в великопост­ной литургии то, когда среди чтения из Ветхого Завета паримий вдруг разверзаются царские врата, является среди их священнодействующий со свещею и кадильницею в руке и, знаменуя ими предстоящих во об­раз креста, возглашает: «свет Христов просвещает всех!» Неудивитель­но, если при этом всяк из предстоящих преклоняет главу свою до зем­ли: ибо разверстие царских врат образует собою отверстие самих небес; светильник и кадильница знаменуют полноту даров Духа Святаго; а появление священнодействующего есть яко явление Ангела с неба. Кто будет столько надменен, чтобы не преклониться пред сими знамениями благодати Божией?

Но не одного простого преклонения глав или повержения себя пред светом Христовым долу, ищет при сем от нас Святая Церковь. Нет, в ду­ховном смысле она хочет противного — восклонения наших глав пред сим светом, открытия пред ним всего существа нашего, дабы таким образом мы, от ног до главы, озарились сим Божественным светом, наполнились им всецело, и через то сами сделались светоносными, каковыми и были первенствующие христиане, о коих апостол Павел пишет, что они яко «же светила в мире» (Флп. 2; 15).

Чтобы войти лучше в намерение при сем Святой Церкви, рассмот­рим силу и значение слов, произносимых священнодействующим.

«Свет Христов просвещает всех!»

Сими словами предполагается, во-первых, недостаток во всех нас света истинного. Ибо если бы мы были светлы сами по себе, то не было бы нужды просвещать нас. И действительно, человек, не озаренный Еван­гелием, есть тьма, и тьма глубокая, как учит святой Павел. Не вдруг со­гласятся с сим те, кои озарены светом наук и называются людьми просве­щенными. Но это потому, что сии люди, занявшись науками, по надежде на мерцание, ими проливаемое, редко и мало обращают внимание на внут­ренность своего духа и сердца, и не видят, что там, в каком мраке находится их душа и совесть. Если же, впрочем, кто из них вникает хорошо в свойство своих познаний, а с другой стороны углубляется со вниманием в истинные потребности души своей, то скоро начинает видеть, что све­та, заимствованного от наук, как бы он велик ни был, далеко недостаточ­но для их удовлетворения; что в отношении к некоторым самым важным предметам, без познания коих человек, можно сказать, есть нечеловек, они столь же несведущи, как и последний простолюдин, а потому наряду с ним имеют нужду в озарении свыше. «Свет Христов просвещает всех!»

Сими словами, во-вторых, предполагается полнота и преизбыток для всех света Христова. И действительно, в нем нет недостатка ни для кого. Он просвещает и самых мудрых, открывая им тайны Царствия Божия, коих никакой ум сам собой открыть не мог, и самых буиих, от­верзая им, вместо стихийного ума, очеса сердца, коими они видят ута­енное от премудрых и разумных века сего. Просвещает и самых бога­тых, научая не превозноситься ради тленных благ, богатеть не в себя, а в Бога, и сокрывать сокровище там, идеже ни тля тлит, ни татие подка­пывают и крадут; и самых бедных, показуя им внутри их самих богат­ство, коего не стоит весь мир, уча быть нищими не одним телом, но и духом, да стяжут Царствие. Просвещает и самого первого властелина, приводя на память, что над ним есть Владыка, Который потребует стро­гого отчета в каждой слезе, от него пролитой; и самого последнего раба, утешая его тем, что внутренней свободы духа и совести никто у него отнять не может, что человек добродетельный в самых узах выше всех счастливцев мира и ближе к Спасителю, Который, будучи Сыном Бо-жиим, нас ради принял зрак не царя, а раба и служителя всем; просве­щает старцев, открывая перед ними жизнь нестареющую, призывая от земного странствия туда, где успокоение от всех трудов. Просвещает юношей, располагая к борьбе со страстьми и похотьми; просвещает са­мых младенцев, отверзая им уста на хваление Господа.

«Свет Христов просвещает всех!»

Произнося слова сии устами служителя своего, Святая Церковь как бы говорит: может быть, некоторые жребием ли рождения или обстоя­тельствами жизни, будучи удалены от света наук и мудрости земной, окаявают свое мнимо-несчастное положение, и думают, что они, находясь с одним природным смыслом, не могут, подобно людям просвещенным, достигнуть цели бытия своего, и должны навсегда оставаться позади их не только во времени, но и в вечности. Да не унывают таковые напрасно, и да не теряют мужества! Тот, Кто в мире чувственном повесил на небе солнце и луну, — да освещают равно всех, — Тот не забыл и в мире духов­ном разлить свет для озарения всех и каждого, без исключения. Посещай церковь, слушай Евангелие — Пророков и Апостолов; и кто бы ты ни был: земледелец или воин, дитя или старец, слуга или поденщик — узнаешь все, что нужно человеку знать для своего спасения, то есть для того, что­бы явиться в вечности, куда мы все должны идти, способным к своему великому предназначению.

«Свет Христов просвещает всех!»

Может быть, некоторые, — как бы так еще говорит Церковь, — напол­нившись сиянием от светильника наук и мудрости земной, воображают, что им уже не нужно никакого просвещения, что они знают все, что нуж­но, и могут спокойно оставаться со своим запасом познаний. Да выйдут таковые из своего опасного предубеждения! Доколе они не изучили Еван­гелия и Креста Христова, не уразумели, как должно, что вещают о чело­веке пророки и апостолы; дотоле, они не знают самого необходимого. Только во свете Христовом можно видеть Бога, себя и мир в истинном их виде; только по указанию откровения небесного можно найти стезю, ве­дущую в живот вечный.

«Свет Христов просвещает всех!»

Посему, — как бы так говорила Церковь, — всем и каждому должно ходить во свете и творить дела света. Бедный язычник может сказать еще, что он не знал, как ему вести себя в сем мире, ибо не имел в руках Еван­гелия: христианин — безответен! Свет Христов озарял для него все, пока­зывал ему и его собственную бедность, и богатство к нему милости Бо­жией, и прошедшее наше состояние в раю, и будущее состояние в Цар­ствии Небесном, и путь узкий, ведущий в живот вечный, и путь широкий, вводящий в пагубу, и силу Креста Христова, и необходимость крестоношения собственного. Все освещено, раскрыто, указано всем и навсегда! Посему и должно всем ходить во свете, избегать дел тьмы, не предавать­ся сну и беспечности.

Таков, братие мои, смысл священных слов: «свет Христов просвеща­ет всех! Церковь повторяет их, и в научение, и в предостережение наше.

Наше дело, после сего осмотреться и узнать, каким светом водимся мы в жизни — Христовым, или каким-либо другим? Какой бы ни был свет сей, но если он не Христов, то в отношении к вечному спасению нашему все равно, что тьма и даже еще иногда хуже тьмы. Ибо застигнутый тьмой человек, по крайней мере, или останавливается, или идет тихо и ощу­пью, и старается, если можно, выйти на свет. А при сиянии ложного све­та человек бывает спокоен, идет, не останавливаясь, позволяет себе вся­кого рода движения, смело переменяет пути и направления; и поелику водится ложным светом, как пловец на море, то или подвергается неми­нуемым опасностям, или заходит туда, откуда нет возврата. Не сие ли самое случается со многими умниками, кои, в надежде на мудрость мир­скую, пренебрегают светом Христовым? Куда обыкновенно приходят они, наконец, и приводят идущих за ними? Приходят и приводят в такую без­дну нечестия и разврата, на которую один взгляд исполняет трепетом серд­це, не потерявшее чувств человеческих.

Блюдитесь, братие мои, сего ложного света, который в наши времена особенно начал ослеплять собою очи у многих. Памятуйте твердо, что един Христос есть истинный Свет наш, просвещающий всякого челове­ка, грядущего в мир и исходящего из мира; и если встретите какого-либо наставника, то первее всего старайтесь узнать, какого он света есть. Если не Христова, то, кто бы он ни был, заграждайте от него слух и сердце ваше. Ибо, как в мире чувственном солнце одно, и нет другого света, кроме его, так и в мире духовном едино истинное и животворное свети­ло — Господь и Спаситель наш, Иисус Христос, Ему же слава, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Слово в неделю Крестопоклонную

 «И призвав народы со ученики Своими, рече им: иже хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет: иже бо аще хощет душу свою спасти, погубит ю; а иже по­губит душу свою Мене ради и Евангелия, той спа­сет ю: кая бо польза человеку, аще приобрящет мир весь, и отщетит душу свою?» (Мк. 8; 34-36).

Возвещая вам, братие мои, слово Божие, мы всегда находили в вас благоговейное внимание к нему, так что, к утешению нашему, и нам мож­но сказать со апостолом, что вы принимали возвещаемое вам не «аки сло­во человеческо, но, якоже есть воистинну, слово Божие» (1 Фес. 2; 13). При всем том мы почитаем за долг нынешнее собеседование наше начать приглашением усугубить ваше внимание, очистить и воскрылить мысль, отверсть и расширить уста сердца. Так поступаем мы не потому, чтобы предполагали сказать вам от себя самих что-либо особенно важное и до­рожили собственными словами нашими, а потому, что в нынешнем Еван­гелии, которое мы будем излагать, содержится поучение чрезвычайно нужное и важное для каждого.

В самом деле, братие, хотя слова Господа и Спасителя нашего «все дух суть и живот суть» (Ин. 6; 63), все суть «ей и… аминь» (2 Кор. 1; 20); но и Он Сам не о всем говорил одинаково: когда хотел внушить что-либо осо­бенно важное, то возвышал голос, говоря: «аминь, аминь, глаголю вам» (Ин. 10; 1), или присовокуплял в заключение сказанного: «имеяй уши слышати да слышит»! (Мф. 13; 9).

Нынешняя беседа Господа такова, что ее надобно слышать, если бы то было возможно, и не имеющим ушей. Посему и предложена она осо­бенным образом: «призвав», — как говорит евангелист, — «народы со ученики Своими». То есть иное, говорил по временам Спаситель ученикам Своим, сообразно их особому предназначению, а иное — народу, соответственно его нуждам; всегда почти притом говорил Он, вызванный желанием слу­шателей: а ныне Он говорит ко всем, говорит Сам, говорит, призвав к слышанию «народы со ученики». Так поступил Он, без сомнения, не почему другому, а потому, что беседа имела быть особенной, чрезвычайно нужной и важной для всех.

Итак придите все: малые и великие, просвещенные и простые, знат­ные и худородные, приидите выслушать то, что речет нам Господь и Спа­ситель наш.

 «Призвав народы соученики Своими, рече им: иже хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет».

Видите ли важность проповеди Христовой? Дело идет не о малом чем-либо, а обо всем. Кто из нас не захочет идти за своим Спасителем и Господом? В этом состоит самая вера наша, что мы все идем за Ним, как за источником истины и самою истиной; в этом состоит вся нравствен­ность наша, что мы идем за Ним, как за наставником в добродетели, как за образцом в святости и самой святостью; в этом состоит все упование наше, что мы идем за Ним, как за Избавителем от всех зол, как за Винов­ником жизни вечной и самой жизнью. От веры во Христа, от последования за Ним, мы ожидаем всего. Посему для каждого из нас крайне нужно знать, что требует это самое последование и в чем состоит оно; кто дей­ствительно идет за Христом и, следовательно, дойдет до цели, и кто не идет за Ним, хотя и думает и, следовательно, никогда не достигнет пред­намеренного конца? И се, Спаситель Сам хочет сказать нам о всем этом, хочет указать каждому, что значит идти за Ним. Можно ли после сего быть равнодушным к такой проповеди?

Итак, еще повторим: для кого дорого спасение своей души, кто хочет на самом деле быть христианином, тот обрати все внимание на слова Спасителя. Если условие спасения, Им Самим предложенное, выполня­ется в тебе, то ты на добром пути: ты безопасен, блажен, хотя бы был последним отребием мира. А если ты не подходишь под сие правило, если небесная мера не по тебе, то, кто бы ты ни был, и что бы ни значил в мире, между людьми, ты в крайней опасности; и если останешься тем, что теперь, то непременно погибнешь на веки.

Дабы облегчить для каждого занятие сим столь важным делом, рас­смотрим, братие мои, со всем прилежанием каждое слово Спасителя, как бы от него зависели (как и действительно зависят) наша жизнь и наше спасение.

 «Иже хощет по Мне ити, да отвержется себе, и возмет крест свой, и по Мне грядет».

В словах сих предлагаются три условия, кои надобно выполнить тому, кто хочет быть не своим, а Господним. Надобно, во-первых, отвергнуться себя; надобно, во-вторых, взять крест свой; надобно, наконец, после­довать за Господом. Вот лествица к небесам: другой нет и быть не может. Вот и главные ступени сей лествицы; других нет и быть не может! Рас­смотрим каждую ступень порознь.

 «Иже хощет по Мне ити, да отвержется себе»! Самоотвержение есть условие, крайне неприятное для нашего самолюбия, но, как показывает опыт, необходимое во всех делах важных. В самом деле, начинают ли учиться чему-либо — отвергаются своего ума, слушают и верят, что ска­жет учитель. Идут ли на сражение с неприятелем — отвергаются своей воли и подчиняют себя распоряжениям военачальника. Хотят ли выле­читься от какой-либо тяжкой и опасной болезни — во всем полагаются на искусство врача и отдают себя в его руки. Так поступают обыкновенно и в земных делах. Удивительно ли после сего, что с самоотвержения начи­нается и дело нашего спасения, или, что то же, последование за Христом.

Но в чем должно состоять оно и до чего простираться? И в обыкно­венных делах самоотвержение простирается очень далеко. Воин, напри­мер, простирает и должен простирать его до того, что он, по одному сло­ву, не только общего и главного вождя, но и ближайшего своего малого начальника, готов идти на явную смерть. Будем ли после сего удивлять­ся, если самоотвержение христианское прострется до смерти?

И оно простирается досюда. Да, братие, мы не сказали бы вам прав­ды, если бы сказали, что отвержение себя, которого требует Господь наш от последователей Своих, ограничивается отвержением некоторых токмо худых мыслей, желаний или поступков; нет, оно состоит в отвер­жении всего ума плотского, всей воли невозрожденной, и это не в изве­стных только случаях, не на известное только время, а везде и всегда, на всю жизнь. Притом, это всецелое и всегдашнее отвержение себя дол­жно в христианине простираться до возненавидения себя, как прямо и ясно написано о том в Евангелии: «аще кто грядет ко Мне, и не вознена­видит… душу свою, не может Мой быти ученик» (Лк. 14; 26). Как, по-видимому, ни строго требование сие, но оно столь же естественно, как и необходимо в настоящем состоянии нашем. Ибо в грешнике, каковы все мы, не много такого, что можно любить, и крайне много, за что должно ему себя ненавидеть. С другой стороны, что ненавидим, того легко и самоотвергаться; трудно оставлять и презирать только то, что любишь. Посему последователь Христов, для успеха в отвержении себя, сам должен стараться возненавидеть себя: ибо возненавидев, он уже не может не отвергаться себя.

Но как возненавидеть себя, когда каждый, по природе, любит себя? Как возненавидеть? А как ненавидит себя преступник, в коем пробуди­лась совесть, и сам себе желает казни? Как ненавидит себя больной, страж­дущий какою-либо ужасной болезнью, и призывает смерть? Как нена­видит себя человек, просто соскучившийся жизнью, и не желает смот­реть на свет Божий? Во всех сих случаях наша ненависть простирается далее всех пределов; а когда нужно отвергнуться самих себя, дабы идти за Господом к вечной жизни, тут мы будем недоумевать и спрашивать: как возненавидеть себя? Познанием самих себя. Когда бы ты увидел, что на плечах твоих грязное, разодранное, смрадное рубище, тотчас сбросил бы его с себя, и никогда бы не воротился за ним, чтобы надеть его. Узнай же, через внимание к себе, что твоя настоящая чувственная жизнь есть такое именно рубище, — и ты возненавидишь свою чувственность и от­вергнешь себя. Равно, если бы ты увидел, что у тебя в самой любимой комнате твоей, где ты почиваешь, завелись змеи, то немедленно убежал бы из этой комнаты и предпочел ей чистую хижину; познай же, что в душе твоей живут и непрестанно плодятся злые пожелания, — и ты возне­навидишь свое сердце и не захочешь иметь его. Равным образом, когда бы ты узнал, что ты заразился смертельной болезнью, то, в таком случае ты рад бы бросить себя и навсегда уйти от себя, если б то было можно, на край света; познай же, что ты заражен смертоносным ядом греха, что сей яд непременно причиняет смерть вечную, — и ты готов будешь не только разлюбить, но и возненавидеть себя, и таким образом исполнить во всей точности требование Небесного Врача, чтобы всецело отвергнуться себя, ради последования за Ним.

Но как бы то ни было, возлюбленный собрат, только без отвержения себя нельзя сделать в последовании за Господом ни единого верного шага. Ибо рассуди сам: как бы ты решился оставить свой путь и следовать за Господом, если бы ты не разлюбил своего пути, не убедился, что ты сам не можешь быть своим руководителем, другими словами: не отвергнулся самого себя? Следуют за другими тогда, когда не полагаются на самих себя; не полагаются на самих себя тогда, когда убедились в своих недо­статках, в своей худости. Другое дело, если бы Господь повел тебя за Собою тем же путем, каким следовал ты сам, но Он будет вести тебя путем новым, нередко совершенно противным твоему прежнему пути, потребует от тебя именно того, что не по твоему прежнему образу мыс­лей и чувств, не по твоему греховному нраву и жизни. Как же ты будешь выполнять требуемое, не оставив прежнего образа мыслей, чувств и же­ланий? Как, не отвергнувшись своего ума, ты будешь принимать тайны веры, кои превыше ума и противны его мудрованиям? Как, не отвергнув­шись своего самолюбия, ты будешь почитать себя первым из грешников и любить своих врагов? Как, не отвергнувшись своей плоти и крови, ты будешь распинать свою плоть с ее страстями и похотями? — Как, не воз­ненавидев своей души, ты будешь стараться погубить ее? — Явная несов­местимость! Оттого, что и бывает с теми, кои, не отвергнувшись себя, думают идти за Господом? Они только думают идти за Ним, а в самом деле идут не за Ним, а за самими собою: кто за своим умом и познания­ми, кто за своим сердцем и даже страстями, кто за обычаями века сего и примерами других. Иначе и быть не может; потому что, иже хочет идти за Господом, тот, по слову Его, прежде всего «да отвержется себе»: это первое необходимое условие, первая ступень в лествице к небесам!

Второе требование и вторая ступень: «да возмет крест свой»! Крест есть орудие казни; он необходим, когда есть преступник, коего казнить должно: кто же этот преступник? Мы сами: наш плотский человек, наша злая воля, наше преступное самолюбие, все ветхое падшее существо наше. Отвергаясь его, мы много делаем, но далеко не все. Отвергнутый ветхий человек наш не будет лежать в бездействии, как лежит ветхое, сброшенное с плеч рубище: нет, это лютый зверь, который, отвергнутый и даже пораженный, возобновляет нападения и становится тем разъя­реннее и опаснее, чем более его поражают. Тут одно из двух: надобно умертвить отвергнутого, или самому пасть под его ударами. Чем же бу­дем умерщвлять врага нашего, то есть нашу плоть и кровь, наше само­любие и страсти, наше плотоугодие и гордость? Собственным разумом? Он сам, доколе не возродится свыше, «кичит» (1 Кор. 8; 1), вземлется на разум Божий, и потому имеет нужду в умерщвлении. Собственною во­лею? Но она так слаба на добро, что «хотети», как выражается апостол, — «прилежит» ей, «а еже содеяти доброе, не» обретает (Рим. 7; 18). И как она возложит руки на свое собственное самолюбие? Нужно орудие само­умерщвления внешнее, твердое, могущественное; посему-то и повеле­вается, отвергнувшись себя, взять крест. То есть что сделать? Полюбить, избрать, усвоить себе все, что умерщвляет в нас наше самолюбие и злую волю, нашу чувственность и страсти. Посему крест, например, есть бед­ность и недостатки; крест — бесчестие и клевета; крест — болезни и сла­бости; крест — худая женитьба и худое соседство; крест — бездетство и многосемейность; крест — потеря сродственников и друзей; крест — все несчастные случаи. Сей-то крест, эту совокупность огорчений, досад, лишений, искушений, бедствий, должен взять, то есть избрать и усвоить себе, тот, кто хочет быть истинным последователем Христовым. Надоб­но взять не так, как преступник берет орудие казни: с отвращением, до­садою, по необходимости; нет, надобно взять добровольно, с усердием, в повиновении благой воле Божией, по любви к своему спасению, в твер­дом убеждении в его пользе и необходимости; надобно взять сей крест, как больной берет самое горькое и противное лекарство, ожидая от него возвращения себе здоровья и силы. Только когда крест берется таким образом, он составляет врачевство, есть признак последователя Христо­ва, есть символ и знамение христианства. Без такого взятия — доброволь­ного, разумного, в духе веры и любви, — крест есть тягость подавля­ющая, умерщвляющая, но не воскрешающая. Ибо надобно знать, бра­тие, что крест, как совокупность лишений, неизбежен человеку на земле; от него нельзя уйти никому; его надобно несть всякому, и не следуя за Христом, подобно, как его нес вместе со Христом разбойник, его хулив­ший. Но такой крест, не взятый, а возложенный необходимостью, не спа­сает, а только убивает и мучит бесплодно.

Заметим еще и то, что Спаситель велит последователю Своему взять крест «свой» — тот, который принадлежит именно ему, назначен свыше для него. Это нужно заметить для того, что злая воля своенравна во всем, даже в выборе креста, на коем ей должно быть распятой. Не хотят взять тот, который дан Богом, а хотят иметь самодельный, в таком, а не другом виде, состоящий из таких, а не других скорбей и лишений. Так, напри­мер, такому-то человеку видимо суждено страдать и очищаться подвига­ми жизни семейной и общественной, а он ищет для себя крестов жизни отшельнической. До каких затруднений, опасностей не доводит людей такой произвол и самонравие, по-видимому, не предосудительные, а в самом деле вредоносные! А главная опасность та, что таким образом дают место своему произволу, когда он-то первый и должен подлежать отвер­жению и смерти на кресте. Нет, возлюбленная о Христе душа, если ты действительно отверглась, как должно, самой себя и решилась идти за Господом своим на Голгофу; то ты уже не будешь разбирать крестов, престанешь вымышлять их по-своему, а возьмешь тот, который давно готов для тебя. Да, он давно готов! Ибо так как крест есть необходимость для каждого: то Промысл Божий располагает нашей жизнью так, что для каждого есть свой крест, своя доля скорбей, искушений, болезней. Сей-то крест есть самый действительный и животворящий; ибо он устроен не че­ловеком, а Самим Богом. Посему, кто решился идти за Господом и для того взять крест, должен найти именно свой крест, а не брать чуждого, се­бе не принадлежащего, дабы за свое своеволие не пасть под его тяжестью.

Но ужели в сем случае нет никакого места произволу, свободным самолишениям и жертвам? Есть, весьма есть! Только прежде всего на­добно решиться переносить лишения и скорби, посылаемые от Бога, те, кои неизбежны по самому нашему положению в мире и обществе; а по­том уже, если достанет усердия и откроется случай и нужда, решаться на жертвы произвольные. Но и в сем случае необходимо правило — брать крест опять не чуждый, а свой, то есть сообразный со своим состоянием, своими силами, с христианским смирением и самоотвержением. И осо­бенно с самоотвержением, чтобы, думая иметь второй и сугубый плод, так сказать, в лучшем виде, не потерять первого и, взяв крест, не взять в нем тайно и неприметно самого себя.

Таков, братие мои, смысл второго требования от последователя Хри­стова, и се свойство второй ступени в лествице к небесам!

Третье требование и третья ступень есть шествие с крестом за Гос­подом: «и возмет крест свой, и по Мне грядет!

Грядет». Жизнь наша есть путь непрерывный: можно остановиться на нем своей деятельностью, но нельзя остановить течения вещей, раз­вития или упадка собственных сил и жизни. Все это, не останавливаясь, идет неудержимо. Тем паче жизнь духовная, христианская, есть путь не­престанный, всегдашнее хождение во свете заповедей Божиих, где нельзя остановиться без того, чтобы в то же время не остаться позади.

Посему-то Спаситель повелевает последователю Своему, взяв крест, не стоять в раздумьи, не смотреть по сторонам, а идти, не останавлива­ясь: то есть что делать? Во-первых, всегда помнить, откуда, из какой тьмы и пагубы он изведен благодатию Божиею: куда, к какому свету, чистоте и совершенству ему должно стремиться, что у него и для чего за плечами, то есть не свирели и тимпаны, не розы и лилии, а крест: а по­мня все это, непрестанно устремляться в передняя, переходя путем уз­ким от веры в веру, от добродетели к добродетели, от одного опыта самоумерщвления к другому, не удовлетворяясь никакой внешней благо­видностью своего поведения, а простираясь до истинной чистоты наме­рений, до совершенной богоугодности действий, до полного умерщвле­ния в себе греха и самолюбия. Так поступал апостол Павел, который и после того, как был уже на третьем небе, почитал себя еще «не у…до­стигши» (Флп. 3; 13) и, нося «язвы Господа Иисуса на теле» (Гал. 6; 17), совсем будучи распят миру, все еще продолжал по вся дни умерщвлять тело свое, «да не како», говорит, «иным проповедуя, сам неключим буду» (1 Кор. 9; 27). Противно сему поступают те, кои, по надежде на окружа­ющие их лишения и горести, думают, что они через то совершенно безо­пасны от искушений и соблазнов, потому оставляют духовное бодрст­вование и предаются бездействию. Оттого-то именно бывает, что иные, как выражается сей же апостол, «наченше духом», скончавают плотью (Гал. 3; 3). Блюдись сего, последователь Христов!

Чрезвычайно важно еще притом, чтобы, взяв крест, идти не за кем-либо другим, а именно за своим Спасителем: «по Мне грядет». Увы, братие мои, можно нести крест и идти — не во след Спасителя, а в след того же мнимоотвергнутого греховного своего человека! Можно страдать и тер­петь, и в то же время погублять мзду и страданий и терпения! Это быва­ет, когда мы, среди нашего крестоношения, руководствуемся не верою в Господа и Его примером, не правилами Евангелия, а своим воображени­ем и чувствами, или худо понятыми примерами других. В таком случае обыкновенно впадают в крайности; устремляются к тому, что, хотя само в себе хорошо, но нам не свойственно; и не исполняют того, что кажется не так высоко, но для нас необходимо. Чтобы избегнуть сего, крестонос­цу надобно непрестанно иметь пред очами жизнь Господа своего и, по возможности, подражать ей. Кто будет поступать таким образом, тот не увлечется, например, той неправильной мыслью, якобы для самоотвер­жения христианского нужно человеку бросить все житейские связи и бе­жать в пустыню. Спаситель, напротив, для великого крестоношения Свое­го изшел из пустыни; около четырех лет провел между людьми всякого рода, странствуя по градам и весям. Памятуя сие, каждый может спокой­но оставаться в своем звании и при своих обыкновенных делах; только, пребывая и живя, как член общества, не должен забывать, что он есть крестоносец Христов, и что вследствие сего и ему предлежит своя доля скорбей и напастей, — если не отвне, то от собственного сердца и стра­стей, доколе они не будут умерщвлены на кресте. Кто будет идти со своим крестом во след Спасителя своего, тот избегнет и той искусительной мысли, что для крестоносца Христова вовсе непозволительно участво­вать в невинных радостях жизни, в удовольствиях семейных, пользоваться дружбой, уважением сограждан, и прочим. Нет, Господь Сам не отвергал знаков любви к Себе, разделял общую радость на браке в Кане Галилей­ской, похвалил жену, помазавшую ноги Ему миром; был даже на Фаворе и блистал славой небесной: только и на самом Фаворе не забывал креста Своего, беседуя, с Моисеем и Илиею о исходе Своем, «его же хотяше скончати во Иерусалиме» (Лк. 9; 31), то есть, о Своей крестной смерти. Нако­нец, Он ли не имел мужества нести Свой Крест до конца? И, однако же, не пререк, когда распинатели возложили Крест Его на Симона Киринейского. Тем паче нам, слабым и непостоянным, кто бы мы ни были, не подобает уклоняться, когда Промысл посылает кого-либо для облегче­ния нашего креста, дабы в противном случае не попасть, за свое самонадеяние, в плен последнему врагу — гордости духовной.

Кратко: взяв крест, должно идти путем веры и добродетели, идти непрестанно, идти за своим Спасителем, руководясь Его примером и повелениями, — идти, не озираясь вспять на прежние греховные навы­ки, не рассеивая взоров по сторонам, ограждаясь непрестанно смире­нием и молитвою.

Но куда же приводит путь сей? Где цель его, и что там?

Спаситель не открыл сего в настоящем случае прямо, потому что, когда предлагалась настоящая беседа, Его собственный путь еще про­должался. Но можно ли много недоумевать и вопрошать о том, где конец пути крестного? Когда велят идти с крестом за плечами: то явно не на брак и пиршество. Когда надобно идти с сим крестом за Господом, то нельзя не прийти, наконец, на Голгофу.

Для чего носили преступники свои кресты? Для того, чтобы быть распятыми на них. Для того же должен нести свой крест и ты христиа­нин! Смерть, смерть крестная, вот цель твоего крестоношения, твоего последования за Христом! «Иже Христовы суть», — говорит апостол, — «плоть распята со страстьми и похотъми» (Гал. 5; 24); и представляет в пример сего распятия себя самого: «имже мне мир распяся, и аз миру» (Гал. 6; 14).

Но если где, то при сей истине, все падшее существо наше возмуща­ется, все кости плотского человека нашего вопиют: «не хощем сему, да царствует над нами» (Лк. 19; 14). Что за царь, у коего вместо скипетра — крест? Что за предводитель к победе, который ведет последователей сво­их на смерть неизбежную? В самом деле, братие мои, почему так мало истинных последователей Христовых? — Именно потому, что, следуя за Христом, надобно идти на смерть своей чувственности. Отвергаться са­мих себя отчасти соглашаются, ибо не могут не видеть, что в них есть много даже такого, чего вовсе нельзя терпеть. Соглашаются даже и взять крест, то есть, переносить скорби, подвергаться лишениям, находя это, с одной стороны, неизбежным, а с другой — полезным, но быть распяту со Христом, погребену, дабы потом не иметь своего ума, своей воли, своей жизни — на это решаются только немногие, избранные; об этом вовсе не думают, сего не почитает нужным большая часть даже из так называ­емых добрых христиан.

Да будет же известно, братие мои, всем и каждому, что без сораспя-тия нашего Господу и Спасителю нашему невозможно, решительно не­возможно, участвовать нам и в Воскресении с Ним, ибо естественная жизнь наша во грехе и страстях так противоположна истинной жизни нашей в Боге, как ночь противоположна дню. Чтобы настал день и взо­шло солнце, непременно прежде должна пройти ночь; подобно сему, что­бы явилась в нас жизнь Христова, а с нею вечные радость и блаженство, прежде должна быть истреблена в нас жизнь греховная. Посему дума­ющие достигнуть спасения иным каким образом, а не через умерщвле­ние своей плоти и страстей, подобны тем людям, кои желали бы полу­чить здоровье, не исцелившись от лютой болезни. Сего не может сделать для нас Спаситель наш, ибо это значило бы предоставить Царствие Небесное греху и страстям. Посему, кто хочет последовать Ему, тот зара­нее должен решиться на умерщвление в себе всего, противного воле Бо­жией, и следовательно, прежде всего — на умерщвление своего самолю­бия, которое составляет корень всех наших нечистот и преступлений.

Дело столь великое, хотя может начаться в нас каждое мгновение, очевидно — не может совершиться в краткое время; ему должна быть по­священа вся наша жизнь. Посему тот в жалком заблуждении, кто думает, что для вечного спасения души своей достаточно, например, провести в покаянии и молитве один какой-либо Великий пост. Нет, этот Великий и воистину душеспасительный пост должен состоять из всей нашей жиз­ни. Пасха и Воскресение после таковой четыредесятницы празднуются уже не на земле, а там — в невечернем дни Царствия Христова.

Очевидно также, что умерщвление в нас ветхого человека сопряже­но со многим принуждением себя, с лишениями и скорбями. Но что же делать? Это болезни нового рождения от духа. Как по плоти нельзя ро­диться без крови и слез, так нельзя возродиться и по духу без скорби и печали по Бозе. Спаситель никого не принуждает к сему: «иже… аще» кто «хощет»! Но мы сами, поняв надлежащим образом дело спасения нашего, мы сами должны отвергнуть широкий путь, вводящий неминуемо в па­губу, и возлюбить путь узкий, который один вводит в живот. Ибо что пользы, если мы, уклонившись от ига Христова, и избегнем скорбей вре­менных, но подвергнемся через то, подобно богачу Евангельскому, муче­нию вечному? Но избегнем ли, уклонившись от последования Христу, даже временных скорбей? Увы, мир, нас обольщающий, имеет не одни розы, а и множество вместе с ними тернов: первые цветут кратко, а по­следние — всегда на древе. Какая неизмеримая толпа миролюбцев! Но мно­го ли довольных своей участью? Все стонут и воздыхают. Посему, если уж неизбежно страдание, то лучше терпеть и страдать для Христа и со Христом, нежели для мира и с миром. В первом случае временными стра­даниями искупается вечное блаженство; а в последнем — временные стра­дания послужат залогом и предначатием вечных мук.

Уразумеем же тайну Креста Христова и нашего. Познаем необходи­мость обоих крестов; познав, возлюбим тот и другой любовью неразрыв­ной; возлюбив, будем нести свой крест, по следам Спасителя нашего, распиная на нем ветхого человека нашего, тлеющего в похотех прелест­ных. Сделаем все сие, братие мои; ибо се есть живот вечный! Другого пути к животу и Царствию для нас нет и быть не может! Аминь.

Слово на память Алексея человека Божия

Святой апостол Павел, беседуя с Коринфянами о будущем воскре­сении мертвых, заметил, что как «звезда… от звезды разнствует во славе» (1 Кор. 15; 41), так будет в день Воскресения и с телесами Праведников: то есть все, они заблистают светом небесным; но свет сей будет не одина­ков: в одних сильнее, в других слабее. Таковое разнообразие в блажен­ном просветлении праведных на небе произойдет, без сомнения, не от чего другого, как от внутреннего разнообразия их душевных качеств и степени богоподобия, достигнутой им на земле.

Как бы в некое предварение и залог сего, служит теперь разнообра­зие тех особенных проименований, коими Святая Церковь отличает мно­гих из угодников Божиих. Так, иной на языке Церкви называется велико­мучеником и многострадальным; другой — прозорливым, третий — пост­ником, тот милостивым, сей молчаливым, иной столпником, другой начертанным, иной вселенским учителем. Все сии и подобные проименования, очевидно, не праздные имена, а выражают собою отличитель­ный характер святых угодников и служат предвестием и залогом той осо­бенной славы и того величия, коим каждый из них украсится во Царст­вии Отца Небесного.

Празднуемый нами, угодник Божий Алексий также отличается осо­бым названием человека Божия. И все праведники суть человеки Бо­жий; подобно как грешники — человеки не Божий, а сыны, как называет их Сам Спаситель, диавола; но святой Алексий именуется человеком Божиим в особенном некоем значении: как бы это название принадлежа­ло ему преимущественно перед всеми другими.

От кого наречен святой Алексий сим высоким именем? Если бы его нарек так и глас человеческий, подобно как святой Иоанн еще при жизни его наречен был Златоустом за сладость бесед своих, то и тогда это назва­ние составило бы для него великую похвалу; ибо это значило бы, что все, видевшие его, признавали в нем человека Божия в высшей степени. Но Алексий наречен так не от человек и человеком, а свыше, от Самого Бога, ибо в то время, когда праведник скончавал течение свое и приближался к исходу от сей жизни, недоведомый глас в церкви, во время богослуже­ния возгласил: грядите зреть человека Божия!

Поелику же на небе нет имен праздных или преувеличенных; и что нарекается с неба, то нарекается по строгому соответствию названия с тем, что называется, то в имени человека Божия, данном таким образом святому Алексию, содержится, братие мои, и величайшая похвала для него, и обильное назидание для нас.

Итак, вникнем в жизнь человека Божия и посмотрим, чем заслужил он наименование столь великое и поучительное.

Обозревая жизнь святого угодника, тотчас видишь, что она вся ис­полнена пламенной любви к Богу, соединенной с самоотвержением са­мым высоким и всецелым. Нет почти ни одной возможной для человека жертвы, которой бы он не принес в дар Богу. Алексий был единственным наследником великих и разнообразных стяжаний своих родителей, но, отвергнув все сии богатства, соделался на всю жизнь нищим Христа ради. Алексию, по самому происхождению его от славного и высокого рода, предлежал путь почестей и отличий, благоволение монарха и близость ко двору его; он, презрев всякую славу и честь, смирил себя, подобно Спасителю, «зрак раба приим» (Флп. 2; 7). Алексий цвел красотой и избыт­ком сил телесных, но в самой юности еще увядил постом и трудами плоть свою до того, что самые родители не могли узнать его и до самой кончи­ны содержали его в доме своем, как чуждого странника. С ним сочетана была браком благороднейшая и лучшая из невест римских; и, дева до брака, осталась девой до конца своей жизни, не зрев супруга своего на ложе брачном; ибо уязвленный другой, высшей любовью, Алексий в са­мую ночь брачную сокрылся навсегда из-под крова родительского. Каза­лось, окончен весь ряд жертв — все отдано Богу; и отдаленная пустыня, в которую уклонился юный подвижник, сохранит навсегда в себе всю ветвь райскую. Нет, она только возрастит и укрепит ее для новых плодов, то есть для новых жертв и подвигов.

Но что же можно сделать более? Разве претерпеть мученическую смерть за Христа? Но время гонений за веру уже прошло: венца мучени­ческого уже нет. Нет рукотворенного, кровавого; но есть нерукотворенный, бескровный; и он должен украсить главу подвижника. Каким обра­зом? Внемлите и возблагоговейте!

Пустыня, ограждавшая Алексия от всего мира, начинает терять без­молвие от славы его подвигов: он видит вокруг себя непрестанно людей, ищущих его молитв и благословения; видит — и спешит бежать от похвал и чести, его преследующих, в другое отдаленное место, где бы никто не знал его, кроме Бога и Ангела Хранителя. И что же? Море, коему он для сего вверяет себя, внезапно воздымается бурею, и, — так устроившу Про­мыслу, — износит корабль его пред врата града отеческого!..

Другой со взором, менее очищенным и не так способным проникать в глубину путей Божиих, увидел бы в сем простой случай и снова начал бы искать удаления от того места, где сосредоточены все искушения для сердца. Но для человека Божия нет случая: он познает в сем событии волю Божию о себе; и что же предпринимает? Искомую пустыню умыш­ляет найти для себя в самом доме отеческом: является пред него в виде странника, испрашивает себе у родителей, во имя давно потерянного сына их, малого угла в дому; и, — самозаключенный, — проводит в нем семнад­цать лет в подвигах поста и молитвы! Собственные слуги его, по науче­нию духа злобы, обливают его иногда нечистотами; он терпит! Ежеднев­но видит мать и отца, скорбящих о потере сына, — и терпит! Слышит во­пли супруги, оплакивающей свое вдовство безвременное, — и терпит! Когда все беседуют о нем, он за всех беседует с единым Богом. Судите, чего стоили для сердца человеческого сии семнадцать лет, проведенных таким образом! И вот, тот безкровный венец мученический, коим сужде­но было свыше укреситься человеку Божию!..

Перестанем же, братие мои, ссылаться на невозможность с нашей бренной плотью побеждать приверженность к вещам земным. Ибо, вот, с сей самой плотью оставлены ради Христа все блага мира, прерваны все узы плоти, побеждена природа со всеми ее не только нечистыми, но и самыми невинными требованиями!

Предложить ли, однако же, сей пример для подражания всем и каж­дому? Нет, это было бы не по духу самого Евангелия. Не все могут быть Авраамами, чтобы принести в жертву Исаака; не все — Алексиями, чтоб из-под венца брачного устремиться прямо за венцом мученическим. «Могий вместити, да вместит»! (Мф. 19; 12). Но не имея способности подражать некоторым подвигам святых человеков Божиих, во всей их полноте и, можно сказать, беспредельности, мы должны приближаться к ним, поколику для нас возможно; в их любви к Богу и презрении благ мирских. Хочешь ли в настоящем случае видеть, в чем можно и нам подражать человеку Божию? Внемли: тебя Бог благословил богатством и стяжания­ми, — от предков ли доставшимися или тобою самим приобретенными, — пользуйся ими, но не употребляй во зло — свое и других; соделай блага земные средствами к приобретению благ небесных; яви собою в малом виде то, что Бог делает в великом, то есть сделайся благодетелем неиму­щих и нуждающихся; тогда и при богатстве, или лучше сказать, за само богатство твое ты будешь человеком Божиим, ибо все облагодетельство­ванные собою будут прославлять, ради тебя, Отца, иже на небесех.

Пред тобою открыт путь достоинств и почестей: иди по нему, но иди прямой и чистой стезей, не употребляя никаких недостойных средств к твоему возвышению, не жертвуя для сего совестью; и чем более будешь возвышаться над собратиями твоими, тем более смиряйся в духе твоем, пользуясь высотой своею для покрова и поддержания слабых и угнетен­ных. Яко облеченный доверием власти предержащей, говори истину, ко­торую другой не в состоянии сказать; стой за правду и тогда, кода все ее оставляют; являй всегда и везде собою пример бескорыстия и самоотвер­жения для блага общественного; с терпением переноси клевету и за­висть, — тогда ты, и при высоте твоей и достоинствах, или лучше сказать, за сию самую высоту и достоинства, честно достигнутые, праведно под­держиваемые, на добро обращаемые, будешь человеком Божиим, ибо все будут, ради тебя, прославлять имя Божие.

Ты вступил в брак, обязался узами супружества, — вкушай чистые радости семейной жизни, но не забывай, что ты в союзе не с одной твоей супругой, что ты в Крещении сочетался Христу и что душа твоя уневещена Ему, яко жениху, и тебя ожидает брачная вечеря во Царствии Его. Памятуя сие, веди себя как прилично тому, который должен быть некогда един дух с Господом. Если чада твои рождены будут не в похоти плоти, а по духу веры и воспитаны в страхе Божием; если домочадцы твои сохра­нены от пороков и разврата; если дом твой есть подобие Церкви: все в нем боится Бога, делает правду, наблюдает мир и чистоту, — то ты и в супружестве, и за супружество, человек Божий! Аминь.

Слово в среду недели 4-й Великого поста

 «Помяни мя, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем»! (Лк. 23; 42).

Святая Церковь поступает с нами, как матери поступают с младен­цами, когда учат их говорить. Матери заставляют для сего младенцев повторять за собою имена лиц и название предметов, кои всего нужнее для разговора. Так делает и Церковь. Поелику для нас грешников всего нужнее покаяние, то чтобы научить каяться во грехах наших, она застав­ляет нас в настоящие дни повторять, вслед за нею, то покаянный псалом Давидов: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей» (Пс. 50; 1); то умилительную песнь Израильтян: «На реках Вавилонских, тамо седохом и плакахом» (Пс. 136; 1); то сокрушенную молитву святого Ефрема Сири­на: Господи и Владыко живота моего; то настоящее трогательное воз­звание к Спасителю покаявшегося на кресте разбойника: «помяни мя Гос­поди, егда приидеши во Царствии» Твоем! (Лк. 23; 42).

Поелику за сии последние слова тому, кто произнес их, сказано от Самого Спасителя: «днесь со Мною будеши в раи» (Лк. 23; 43), то неудиви­тельно, что они сделались особенно драгоценными для всех грешников, и всякий раз, когда возглашаются в церкви, производят всеобщее видимое впечатление, выражающееся осенением себя крестом и прекло­нением главы. Каждый чувствует, что в сем воззвании кающегося раз­бойника содержится как бы некий ключ ко вратам рая. И подлинно, это ключ к Царствию; только для того, дабы отверзать им, что хотят, надобно не иметь только его в своих руках, а уметь действовать им, как должно. Иначе мы сами что подумали бы о Царствии Небесном, если бы для вхо­да в него стоило только произнести несколько слов? Если они отверзли рай разбойнику, то потому, что с сими малыми словами в устах, у него крайне много соединено было в сердце. Без сего и разбойник, сколько бы ни повторял их на кресте своем, не услышал бы того вожделенного отве­та, коим благоволил удостоить его Спаситель мира.

Кому же, спросите, могут они отверзть рай? Тому, во-первых, кто име­ет такую же живую и твердую веру в Господа Иисуса, какую имел разбой­ник на кресте. Посмотрите, как он верует! Верует так, как не веровали в час смерти Господа многие из ближайших учеников Его. Ибо сам Петр отвергся Его в это время трижды, и притом с клятвою. Петр отвергается, а разбойник Сего, отверженного всеми, Сего умученного, распятого вместе со злодеями, оставленного, по-видимому, Самим Отцом Его, признает не сотворшим ни единого зла, именует Господом своим и Владыкою, и при­носит Ему смиренную молитву о том, чтобы не быть забытым от Него в Его будущем Царствии!.. Что можно представить себе выше и сильнее такой веры?

Суди же после сего сам, в состоянии ли ты усвоить себе исповедание разбойника? Если чувствуешь в себе присутствие его веры; если вопреки всех мудрований лжеименного разума, который и доныне, ослепленный, продолжает видеть в Иисусе Сына не Божия, а только Марии, — ты по­стоянно видишь в Нем Христа, Божию силу и Божию премудрость; если ты готов остаться с Ним и тогда, когда бы все оставили Его; если ни Его Крест, за тебя несомый, ни твой, для Него подъемлемый, нисколько не соблазняют тебя, а еще более привязывают к Нему твою душу и сердце: то смело отверзай уста и произноси: «помяни мя, Господи, егда приидеши во Царствии» Твоем! Глас твой будет услышан, и двери рая не затворятся для твоей веры!

Кто может достойно произнести слова разбойника? Тот, кто, подоб­но ему, не только искренно сознает свои грехи, но и благодушно перено­сит их несчастные последствия. Разбойник, не смотря на свое покаяние, подвергся на земле всему, что преступник закона может потерпеть от правосудия человеческого: он умирает теперь на Кресте в ужасных му­ках. Но смотри, как терпит эти муки! Когда злополучный клеврет его предается безполезному ропоту, он смиренно проповедует, «яко по делом наю» (нас) «восприемлева». Как бы так говорил: что ты ропщешь? С нами происходит именно то, что должно: подобные нам грешники по необхо­димости должны мучиться и страдать.

Это показывает, что в нем произошла решительная перемена мыс­лей, что он почувствовал всю худость своих поступков, получил сердеч­ное омерзение ко греху и смотрит на него, как на такого врага человеку, от которого не много значит освободиться даже муками крестными. Не потому ли, может быть, он не просит у Спасителя даже облегчения своих страданий, даже мужества для перенесения их; то есть хочет испить чашу мучений до дна, дабы горечью ее очиститься от всех прежних тлетвор­ных сладостей греха? Взор его весь устремлен в одно будущее, к жизни вечной за гробом. Там хочет он начать новое бытие и новую деятель­ность, чистую и святую; и молит Иисуса о том, дабы грехи его не воспре­пятствовали ему в сем благом намерении: «помяни мя, Господи, егда приидеши во Царствии» Твоем!

То есть, покрой грехи мои пред судом правды Божией, дополни, от заслуг Твоих, чего недостанет в казни, мной претерпенной: да буду и в Царствии Твоем не отринут от лица Твоего так же, как теперь удостоен приблизиться к Тебе крестом моим! Таковы смирение, преданность и упование кающегося разбойника!

Хочешь ли убо, грешник, и ты улучить благую часть его? Улучи же прежде его чувства. Не ограничивайся слабым признанием, что ты греш­ник: кто из грешников не имеет его? Но покажи, что ты чувствуешь всю мерзость грехов твоих. Чем показать? Во-первых, тем, чтобы навсегда бросить грех; а во-вторых, благодушным терпением тех бедствий, кои, как тень за телом, всегда следуют за грехом. Подвергло ли тебя правосу­дие человеческое заслуженному наказанию? — Неси его без ропота, гово­ря, подобно разбойнику: «по делом наю восприемлева». Произошел ли от греховной жизни твоей сам собою вред и зло, например, болезнь, лише­ние имущества, бесчестие? — Терпи благодушно, говоря: по делом наю воспримлева. Истинно кающийся, почувствовав мерзость греха, не толь­ко не старается избегать наказания за него, а ищет, и нередко просит его, как милости; не находя у других, сам изобретает для себя наказание. Ко­гда и ты поставишь себя в такое расположение духа, то отверзай уста с верою и говори: «помяни мя Господи, егда приидеши во Царствии» Твоем! Глас твой услышится, и ты не будешь забыт Владыкою рая.

Кто может достойно произносить слова разбойника?

Тот, кто, подобно сему разбойнику, не только сам чувствует отвра­щение от греха, перестает грешить; но и старается привести к покаянию подобных себе грешников, особенно тех, с коими участвовал в беззако­ниях. Это — святая обязанность кающегося грешника: он должен упо­требить все, чтобы не самому только возвратиться на путь правый, но и возвратить на него тех, кои совращены им с него его страстями. Как трогательно исполняет сию-обязанность кающийся на кресте разбой­ник в отношении к распятому собрату своему! Может быть, не он со­блазнял его на грех, а сам был соблазнен им: но поелику злодеяния были общие, то он хочет разделить с ним и свое покаяние. Ни ли ты боишися Бога?- говорит он, услышав хулу его на Иисуса; «мы убо по делом наю восприемлева: Сей же ни единого зла сотвори». Не много слов, но какого самоотвержения стоило произнести их тому, кто сам раздираем был муками от креста? Посему-то кающийся разбойник не оканчивает даже своей проповеди собрату своему, а, прервав ее, слабеющими устами обращается к Спасителю с молитвой: «помяни мя Господи, егда приидеши во Царствии» Твоем! — желая уже не словами одними, а и примером своим досказать бедному собрату, что и ему надобно сделать.

Итак, кающийся грешник, если хочешь усвоить себе сию молитву, то не останавливайся на своем обращении. Ты грешил не один, и каяться должен не один. Не скрывай убо обращения своего, как делают некото­рые, пред другами и клевретами твоего беззакония: все видели, что ты грешник, пусть все увидят, что ты грешник кающийся. Как бы кто из прежних клевретов твоих, подобно распятому клеврету кающегося раз­бойника, безумно ни издевался над делом спасения, ты не должен сим огорчаться, а делать свое дело. Советуй, проси, умоляй, заклинай, но ста­райся возвратить на путь правый соучастников твоих! Ибо таким только образом ты будешь подобен благоразумному разбойнику и можешь не­постыдно говорить с ним ко Спасителю твоему: «помяни мя Господи, егда приидеши во Царствии» Твоем!

Вообще, братие мои, не должно думать, что когда мы произнесем несколько слов со вздохом — Давидовых ли, мытаря ли, разбойника ли кающегося, то уже имеем право на помилование и можем продолжать грешить безпечно, по-прежнему. Нет, это было бы заблуждение самое грубое. В таком случае сии же самые слова послужат нам в осуждение. «Ты знал и ведал, — скажут нам некогда, — как должно каяться; ибо твои же уста произносили слова покаяния Давидова, или разбойника на крес­те. Зачем же, употребляя их слова, не подражал их действиям? Для чего принимал их образ и не стяжал их духа и сердца?

Итак, умоляя вместе с разбойником Господа, чтобы Он воспомянул нас «во Царствии» Своем, позаботимся о том, чтобы было что воспомянуть о нас Господу, дабы нам, и воспомянутым, не сделалось хуже от са­мого воспоминания о нас, то есть от наших неправд и нашего нераскаяния во грехе. Аминь.

Слово в пяток недели 4-й Великого поста

 «Помяни мя, Господи, егда приидеши во Царствии» Твоем! (Лк. 23; 42).

Нет, братие мои, ни одного самого сильного и действительного врачевства, которое от злоупотребления не могло бы обратиться во вред. Даже чем сильнее и лучше лекарство, тем бывает вреднее, когда употребляют его не как должно. Трогательный пример разбойника, покаявшегося на кресте, и за свое покаяние удостоившегося слышать из уст Самого Спа­сителя: «днесь со Мною будеши в раи»! — есть одно из действительнейших врачевств духовных для кающихся грешников, к поддержанию в них на­дежды на милость Божию, к ограждению их от уныния и отчаяния. Но и сие врачевство, вместо пользы, иногда ожесточает болезнь душевную и обращается в пагубу: когда, по надежде на пример покаявшегося и спас­шегося на кресте разбойника, отлагают свое покаяние до последних ми­нут жизни. Известно, как судят в таком случае: «Разбойник, — говорят, -за несколько минут до смерти успел принести покаяние и войти в рай; тем паче нам, кои не разбойники, возможно будет раскаяться во грехах перед самой смертью, и удостоиться, подобно ему, помилования». Про­тив сего ложного умствования можно бы сказать многое, а паче всего то, что со смертью и адом, как заметил еще древний святой мудрец, нет до­говора и условий, что они не дадут нам пред кончиною нашей, может быть, и нескольких минут на покаяние: ибо многие, как показывает опыт, умирают внезапно; но мы, оставив все прочее, хотим теперь показать наипаче то, что самый пример разбойника нисколько не может служить поводом к отлаганию нашего покаяния до смерти, и что те ошибаются самым жестоким образом, кои думают видеть в сем разбойнике образец покаяния самого удобного и легкого. Да дарует Господь, чтобы слово наше о сем послужило кому-либо на пользу и воздвигло от ложной надежды хотя единого из грешников.

Итак, возлюбленный собрат, ты ищешь для себя покаяния легкого, хочешь для сего всю жизнь отдать греху и страстям, в надежде последними минутами купить, так сказать, за безценок рай Божий. Ищи же примера для сего покаяния, где угодно, только не в лице разбойника на кресте. — Как? Легкое покаяние, когда руки и ноги прободены гвоздями? Легкое покаяние, когда в списке самых варварских мучений нет большего, как быть распяту? Легкое покаяние, когда от мук крестных сам великий Подвигоположник вопиет: «Боже мой, Боже мой, вскую Мя еси оставил»! (Мф. 27; 46). Поставь себя на месте истаивающего в муках разбойника, почувствуй, если можешь, то, что он, распятый, терпит и чувствует; — и тогда воображай, если угодно, что его покаяние легко и удобно.

«Но все же, — подумает кто-либо, — рай стоил разбойнику только не­скольких часов мучения и нескольких слов». И что же бы, скажи, можно было сделать ему теперь более в его положении? Если бы он сошел со креста, тогда мы вправе были бы требовать от него дальнейших плодов покаяния, новых различных подвигов добродетели; и он, без сомнения, удивил бы нас чистотой своей жизни и самоотвержением; но теперь ос­таются у него свободны одни мысли и уста; и смотри, как он употребляет их! Правда, что из его уст исходит только несколько слов, но прислушай­тесь к сим словам: в них вся полнота веры, любви и надежды, все, что можно требовать при смерти не только от грешника, но и от самого пра­ведника. Чего стоило одно то, чтобы назвать в эту минуту Господом и Владыкою рая Того, Кто висел на Кресте?

Если бы разбойник видел Иисуса, вызывающим Лазаря из гроба, то нетрудно было бы воскликнуть подобно Фоме: Господь мой и Бог мой! (Ин. 20; 28). Если бы он зрел Его на Фаворе во славе, между Моисеем и Илиею, то легко было бы с Петром сказать: «добро… зде быти»! (Мф. 17; 4). «Ты еси Христос, Сын Бога Живаго»! (Мф. 16; 16). Если бы он слышал, по крайней мере, Его беседующим во храме, то на благодать, льющуюся из уст Его, может быть, невольно бы отвечал: «Господи, к кому идем; гла­голы живота вечнаго имаши» (Ин. 6; 68). Теперь же, что пред очами раз­бойника? Един Крест Иисусов и Его муки! Что слышит он? Отовсюду хулу и насмешки над Страждущим. Обетованный Мессия отличается от него только одним венцом терновым!.. И в сем-то Отверженном, по-ви­димому, не только людьми, но и Самим Богом, человек, разбойник узнает Искупителя всех человеков, Сына Божия!.. Какой веры требовалось, что-, бы не ослепнуть среди всеобщей тьмы, не увлечься бурным потоком об­щего мнения, вознестись над всеми соблазнами? Но разбойник возно­сится!.. Иисус и на Кресте для него то же, как если бы он видел Его на престоле славы. Подлинно, если о сотнике Капернаумском сказано, что веры, его подобной, не было в целом Израиле; то о разбойнике в настоящую минуту должно сказать, что его веры нельзя было обрести тогда в целом мире.

И сей-то пример мы берем в возглавие нашей лености в деле спасе­ния? И на сем-то кресте разбойника, на сих-то гвоздях мы думаем спо­койно опочить во грехах до самой смерти? Увы, нам ли, при нашем мало­верии, при нашем расслаблении духовном, нам ли, говорю, надеяться, что мы в час смерти возымеем ту силу веры, коей не было в час смерти Господа в некоторых из самих апостолов?

Но в разбойнике, как мы видели в прошедшем собеседовании, от­крылась на кресте не одна вера чрезвычайная; открылась во всей силе и любовь к ближним, которая заставила его, забыв собственные муки, пещись о спасении своего несчастного собрата. Многие ли способны к та­кому высокому самоотвержению? И если бы кто был к сему способен, то мы, кои хотим продолжать греховную жизнь до смерти, мы именно по тому самому всего менее будем способны. Ибо, думаешь ли, нераскаян­ный грешник, что окаменевшее во грехе сердце твое вдруг в состоянии будет источить сию святую воду любви? Увы, если бы перед сим камнем стал сам Моисей с жезлом своим; то и он сказал бы: «еда из камене сего изведем вам воду» (Чис. 20; 10). В самом деле, сколько духовные отцы ни употребляют увещаний над умирающими грешниками, но что, большею частью, видят и слышат? Видят одну сухость сердца и отчаяние; слышат один вопль болезни, или даже ропот, нисколько не похожий на глас ка­ющегося разбойника. Престанем же обольщать себя примером Голгофского разбойника, который, если правильно понять его, скорее должен устрашить нас, нежели расположить кого-либо к беспечности в деле спа­сения. Если, — так надлежит рассуждать в сем случае, — если и из двух грешников, кои были распяты и умирали вместе со Спасителем, один соделался добычею ада, то кто может в беспечности ожидать своего спа­сения? Правда, другой спасся и улучил рай; но сколько самых редких совершенств обнаружилось в душе его! Если только такое покаяние при­емлется, как сего разбойника, то хотя бы всем перед смертью был от­верст рай, в него войдут весьма немногие. Чем ожидать в себе таких чу­дес благодати, — кои, может быть, еще прежде были заслужены разбой­ником, — стократ благоразумнее и лучше заранее вступить на путь покаяния и приготовить свою душу к вечности.

К чему же, наконец, спросит кто-либо, должен служить нам при­мер спасшегося на кресте разбойника? К тому, во-первых, чтобы не соблазняться ничем в лице и учении Спасителя нашего, Который и доселе, как на Голгофе, для сынов погибели служит предметом хулы и недоумений преступных. Когда ты услышишь где-либо подобные безум­ные насмешки не только над лицем Спасителя, но и над чем-либо свя­щенным, касающимся веры и Церкви Его, — вспомни разбойника и ска­жи: «помяни мя Господи, егда приидеши во Царствии» Твоем!

К тому, во-вторых, дабы не думать, что если ты за твои грехи потер­пел наказание на земле, то уже совершенно чист и прав пред Богом и можешь смело ожидать смерти, дабы идти прямо в рай. Когда придет к тебе сия обманчивая мысль, то вспомни разбойника, который претерпел на земле самую ужасную казнь, и, однако же, не думал через то быть правым, а ожидал помилования от милосердия Господня, и скажи с ним же: «помяни мя Господи, егда приидеши во Царствии» Твоем!

К тому, в-третьих, чтобы не отчаиваться от множества своих грехов в милосердии Божием и, призвав на помощь Спасителя, бодрственно ве­сти брань со злыми навыками — в надежде, что Тот, Который не отверг кающегося на кресте разбойника, не отвергнет и твоих слез и твоего сми­ренного гласа, когда ты возопиешь к Нему с верой и любовью. Посему, когда враг-искуситель будет располагать тебя к унынию и отчаянию, го­воря, что тебе невозможно быть помиловану, представь разбойника на кресте и молись его словами: «помяни мя Господи, егда приидеши» во Цар­ствии Твоем!

К тому, наконец, что если прилунится тебе быть застигнутым смер­тью совершенно внезапно, и ты не имеешь возможности уже ничего сде­лать на пользу бедной души твоей; то, по крайней мере, старайся предать Господу дух твой с сими словами: «помяни мя Господи, егда приидеши во Царствии» Твоем! Аминь.

Слово в неделю 4-ю Великого поста

Из предшествующих собеседований наших вам уже известно, бра­тие мои, что настоящий день недельный посвящен Церковью хвалебно­му воспоминанию памяти святого Иоанна Лествичника. Не безызвестно также и то, что великая честь эта воздана ему Церковью преимуществен­но за то руководство в духовной жизни, каким пользовались от него мно­гие во время жития его на земле, и которое он, можно сказать, увековечил для всех нас в душеспасительном творении своем, известном под име­нем «Лествицы».

Итак, нам остается, сообразно намерению Церкви, познакомить вас с сей Лествицей, которая, к сожалению, малоизвестна даже для тех, кото­рым не противно было бы начать не умозрительный только, а и деятель­ный восход по священным ступеням ее. Причиной такой неизвестности этой превосходной книги может быть отчасти и язык ее — славянский, и потому не для всех понятный. Ибо, мы, учась многим языкам иностран­ным, которые большей частью не находят у нас для себя почти никакого употребления, небрежем, к стыду нашему, об изучении языка славянско­го, несмотря на то, что. он есть язык Священного Писания, язык Церкви и корень нашего языка отечественного. Но если б была охота, то Лествица Иоаннова могла б к желающим явиться и на том самом языке, который для них сделался одной из первых потребностей в жизни. Ибо творение это, за его достоинство, давно усвоено всеми образованными народами. Но мы, жертвуя языку галлов так многим, не умеем и не хотим извлекать из него той пользы, которую он мог бы доставить нам духовными творе­ниями, на нем находящимися; а только, подобно неразумным детям, со­сем из него яд сладкий, посредством чтения душетленных повестей и высокоумных мечтаний.

Но обратимся к Лествице Иоанновой. Так названо им самим собра­ние душеполезных размышлений о главных добродетелях христианских, преимущественно тех, которыми подавляется и умерщвляется в нас вет­хий наш человек, то есть грехолюбивая плоть с ее страстями и похотями, и оживает вместо его, растет и укрепляется в нас человек новый, ду­ховный, живущий по Бозе верой, любовью и упованием жизни вечной.

Составлено это творение для посвятивших себя жизни иноческой; но по­скольку сущность дела спасения для всех одна и та же и состоит в очище­нии природы нашей от зла, в ней гнездящегося, и в наполнении ее благо­датью Божией, а с ней и всеми добродетелями, то Лествица Иоаннова весьма полезна и душеспасительна для всякого, кто желает быть христиа­нином не на словах только и по имени, а на самом деле.

Число ступеней или духовных размышлений в Лествице -тридесять, по числу лет земной жизни Господа нашего до Его Крещения; ибо Гос­подь крестился и изшел на дело нашего спасения не прежде тридесяти лет, и притом потому, как должно полагать, что в это время естество че­ловеческое достигает своего полного возраста; а мы все, по наставлению Апостола, должны приходить в меру возраста исполнения Христова, — к чему ведет и способствует Лествица Иоаннова. Посему и добродетели следуют в ней, одна за другой, в естественном их порядке и преемстве, начиная от приуготовительных и низших!

Вот краткое, внешнее очертание творения Иоаннова! Хотите ли ознакомиться с его внутренним духом? Для этого, сообразно ныне чи­таемому Евангелию (Мк. 9; 29), где в одном из событий изображена чудотворная сила молитвы, прочитаем из его Лествицы размышление о молитве.

«Молитва, — так начинает святой Лествичник, — в рассуждении свое­го качества, есть сообщение и соединение человека с Богом: а в рассуж­дении действия есть ходатайство о благосостоянии мира, Божие при­мирение, матерь и дочерь слез, очищение грехов, надежный мост для прехождения волн искушений, средостение, защищающее от всяких злоключений, пресечение внутренних браней, ангельское упражнение, всех бестелесных существ пища, будущее веселье, непрерывное действие, источник добродетелей, ходатаица, благодатных дарований, невидимое преспеяние, душевное брашно, просвещение мысли, секира отчаяния, утверждение надежды, разрушение печали, монашеское богатство, безмолвническое сокровище, утоление гнева, зерцало духовного успевания, учительница умеренности, живое представление человеческого состоя­ния, будущих вещей вестница, предзнаменование грядущей славы. Мо­литва, для молящегося истинно, есть суд и истязание Господне, прежде будущего онаго Страшного Судища».

Скажите, кто бы из нас мог лучше и полнее изобразить свойство и силу молитвы? Сколько тут, не говорю мвюлей и чувств молитвенных, а тайн и чудес молитвы] И как ощутительно, что все это изображение молитвы составлено не по воображению, как нередко бывает у нас, а по действительному опыту! Оттого как полно жизни каждое слово и выражение!

Вот что повествует потом святой Лествичник о различных видах молитвы.

«Предстояние на молитве едино: но многие и различные виды. Ибо, иные с Богом, яко с другом своим и Владыкой беседуют, и не столько для своего, сколько для других заступления, песнь и молитву Ему воссыла­ют. Другие просят духовного богатства, славы и священного к Богу дерз­новения. Иные молят избавиться вовсе от своего супостата. Другие мо­лятся о получении какого-нибудь достояния; иные, дабы совершенно осво­бодиться от беспокойства о долге греховном; другие, чтоб изведенным быть из скучные жития сего темницы; иные, наконец, чтоб разрешены были их преступления».

Как и здесь видно не умозрительное какое-либо соображение, а ду­ховная опасность! И мы могли бы говорить о родах молитвы: но как? гадая и предполагая, собирая, подобно нищим, лепты чуждых сказаний и опытов, не смея утвердить, что дело происходит так, а не иначе. Иной язык у Иоанна; он говорит твердо и решительно; ибо прошел то делом, о чем говорит словом.

Один из важнейших вопросов о молитве состоит в том, как предсто­ять на ней?

«Ежели случилось тебе, — отвечает Лествичник, — когда ни есть, быть обвиненным перед земным судиею: то не для чего искати тебе другого образа предстояния на молитве. Если же ты ни сам ни перед каким не предстоял судиею, ниже других истязуемых не видывал: то по крайней мере научися сему от примера тех прошений, коими больные врачей умо­ляют, когда врачи хотят у них резати или жещи какие-нибудь члены».

Ответ краткий, но вполне обнимающий все дело.

Нужны ли в молитве многие слова и красноречие?

«Не мудрствуй, — вразумляет Лествичник, — при молитве своими сло­вами: ибо часто простая и нехитростная детская немота Небесному Отцу приятна бывает. Не пецыся такожде при ней быть многословным, дабы приискиванием речей не рассеяти своей мысли. Едино мытарево сло­во умилостивило Бога, и едино с верой произнесенное речению спас­ло разбойника. Многоглаголание бо при молитве часто разные в ум наш мечтания приводит, и расхищает оный: а краткое и едино слово нередко рассеянную мысль нашу воедино собирает. Не зело буди при молитве дерзновенен, хотя бы ты и чистоту некоторую стяжал: но паче приступай к Богу с великим смиренномудрием; то более получишь у Него дерзнове­ния. Хотя бы ты взошел на всю добродетелей лествицу, однако всегда молися о оставлении своих прегрешений, слушая апостола Павла, о греш­никах глаголющего: от них же первый есмь аз».

Как ни полезны и верны эти советы касательно образа моления, но их все еще можно найти и у других наставников, писавших о молитве. Но вот драгоценный совет, который преподан, касательно этого предме­та, одним Лествичником, и без сомнения, взят из опыта. «Когда при ка­ком ни есть молитвы своея изречении почувствуешь внутреннее усла­ждение, либо умиление; то остановись на оном: ибо тогда Ангел Храни­тель вкупе с нами молится».

Есть ли степени в молитве? «Есть», — отвечает Лествичник.

Начало молитвы состоит в том, чтобы приходящие к нам посторон­ние мысли, при первой их встрече, единым своим умом отражать. Среди­на этого есть, когда мысль наша в том единственно углубляется, что мы читаем и о чем рассуждаем. Совершенство же ее заключается в восхище­нии души нашей к Богу.

О, если бы сподобил нас Господь и этой последней высоты!

Что делать тем, которые не стяжали еще умения молиться?

«Доколе мы достодолжным образом молиться еще не можем, дото­ле походим на тех, кои малых детей учат ходити. Старайся всегда мысль свою горе возносити, или, лучше сказать, в разумение молитвенных слов углубляти, и хотя б она по младенчеству своему утомилась, паки вос­ставляй ее. Ибо непостоянство есть свойственно нашей мысли: но мо­гущий вся утвердити, конечно, и оную может восставить. Ежели ты неупустительно в подвиге сем пребудешь, то конечно и к тебе приидет Тот. Иже положит пределы морю твоея мысли и речет к оному: во вре­мя твоея молитвы доселе гряди и не преходи далее! Невозможно духа никакими узами связати: но идеже присутствует Творец духов, тамо вся Ему повинуются».

Премудро успокаивает святой Иоанн тех, которые думают, что мо­литва их бесплодна, и тем смущаются.

«Моляся через долгое время, и прошения своего не получая не гово­ри, что будто ничего не стяжал ты своею молцтвой: ибо уже получил ты и так много. Какое бо добро может быти величественнее, как прилеплятися Господу, и в беспрерывном с Ним союзе пребывати?»

Премудро также отвечает святой Подвижник на вопрос: можно ли дерзать молиться за других, не имея еще дара молитвы?

«Когда тебя просят, чтобы ты помолился о спасении другого, то ты не отрицайся, хотя и не стяжал еще дара молитвы. Ибо часто вера того, который просит, и молящегося в сокрушении сердца спасает. Моляся же о других и быв от Бога услышан, не возносися: потому что вера их в том тебе содействовала и помогала».

Долго ли надобно стоять на молитве?

«Не отходи от молитвы дотоле, дондеже, по Божию мановению, огнь усердия твоего несколько угасати и вода слез твоих истощатися будет. Ибо, может статься, такового другого времени, к прощению грехов твоих толь способного, во всю жизнь не получиши».

Выслушаем еще некоторые, особенно примечательные, советы свя­того Иоанна касательно молитвы.

«Не определяй на молитву того времени, которое ты на отправление дел нужнейших и духовных употребити должен».

Совет весьма нужный для некоторых. Ибо как есть люди, которые небрегут вовсе о молитве и готовы променять ее на занятие предметами самыми маловажными и ненужными: так есть и такие, которые, по некое­му пристрастию к молитве устной, бросают для нее дела самые важные, и таким образом производят расстройство в исполнении своих обязанно­стей, и кладут нарекание на молитву. Апостол заповедует непрестанно молиться: но как? не устами, а сердцем, — не во храме только, или пред образом, а и занимаясь делами своего звания, — везде и во всякое время.

«Не исчисляй подробно, — продолжает Лествичник, — при молитве своей всех телесных пороков, каковы они сами в себе суть, дабы тебе самому себе наветником не соделаться».

Опять важный совет! Коль скоро душа, по милосердию Господа, очи­стится покаянием от грехов и просветлеет благодатью Святаго Духа, то одно воображение грехов и беззаконий, особенно плотских, отнимет уже у нее часть чистоты умственной: посему и должно быть избегаемо. Все­гда памятуй, что ты был великим грешником, дабы сохранить смирение и избежать мечтаний о своем достоинстве: но подробности грехов ста­райся забыть, дабы мысль о них, как искра, не произвела паки в грехолюбивой природе твоей пожара.

Можно ли по чему-либо узнать о действиях своей молитвы?

«Можно, — отвечает святой Иоанн, — При всякой молитве бывает не­которое знамение о услышании Богом нашего прошения: знамение сие состоит в разрешении нашего сомнения и в твердом объявлении нам неизвестного».

Значит, нужно только уметь наблюдать это знамение, и для этого иметь тонкость духа внутреннего.

Какие действия молитвы в тех, которые умеют молиться?

«Некоторые, восстав от молитвы, как бы из некоторой распаленной пещи исходят, чувствуя себя от греховной нечистоты очищенными; а дру­гие, как бы некиим светом озарены будучи и в одежду смирения и весе­лия облечены, от молитвенного подвига возвращаются».

Довольно на этот раз и этих кратких приводов.

Не правда ли, братие мои, что творение, в котором содержатся такие редкие духовные опыты и такие превосходные душеспасительные сове­ты, стоит того, чтобы обратить на него внимание и прочесть его, хотя из любопытства, в сии дни поста и покаяния? Кто может сделать это и не сделает, тот накажет сам себя, так как лишит душу свою пищи самой здравой и сладкой. А тем, которые не могут иметь Лествицы Иоанновой сами, постараемся помочь мы, показывая ее по временам и предлагая для общего употребления с этого священного места. Аминь.

Слово в среду недели 5-й Великого поста

 «Заутра услыши глас мой: заутра предстану Ти, иузриши мя» (Пс. 5; 4).

Кто это так рано хочет подняться на молитву? Какой-либо пустын­ник, которому нечего более и делать, как воспевать в уединении своем хвалу Богу? Нет, не пустынник. Так служитель алтаря, который самым званием своим призывает ежедневно во храм утро, полудне и вечер? Нет, не служитель алтаря. Стало быть, хотя мирской человек, но свободный от житейских дел и общественных обязанностей, у которого все дни и часы в полной власти, так что он делает, чтто и когда захочет. Нет, и не такой человек. Кто же это такой ранний и неусыпающий молитвенник? -Это человек, у которого тьма дел всякого рода, на котором лежит столько обязанностей, что их трудно перечесть, для которого нет ни одного часа совершенно свободного, словом — это царь многочисленного народа, свя­той Давид! Он-то говорит: «заутра услыши глас мой», Царю мой и Боже мой! «заутра предстану Ти, и узриши мя»! И не подумайте, что так случи­лось с ним один раз, по какому-либо особенному случаю, когда и не при­выкшие и самые ленивые делают себе понуждение и являются, и не пред лице Божие, а и пред лица человеческие, от которых чают милости, утру глубоку: нет, в псалмах Давидовых есть и другие места, свидетельствую­щие о его святом обычае утренневать к месту селения Бога Иаковля. «На утренних», — говорит он в другом псалме к Господу, — «на утренних поучахся в Тя» (Пс. 62; 7). Самая ночь не мешала ему заниматься богомыслием и молитвою: «поминах Тя», — говорит он, — «на постели моей». И не только поминал, но и что делал? Вставал с постели, повергался на землю и мо­лился: «полунощи востах исповедатися Тебе о судьбах правды Твоея» (Пс. 118; 62). Когда вся природа безмолвствует и когда в самой скинии свидения тишина и покой: ложница царя Израилева оглашается — испо­веданием имени Божия! Так-то достигалось высокое звание пророка! Так-то низводилась благодать Божия на царство! Так-то заслужено то несрав­нимое преимущество, что о доме Давидове глаголано «вдалеко» (2 Цар. 7; 19), и от плода чрева его обещано воздвигнуть обетованного Избавителя не Израилю только, а всему миру.

Но, может быть, такая близость к небу куплена была с ущербом в чем-либо для земли; может быть, когда царь Израилев утренневал таким образом ко храму святому, страдали от этого другие его обязанности: останавливалось или замедлялось течение дел царственных; приходили в слабость воинства; не соблюдалась правда и нелицеприятие в судах; опускалось из виду благосостояние градов и весей; не делалось улучше­ний, не вводилось того, что требовалось новыми нуждами народа и об­стоятельствами? Нет, напротив! Царство Израилево никогда, ни прежде, ни после, не было в такой силе, не цвело так и не возвышалось, как при том царе, который не только дни, но и ночи посвящал на прославление имени Божия. Преемник Давида, Соломон, пошел, как известно, против­ными путями: забыв заветы отца, перестал ходить в оправданиях Господ­них непорочно; вместо святой арфы Давидовой, на которой утро и вечер бряцалась слава Иеговы, завел поющих и играющих на пирах его в удо­вольствие плоти; и — что же? — под конец царствования, несмотря на всю его прежнюю мудрость, богатство и славу, престол Израилев начал пони­кать долу, — доколе при преемниках его, превосходивших один другого нечестием, не сравнялся с землею.

Что мы должны заключить из всего этого в назидание себе? То, во-первых, что «благочестие», — как говорит святой Павел, — «на все полезно есть, обетование имеюще живота» (1 Тим. 4; 8), не грядущего только, а и настоящего; и что те ошибаются самым жестоким образом, которые на время, проведенное в богомыслии и в делах благочестия, смотрят как на потерянное для успеха в делах мирских. Почему ошибаются? Потому что и успех в этих последних делах, как и во всех других, наиболее всего зависит от благословения Божия: кому же наиболее может принадлежать это благословение, как не тем, которые сами благословляют Господа и мыслями и делами своими? Если и земные владыки особенно любят и отличают тех, в которых замечают особенное к себе усердие: то Владыка ли земли и неба забудет верных рабов своих? «Аз любящыя Мя люблю», -глаголет Он, — и «прославляющыя Мя прославлю» (Притч. 8; 17. 1 Цар. 2; 30). Кроме этого, благочестивое настроение мыслей и страх Божий, де­лая человека степенным, рассудительным, скромным и ко всем благорас­положенным, этим самым уже спасают его от множества искушений и несчастий, которые постигают миролюбцев за их гордость, самонадеян­ность и презорство.

В частности, пример святого Давида учит нас быть прилежными к молитве и посещению храмов Божиих, и употреблять на это, когда мож­но, самые ночи, тем паче утро. В самом деле, день, начинающийся усерд­ной молитвой, всегда будет гораздо счастливее того дня, которого начало не освящено ею. В такой день и сделается, что нужно, лучше, и избегает­ся, что нужно, вернее. Православная Церковь наша, зная это, представля­ет нам все удобства к тому. Нет дня, в который бы она не сопровождала восхода солнца слышным для всех зовом на молитву утреннюю. Но мно­гие ли внимают сему зову?! Он большей частью праздно раздается в воз­духе; и грады, самые обильные жителями, бывают похожи в это время на кладбище, где, сколько ни возглашай и ни звучи, никого не поднимешь из утробы земной.

Будем ли винить без разбора в этом случае всех за неусердие? Нет, многие не только утром, но и весь день, можно сказать, прикованы к местам своим. За таковых Святая Церковь сама молится, как за «труждающихся и благословною виною отшедших». Но сколько таких, кото­рым вовсе нечего делать дома, которые могут из своего времени делать все, что захотят, и которые, однако же, в самый большой праздник, то есть несколько раз в году, почли бы за невыносимый подвиг для себя встать рано утром и явиться в церковь вместе с другими на молитву! Препятствия к сему со стороны их другого нет, кроме того, что в таком разе надобно сделать некоторое принуждение себе и оставить ложе не в урочный час; а они издавна привыкли отдавать все утро сну; ибо боль­шую часть ночи проводят в бдении. Но, спросите: над чем проводят? Над делами важными, не терпящими отсрочки? Нет, над тем, что назы­вается — на их же языке — проводить и убить время. Подлинно — убить, ибо нет ничего вредоноснее этих ночных занятий: ими убивается не одно время, а вместе с ним нередко совесть и душа. Хотя бы, бедные, пожалели при этом своего здоровья, которым так дорожат во всех дру­гих случаях, ибо и оно ни от чего так не гибнет, как от этого неесте­ственного превращения ночи в день, а дня в ночь. Ибо, думаете ли, что напрасно велено в известный час восходить и заходить солнцу? Нет, в этом начертан закон нашей жизни, и наших занятий. Нарушать его мож­но, сколько угодно, но это нарушение никогда не останется без вредных последствий для нарушителей.

Может быть, иным кажется, что уже поздно возвращаться в этом от­ношении к порядку природы (а мне кажется, к порядку возвращаться никогда не поздно): не отвращайте насильно, по крайней мере, от него детей своих. Не стыдитесь признаваться пред ними в своем недостатке и говорите прямо, что вы имели несчастье увлечься худыми примерами, что теперь видите зло, и готовы были бы возвратиться назад, но трудно. Таким образом ваша исповедь послужит во благо вам и чадам вашим.

Что же, — скажет кто-либо, — уже ли ты хочешь, чтобы все каждый день ходили к утрени? Нет, возлюбленный, мы не требуем этого; ибо многие, хотя бы и хотели, не могут того сделать по разным причинам. Но нет человека, который бы, во-первых, не мог вставать рано, тем паче не спать до полудня; нет, далее, человека, который бы не мог и не должен был освящать свое утро и начинать свой день молитвой, хотя краткой. И это-то непременно должно делать всем и каждому; этого-то требуем мы от христианина. Великое ли требование? А между тем выполнение его крайне полезно не только для нашего спасения и для нашей души и сове­сти, а и для самого успеха в делах земных и житейских. Ибо не напрасно сказано, что благочестие на все полезно, что оно созидает грады и домы; как, напротив, неверие и вольнодумство, ведя за собой роскошь и раз­врат, разоряют не только домы, целые царства. Доказательств на все это так много вокруг нас, что надобно быть слепым, чтобы не видеть их. Отчего, например, пал и разорился такой-то дом, которому, еще не так давно, не было равного по богатству, миру внутреннему и радостям се­мейным? Оттого, что вместе с благочестивыми родителями, коих труда­ми приобретено все, похоронены в землю и их благие обычаи и усердие к вере и церкви, и страх Божий, и любовь к бедным. Иностранные языки и мода не могли заменить этих добродетелей; так называемое умение жить в свете не сумело не только нажить что-либо вновь, но и не потерять готового; и те, которые величались на великолепных колесницах, долж­ны ходить теперь, как еще предсказал древний мудрец, пешком и едва не простирать руки за милостыней. Не в упрек кому-либо говорим это (наш долг и самых виновных не столько упрекать, сколько плакать о них и с ними), а в предостережение всех. Трудно быть счастливым без веры, и если бывают, то на краткое время, и то более по-видимому, нежели на самом деле. А не погибнуть без веры нельзя, — что бы, впрочем, ни защи­щало от погибели: ибо, как нет другого Бога, кроме Всемогущего, Право­судного и Всесвятого; так нет и другого способа быть блаженным, как хождение во святых заповедях Его и верность преблагой воле Его. Аминь.

Слово в четверток недели 5-й Великого поста

«Господи, иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час апостолом Твоим нис-пославый, Того, Благий, не отыми от нас, но обнови нас молящихтися.

Но не слишком ли уже много просим мы себе в этой молитве у Гос­пода? Апостолам предстояла борьба с целым миром, с князьями и влады­ками, с самыми миродержителями тьмы века сего; им надлежало идти против тысячи заблуждений и предрассудков, на тьму опасностей, мук и смертей: посему им нужно было облещися силой свыше; для них требо­вались не только огненные языки, но еще более пламенные души и серд­ца. А нам — что предстоит? Борьба преимущественно с собственным серд­цем, сражение с своими страстями и похотями, необходимость стоять против некоторых только мнений и ложных правил света. Не довольно ли поэтому ограничиться нам собственными нашими силами, и не трево­жить, так сказать, напрасно благодати Духа Святаго, тем паче, что, на апостолов, по чистоте собственного их духа, легко и приятно было нис­ходить Духу Святому, а в нас, нечистых и плотских, как вселиться пречи­стой благодати Его?

Признаем, братие, со смирением собственное наше недостоинство: в сравнении с такими избранными сосудами благодати, каковы апостолы Христовы, мы все, как малые ночные светильники перед звездами, сия­ющими на тверди небесной. Но отречься от молитвы о благодати Духа нам невозможно уже по самой слабости нашей. Напротив, если для сла­бейших необходима и помощь сильнейшая: то мы не только вправе, но и в необходимости просить о ней.

Впрочем, и подвиг, нам предлежащий, хотя по наружности своей мал и незначителен, в сравнении с подвигом апостолов; но в существе своем также невозможен для нас к прохождению его с успехом без помощи свы­ше. Правда, апостолам предстояла борьба с целым миром, а нам с одним нашим сердцем: но загляните пристальнее в это единое сердце — здесь целый мир не только со всеми его соблазнами, но и со всей злобой, со всем упорством. Чего нет в этом нашем грехолюбивом сердце? – Идолов и кумиров? — Стократ более, нежели в каком-либо капище языческом. Есть здесь и кумир гордости житейской, и кумир похоти плотской; есть здесь и истукан брани и вражды, и истукан сребролюбия. Различие разве толь­ко в том, что в капище идольском эти кумиры и истуканы стоят бездуш­ны и неподвижны, очи имут и не узрят, руки — и не осяжут, а в сердце нашем все эти истуканы исполнены силы и движения. Доколе мы падаем пред ними и курим фимиам им, они молчат: но прикоснись им, обнаружь намерение сокрушить их, даже сдвинуть только с места: и от каждого полетят громы и молнии, так что, не укрепленный благодатью, ты па­дешь во прах.

Как же после этого тому, кто хочет сражаться со своим сердцем и с его кумирами, не призвать на помощь Духа Божия, того Духа, Ко­торый един может создать сердце чисто и обновить дух правый во утробе нашей?

Апостолы должны были, среди своей проповеди, давать ответы пред князьями и владыками. Тебя, когда ты начнешь дело покаяния и спасения твоего, может быть не спросят князья и владыки; но зато сколько придет­ся тебе дать ответов не князьям и не владыкам! На всех, какие есть у так называемого, большого или малого, света судилища или собрания, ты должен стать — в лице или заочно, — но стать, как подсудимый и винов­ный. В одном собрании донесут, что ты соделался лицемером и ханжей и имеешь различные тайные виды; в другом, — что ты впал в меланхолию и близок к помешательству ума; в самом снисходительном объявят за тай­ну, что с тобой начинает происходить что-то странное и достойное сожа­ления. Так будут судить чужие: от самых ближних и домашних ты не раз услышишь: что с тобой? Здоров ли ты? Не тревожит ли тебя что? Не оскорблен ли ты чем? И думаешь ли ты, что удовлетворишь, успокоишь всех и каждого, когда скажешь, что ты занят делом своего спасения, что у тебя печаль по Бозе? Увы, этот язык не ведом хорошо никому! За эти-то самые слова еще более возьмут против тебя подозрений; и ты не раз, или, лучше сказать, всякий раз сам, не зная что сказать и как образумить на твой счет других, невольно будешь обращаться к Тому, Кто научил апо­столов, да вразумит тебя: что подобает творити и глаголати.

Апостолам за их проповедь повсюду предстояли опасности, угрожа­ли гонения и мучители. Тебя, начинающий дело спасения, не будут му­чить видимо: но взамен того, что мучимые страдали несколько дней, иные несколько часов, твои страдания продолжатся всю жизнь. Мир, тобой оставленный, никогда не оставит тебя в покое. Поскольку ты пойдешь не тем путем, которым идут почти все, а противным; то всякий, встреча­ющийся на пути, почтет тебя заблудшим и будет кивать главой. Самые благие действия твои будут казаться обидой для многих, потому что бу­дут мешать их действиям. И сколько готовится тебе отсюда огорчений, явных и тайных! Сколько клевет, больших и малых! Самое смирение и терпение твое послужат поводом для некоторых презирать и оскорблять тебя. А если ты, как человек, погрешишь в чем-либо, то и малый грех твой поставится в преступление непростительное. Все это, порознь взя­тое, не так велико и важно; но в сложности своей из сего составится та­кой крест, что ты не раз будешь падать под ним и искать Симона Киринейского на помощь; и горе тебе, если не предстанет с помощью благо­дать Духа Утешителя, которая одна только может подкрепить тебя и усладить горесть твоего положения.

И все это, однако же, еще не последняя борьба и не последний крест. Сущность дела в том, чтобы изменить сердце свое, из сердца плотского сделать духовным, изгнать из него дух самолюбия, умертвить в нем по­хоть, возвратить ему ту чистоту, с какой оно вышло из рук Божиих, и без которой нельзя явиться нам пред лице Божие. Но кто может сделать это? Мы сами — решительно не можем. Ибо здесь надо быть превыше самих себя, сделаться чуждым себе, быть вместе и жрецом и жертвой. Для сего необходима сила высшая, божественная, сила Пресвятого Духа, Который, как начало жизни, один может проникнуть во все глубины нашего духа, во все изгибы сердца, чтобы все очистить, исправить и освятить.

Воззовем же, возлюбленный, воззовем вместе с Церковью: «Госпо­ди, Иже Пресвятаго Твоего Духа в третий час апостолом Твоим ниспославый, Того, Благий, не отыми от нас, но обнови нас молящихтися!» Аминь.

Слово в пяток недели 5-й Великого поста

«Иже в шестый день же и час на кресте пригвождей в рай дерзновенный Адамов грех, и согрешений наших рукописание раздери, Христе Боже, и спаси нас!»

Не в шестый ли посему день, по сотворении человека, и не в шестый ли час дня последовало и грехопадение прародителей наших? — Не мо­жем утвердить этого за подлинно; но не можем и не признать этого веро­ятным. Не утверждаем за подлинно: ибо день и час смерти Господа, хотя не вполне, определен у Евангелистов; а о дне и часе падения Адамова ничего не сказано в бытописании Моисеевом, как бы для того, чтобы это мрачное событие вместе с грехом навсегда изгладилось из свитка вре­мен. Между тем весьма вероятно, как заметили мы, что день и час паде­ния Адамова суть те самые, в которые последовало распятие на Кресте Господа нашего, то есть день и час шестый. И во-первых, что касается часа, к этой последней мысли препровождает нас, хотя не прямо самое сказание Моисеево: ибо в нем, между прочим, говорится, что для обли­чения прародителей наших во грехе Господь явился пополудни; следова­тельно, самое грехопадение последовало до полудня. В какой час? Оче­видно, не в раннее утро, ибо в таком случае древо не показалось бы так добрым в снедь; это бывает в то время, когда, по закону естества, ощуща­ется потребность в пище, то есть, около полудня, и следовательно, в то самое время, когда последовало распятие Господа: ибо час шестый, в ко­торый последовало оно, по нашему счислению часов, равен полудню. Можно убедиться в том же и другим путем тому, кто способен взирать на страдания Господа оком веры возвышенным, а именно из Евангелий вид­но, что день и час смерти Господа не были предоставлены случаю, а пре­допределены и избраны: посему и говорится, например, не…пришел час Его (Ин. 7; 30). Если же этот день и этот час избраны, то нет сомне­ния, что избраны между прочим в соответствие дню и часу падения Ада­мова. Ибо Господь, как вторый Адам, пришедший загладить грех Адама первого, по тому самому и действовал, где можно, применительно к дея­ниям Адамовым. Так, Он прошел победоносно искушение от диавола в тех же видах обольщения, каким уловлен был Адам. Самый род смерти избран в соответствие грехопадению едемскому: от древа мы пострадали и потеряли рай; на древе, а не иначе, пострадал Господь и возвратил нам рай. Не должно ли ожидать после этого, что Искупитель мира, так распо­ложив обстоятельства Промысла Божия, прострет на Кресте руки Свои в ту самую минуту, когда несчастная праматерь наша простерла свою руку к плоду запрещенному? Если мы не можем сказать, что такое соответ­ствие, по времени, было необходимо в деле спасения нашего; то, с дру­гой стороны, нельзя не признать, что оно в этом случае так прилично, так трогательно и так поучительно, что ему веришь невольно, не ища на то других доказательств.

Видите, однако ж, с какой редкой осторожностью поступает Святая Церковь! В молитве, нами рассматриваемой, она наводит на эту мысль, но не утверждает ее. Почему не утверждает? Потому, как мы заметили, что на это нет явного указания в слове Божием. Так поступает Святая Церковь и во всех других случаях: она никогда и ничего не выдает за истину, кроме того, что содержится в слове Божием. Потому мы можем быть совершенно покойны, следуя учению Церкви, ибо следуем не чело­веческому мнению, которое, как бы оно ни было осмотрено, всегда мо­жет подлежать ошибке, а гласу Самого Бога, Который верен и не ложен во всех словесех Своих.

Но, что же молитва? Что в ней содержится и что испрашивается? Испрашивается величайшая милость, а именно, чтобы распятым на Кре­сте Господом раздрано было и уничтожено рукописание и наших грехов так же, как пригвождено ко кресту и уничтожено преступление в раю нашего прародителя. «Иже в шестый день же и час на кресте пригвождей в рай дерзновенный Адамов грех, и согрешений наших рукописание раз­дери, Христе Боже, и спаси нас!»

Раздери рукописание согрешений наших — выражение это взято из послания апостола Павла к Колоссянам; где он, рассуждая о благодея­нии, доставленном роду человеческому страданиями Господа, говорит, что Он истребил еже на нас рукописание… взят от среды и пригвоздив е на кресте (Кол. 2; 14). У апостола же употреблено это выражение срав­нительно, то есть, в том значении, что каждый грех наш пред Богом подо­бен долгу, на который есть долговая собственноручная запись должника. Пока существует такая запись, до тех пор должник, как известно, безот­ветен по закону, и долг подлежит к непременному взысканию: а когда запись уничтожается, то и ответственность престает. И вот, этого-то уни­чтожения испрашиваем мы в молитве, нами рассматриваемой! «Раздери рукописание согрешений наших, Христе Боже, и спаси нас!» То есть, го­воря без сравнения, прости и оставь нам грехи наши, да будем свободны от всякого ответа на них пред судом правды Твоея!

Видите теперь, как велико прошение наше! Ибо если для нас важно, когда кто простит нам долг и денежный, особенно когда мы не можем уплатить за него; то кольми паче важно, чтобы отпущены были нам все грехи наши, из которых ни за один и ничем не в состоянии мы уплатить правде Божией.

И Господь премилосердый всегда готов оказать нам эту величайшую милость. Для этого самого Он и возшел на крест, и претерпел за нас смерть, чтобы изгладить все наши грехи и избавить нас от всякого ответа за них. Почему Он еще в Ветхом Завете устами пророка не только позволил об­ращаться к Себе с прошением об этом; но, можно сказать, призывал к этому всех и каждого, даже требовал его настоятельно. Приидите, — го­ворил Он, — и истяжимся, то есть сочтемся в долгах, и аще будут греси ваши яко багряное, яко снег убелю: и аще… будут яко червленое, яко вол­ну убелю (Ис. 1; 18).

После этого нет причины сомневаться: смело приступай ко Кресту Христову; с дерзновением приноси все рукописания грехов твоих. Как бы они ни были велики и разнообразны, все будет уплачено, прощено, все заглаждено и уничтожено, Ибо кровь Сына Божия, за нас умершего, имеет пред очами Божиими цену беспредельную. В ней такая сила, что она может очистить от всякого греха. Посему прочь уныние и отчаяние! Хотя бы ты грехами своими превзошел всех грешников; хотя бы срав­нился нечистотой и беззакониями и с самим духом отверженным: коль скоро станешь под Крест Христов, оросишься в духе веры кровью Спа­сителя; то ты безопасен и помилован, и не только помилован, но и бу­дешь награжден, как невинный и злопострадавший.

Но, братие мои, такая милость преподается со Креста Христова не безусловно; иначе злоупотребление ее не было бы конца; иначе грешник мог бы то и делать, что ежедневно грешить и ежедневно получать проще­ние. Таким образом самое милосердие Спасителя служило бы не во спа­сение ему, а в пагубу, располагая его к безчувствию в грехах и к продол­жению жизни беззаконной. Посему Спаситель наш готов принять греш­ников, готов всякому даровать не только мир и прощение, но и новую жизнь, и освящение благодатью Святаго Духа: только от всех и каждого из прощаемых Он требует исполнения некоторых условий. Какие это условия? Самые необходимые и нужные не столько для Него, а для нас же самих; потому что без исполнения их, самое прощение, нам даруемое, не поможет. А именно, Он требует, чтобы, сложив у Креста Его бремя грехов наших, мы не возвращались более за ними, не впадали в те же или новые грехи, а старались провождать жизнь свою уже в чистоте и правде. Без сего нет ни прощения, ни помилования. Ибо, к чему бы послужило то и другое, если бы прощенные намерены были снова предаваться греху? К чему лечить рану, которую ты нанес себе безумно, если ты же на дру­гой день по исцелении, намерен нанести себе ту же рану?

Теперь понятно, кто может вместе с Церковью достойно произно­сить молитву, нами рассматриваемую. Ее может произносить каждый грешник, ибо она сложена, очевидно, не для праведников, а для грешни­ков; но какой грешник? Веруюший в Господа Иисуса и в силу Креста Его воистину; раскаивающийся во грехах своих воистину; — имеющий твер­дое намерение, получив прощение, вести себя далее не так, как жил преж­де, во грехах и нечистоте, а в страхе Божием, в повиновении своей сове­сти и закону Господню, стараясь не только не повторять прежних безза­коний и неправд, но и заглаживать их, сколько возможно, делами веры и любви христианской. Такому просителю не будет отказано: к такому Сам Господь простирает со Креста руце; ибо Он взошел на него не за правед­ных, а за грешных.

А кто молится и просит, не подумав хорошо, о чем молится и просит, кто не имеет расположения оставить грех и душевредные навыки свои, тот не столько молится, сколько оскорбляет своего Спасителя и подобен тем, которые, когда Он страдал на Кресте, говорили: «спаси себе и наю»! И эти люди, по-видимому, молились, ибо говорили: «спаси наю»! Но что зна­чили эти слова? Одну злобную насмешку. — В твоей молитве, нераскаян­ный грешник, нет, положим, такой злобы, но есть такое же безумие. Ибо скажи сам, как спасти тебя, пока ты не отстанешь от греха? Это значило бы спасти тебя со грехом, спасти не тебя только, но и грех твой, то есть, самое беззаконие твое признать за добродетель. Возможно ли это?

Есть и еще одно частное условие, без исполнения которого также нельзя просить у Господа уничтожения рукописания грехов наших. Это прощение с нашей стороны наших ближних. Ибо, не напрасно сказано: «аще… принесеши дар твой ко олтарю, и ту помянеши, яко брат твой иматъ нечто на тя: остави ту дар твой… и шед прежде смирися с бра­том твоим» (Мф. 5; 23-24). Если пред алтарем и с даром Господь не при­нимает тех, которые ведут распри и неправедные тяжбы с ближними свои­ми: то тем более не приимет нас, когда мы явимся в виде грешников — не с дарами, а с мольбою о прощении нам долгов наших!

Что же мне делать? — скажешь: если я прощу всем должникам моим, то сам останусь ни с чем и сделаюсь нищим. Этого не требуют от тебя (хотя бы и этого можно потребовать: и лучше нищему войти в рай, неже­ли, оставаясь богатым, попасть потом в одно место с богачом Евангель­ским): по крайней мере, не будь жесток и притеснителен; не требуй лиш­него; отпусти, сколько можешь и из следующего тебе; дай время упра­виться с обстоятельствами, помоги выйти из затруднения; вообще, пожалей о должнике, как о собрате, и вместе смотри на долг твой, как на средство к собственному твоему спасению, к тому, чтобы и тебе полу­чить милость от Господа. Когда будешь так смотреть, то есть представ­лять, что ты сам величайший должник пред Богом: то ты не сделаешь ничего с отягощением судьбы ближнего, а скорее окажешь ему всякое снисхождение, дабы и самому заслужить милость. А в этом именно и состоит цель условия и заповеди.

После этого к вам особенно надобно обратиться, богачи века сего! Верно, у вас лежит не одно рукописание на ближних ваших; и, верно, между должниками вашими есть, которые не имеют чем воздать вам. Смотрите же, не упускайте драгоценного случая к изглаждению грехов ваших. Возьмите и повергните эти рукописания у подножия Креста Хри­стова: Господь воздаст вам сторицею! Аминь.

Слово в пяток недели 5-й Великого поста, перед исповедью

Святой мудрец Израилев заметил некогда и изрек, что смерть и жи­вот в руце языка (Притч. 18; 21). Если когда замечание это исполняется во всей силе, то в настоящие дни поста и исповеди. Тут, подлинно жизнь и смерть человека в руце языка, то есть зависят от его уст. Жизнь и жизнь вечная, когда ты от сердца сокрушенно и смиренно исповедуешь пред Богом свои грехи и приимешь с верой прощение в них из уст служителя Церкви! Смерть и смерть вечная, когда, по стыду ли ложному, или по гордости, или по чему другому, умолчишь пред духовником о каком-либо твоем студодеянии и отыдешь потому не прощен и не разрешен! «Жизнь и смерть в руце языка» — то и другое на твоих устах: избирай любое, но одно из двух непременно избрать должен: или исповедь, то есть смире­ние, преданность, веру, и вместе с тем жизнь, или — сомнение, непослу­шание, скрытность, и вместе с тем смерть.

После этого надлежало бы ожидать, что смерть не найдет себе меж­ду нами ни одной жертвы, что все и каждый улучат благодать и жизнь: ибо у кого нет языка, что легче сказать — и пред кем? Не пред человеком, а пред Богом — что, говорю, легче сказать как: согрешил, прости? Но, к сожалению, есть немало таких, даже между исповедниками, которые не пользуются благом исповеди, как должно, которые с собственного языка и уст берут не жизнь, а смерть; берут смерть потому, что не хотят подвиг­нуть своего языка, отверсть своих уст, можно сказать, на произнесение своего собственного спасения. Такие люди знают свой грех, понимают даже, что он есть мерзость пред Господом, и составляет лютую язву на душе их: но не могут собрать столько сил, чтобы решиться на исповедь его пред служителем алтаря Христова. Иные из таковых даже идут к свя­тому налою с намерением не скрывать более своего беззакония; и, одна­ко же, возвращаются, не открыв его, как должно.

Кто бы ты ни была, бедная душа, страждущая этим ужасным чревоношением греха, доселе еще не исповеданного, позволь обратить и к тебе слова пророка: совлецы узу выи твоея, плененая дщи Сыоня! (Ис. 52; 2). Ноги и руки твои освободились уже от уз и сетей вражьих; ибо ты не ходишь более на совесть нечестивых, не стоишь на пути грешников и не творишь прежних дел беззакония: но шея твоя не свободна; враг иску­ситель держит еще ее в руках своих, и не дает тебе отверсть уст на испо­ведание греха твоего пред священником; ибо знает, что с исповедью и разрешением потеряет все права свои над тобой. Итак, собери последние силы твои и совлецы узу с выи твоей; совлецы и воздвигни главу твою; отверзи уста и произнеси слово, по-видимому, самоосуждения, а в самом деле слово собственного спасения твоего. Ибо в то время, как ты будешь говорить: я согрешил, сделал то и то беззаконие, — Ангел Хранитель твой будет изглаждать это самое беззаконие из книги деяний твоих.

Ах, возлюбленный собрат, если бы нам для освобождения себя от проклятия и вечной казни за грехи наши предложено было и что-либо самое трудное, например, всю жизнь просидеть в темнице, или быть осуж­денными на труды самые тяжкие; не должны ли бы мы с благодарностью принять это предложение, как милость, дабы временным злостраданием стяжать свободу от мучений вечных? Но вот, здесь при исповеди, требу­ют от нас не подвигов великих, не жертв тяжких, а единого смиренного признания своих грехов: и мы еще будем при этом медлить и отрицать­ся! — Не явный ли это знак, что мы или не верим Самому Господу, Кото­рый пастырям Церкви говорит в Евангелии: «вся елика разрешите на зем­ли, будут разрешена на небеси» (Мф. 16; 19), или так упорны во грехах, что не хотим променять их даже на собственное спасение?

Но как, скажешь, исповедать мне свой грех, когда он ужасен и отвра­тителен? А как же, возлюбленный, носить его неисповеданным так долго в душе и совести своей, когда он ужасен и отвратителен? — Как ни отвра­тительна рана на теле, однако же, когда начинают лечиться, то непремен­но показывают ее врачу, и он старается узнать всю глубину ее. А душу твою ты думаешь излечить не показывая, а скрывая ее раны! Но, мое серд­це, — скажешь еще, — так чувствительно, что я не могу открыть уст на признание в тяжком грехе моем. Ах, если оно, это чувствительное серд­це, не спасло тебя от этого греха, то это знак, что в нем нет той крайней чувствительности, для которой действительно несносна и одна мысль об известных грехах. Кто мог учинить какое-либо беззаконие: тот, будь уве­рен, уже может признаться в нем и исповедать его пред служителем алта­ря, как требует Святая Церковь. Но допустим, что эта исповедь с твоей стороны будет стоить тебе усилий и принуждения себе, что это жертва, и притом не малая. Что же? — Принеси эту жертву и докажи тем, с одной стороны, благодарность за милость, тебе оказываемую, а с другой — ис­кренность твоего покаяния, и что ты действительно возненавидел грех. Исповедью греха, до сих пор таимого в сердце, ты несказанно облегчишь собственную душу. Это все равно, как бы ты извергнул устами то, что тяготило, возмущало и портило твою внутренность. А вместе с тем испо­ведь греха, доселе утаиваемого, послужит для тебя в ограду от него на будущее. Ибо стыд, который ты почувствуешь от признания, будет удер­живать тебя от повторения этого греха, чтобы снова не иметь нужды в нем исповедоваться.

Впрочем, как хочешь, возлюбленный, но мы должны решительно сказать тебе в заключение, что если ты явишься на исповедь с намерени­ем утаить некоторые грехи, то лучше не приступай к святому налою. Ибо ты приступаешь не к человеку только, а и к Богу. Духовник твой, не видя, что в твоей душе, даст тебе разрешение; но Господь сердцеведец не даст; и ты отыдешь еще более связанный, нежели как пришел, от чего да спа­сет тебя Господь Своею всемощною благодатью! Аминь.

Слово в субботу недели 5-й Великого поста

«Избранной Воеводе победительная, яко избавльшеся от злых, благодарствен­ная восписуем Ти, раби Твои, Богородице»

По избавлении от зол и бедствий, радоваться и приносить благодаре­ния всего естественнее и приятнее. Но знаете ли, братие, над кем и в чью пользу совершена победа, за которую мы взбранной Воеводе воспи­суем ныне благодарственная? Она совершена, как повествует история, в пользу греков и престольного града их — Константинополя, страдавшего от жестокой осады, — совершена над каганом, вождем скифов, в числе которых, по всей вероятности, были и наши предки. Таким образом мы благодарим за чуждое для нас благодеяние, — торжествуем собственное наше поражение!

Что это значит? — То, что христианская вера и в этом отношении, как во многих других, переменила порядок вещей и научила смотреть на события иначе: мудрость мира почитать буйством, а буйство кре­ста — единственной мудростью; слезы покаяния вменять в источник бла­женства духовного, а радости и смехи мирские — во зло и пагубу; лише­ниями дорожить прежде богатства, страданиями — хвалиться, в униже­нии -торжествовать. Если бы мы доселе оставались во тьме язычества, то воспоминание о чудесном поражении предков наших под стенами Константинополя составило бы предмет печали общественной и сето­вания; но, поскольку мы благодатью Божией изведены из этой тьмы в чудный свет христианства, то воспоминаем его с нашими победителя­ми, благодарим — за собственное поражение! И поступая таким обра­зом, поступаем совершенно справедливо; ибо в лице, помраченных тьмой язычества, предков наших по плоти, неверие устремлялось про­тив веры, дикая свирепость — против гражданского устройства, алчность добычи — против мирной собственности. Напротив, в лице жителей Кон­стантинополя (которые суть также предки наши по вере) через ниспо­слание им чудесной помощи свыше награждено упование на Бога и мо­литва: такие добродетели, которыми и мы живем и дышим, от которых ожидаем спасения временного и вечного.

Торжество веры, где бы оно ни открылось, есть торжество всех ве­рующих; награда пламенной молитвы, на кого бы она ни низошла, есть награда всем истинно молящимся; победа христианства, в каком бы то ни было виде, есть общая всем христианам победа. Поэтому нисколько не удивительно, что мы празднуем ныне, некоторым образом, собствен­ное наше поражение. Это совершенно в духе нашей святой веры; ибо «дух истинного христианства в том и состоит, чтобы всегда торже­ствовать победу над самими собою». Раскроем эту мысль в честь взбранной Воеводы нашей, Которая и в сей внутренней брани есть лучший вождь и помощник.

Святая вера наша, братие, происходя от Бога любви и мира, вся ис­полнена благодати и щедрот; но вместе с тем она приводит с собой же­стокую брань. Христианин должен не воздавать злом на зло (Рим. 12; 17), «любить самых врагов» (Мф. 5; 44), молиться за самых распинателей (Лк. 23; 34); но вместе с тем он должен быть всегда воином и побе­дителем. Мните ли, — вопрошал Сам Господь и Спаситель наш, — «мни­те ли, яко приидох воврещи мир на землю? — ни, не приидох воврещи мир, но мечъ» (Мф. 10; 34). И в другом месте, приглашая к мужеству и борьбе на брани духовной, Он же Сам говорит: дерзайте, то есть, стой­те и сражайтесь мужественно, «яко Аз победих мир»! (Ин. 16; 33). Апо­столы Христовы также весьма часто призывают к духовной брани, пред­лагают для того всякого рода оружия, дают советы, ободряют муже­ство, указывают на венцы, уготованные победителям; христианин у них есть воин, от колыбели до гроба.

Что же это за брань, которую приводит с собой наша вера святая? -Что это за победа, к которой должен стремиться каждый христианин? Это — брань человека с самим собою; это — победа над страстями и пло­тью, над всем, что в нас есть враждебного Богу и нам самим. Христианин должен, во-первых, победить мир с его прелестями, соблазнами, могу­ществом, лукавством и заразительной нечистотой. Он должен победить духов злобы поднебесных, с их невидимыми и видимыми нападениями. Но главное поле брани для христианина есть — собственное его сердце. Внешние враги немного значат для него, если внутри нет мятежа; напа­дения извне пагубны только тогда, когда в самом человеке есть предате­ли. И против этого-то домашнего зла должны быть устремлены все силы и все мужество христианина. Идти против своих любимых привычек, против требований своей плоти, против желаний собственного сердца часто труднее, нежели идти против тьмы врагов: но — надобно идти! Кто не ведет этой внутренней брани, тот христианин по одному имени. Толь­ко победа над самими собой делает нас истинными христианами. Без этого христианство и человек остаются чуждыми друг другу. Без этого нет и не может быть спасения!

Для совершенного убеждения в этой важной истине, стоит только вспомнить, в каком состоянии теперь человек и для чего нам дана святая вера наша. — Она дана для нашего спасения, для того, чтобы избавить каждого из нас от тех ужасных зол, которые обременяют всех и каждого. Но в чем состоит сущность этих зол и бедствий, от которых христиан­ство должно освободить нас? — Главным образом в том, что мы не свои, что мы в рабстве, в плену, в крайнем утеснении и нищете. Кто враг и притеснитель наш? Грех, чувства и страсти. Они господствуют в нас, все прочее покорствует им и страдает. Страдает ум, наполняясь ложью, об­манами, истощаясь в служении пороку; страдает воля, двигаясь непре­станно по ветру чувственных пожеланий и страстей; страдает свобода, не имея силы обратиться к закону и следуя слепо за чувствами; страдает самое тело от неестественных наслаждений, хотя живущий в нас грех всего более греет и питает его. После этого как спасти нас, если не бра­нью с самими собой, — с тем, что в нас есть враждебного нам самим? — И что другое остается делать святой вере нашей, как не доставлять нам сред­ства к тому, чтобы выходить из этой брани победителями? Так действи­тельно и есть! Вникните в существо и состав христианства; и вы тотчас увидите, что в нем все направлено к этой необходимой цели, — к тому, чтобы освободить человека от плена страстей, от рабства чувств, от уни­жения духа под владычеством плоти; а поскольку источник и седалище этого зла в нем самом, — чтобы сделать его победителем над собой.

Поэтому самому христианин, как мы сказали, на многое смотрит со­вершенно иначе, нежели естественный человек. Что для последнего ка­жется величайшим злом, например, страдания, бедность, уничижение, ибо все это уязвляет его самолюбие, то самое для первого кажется и дол­жно казаться благом; ибо освобождает его от внутреннего рабства и воз­вращает к свободе духа.

По этому-то святому закону совершаем мы и настоящее торжество наше, несмотря на то, что событие, нами воспоминаемое, несовместимо с народным самолюбием. С самолюбием оно,, подлинно, несовместимо; но совершенно совместимо с любовью к Богу, с любовью к ближнему и с чистой любовью к самим себе. Ибо в лице греков, избавленных предста-тельством Богоматери от осады скифской, награждена вера, упование и молитва: а это те самые добродетели, в которых заключено и наше спасе­ние. Слух о чудесном поражении воинов под стенами Константинополя, распространившийся между древними предками нашими, без сомнения, содействовал произведению в них уважения к вере христианской, и пред­расположил их к оставлению язычества, что потом и последовало, — сна­чала частно, в некоторых лицах, а потом и во всем народе, при святом Владимире. Поэтому самая вера наша есть, некоторым образом, плод того поражения, которое предки наши потерпели от взбранной Воеводы.

Не тем ли, братие, с большим усердием должны мы притекать ныне к пречистому образу Этой Воеводы, Которая, избавив греков «от злых», и на наших предков навела злая для того, чтобы привести на них со време­нем благая (Рим. 3; 8), которыми пользуемся мы ныне? Но, благодаря Богоматерь за победу над нами внешнюю, не забудем просить о победе над нами внутренней, будучи твердо уверены, что в этой последней по­беде, над самими собою, состоит и все торжество нашей веры, что от нее зависит самое наше спасение. Аминь.

Слово в субботу недели 5-й Великого поста

Последуя примеру Святой Церкви, ублажающей Пресвятую Деву всеми возможными убеждениями, и мы, братие мои, желали бы ныне отверзть пред вами уста свои на похвалу Ее всесвятого имени, отверзть с тем, чтобы через это, подобно песнопевцу церковному, исполниться духа и, если возможно, наполнить и вас этим же духом. Но, слово Церкви, вчера нами слышанное, удерживает нас: то слово, которое говорит: «ви­тия многовещанные, яко рыбы безгласные, видим о Тебе, Богородице!» -Если многовещанные оказались безгласными; то что будет с нами — маловещанными? Для нас поэтому, в подобном случае, «удобье», по выра­жению другой песни церковной, «любити молчание…»

С другой стороны, что же и делать в день похвалы Пресвятой Бого­родицы, как не разделять, по возможности нашей, эту похвалу вместе с Церковью? Остается поэтому поступить так, как делают те, которые, живя у моря, не имеют кораблей великих для плавания на них по всем краям морским. Таковые на малых ладьях совершают небольшие плавания у берегов, удовлетворяя таким образом своим нуждам и отдавая должную честь неприступности моря. Подобно этому, говорю, поступим и мы; то есть, укажем вам на главнейшие добродетели и совершенства, которыми украшалась на земле Пресвятая Дева, не дерзая входить в самую глубину благодати на Ней почивавшей.

Первая добродетель и вместе основание всех добродетелей челове­ческих, есть преданность в волю Божию с забвением собственной воли и пожеланий. Необходимая для человека добродетель эта постоянно пре­исполняла собою всю душу и всю жизнь Марии. «Се, Раба Господня: буди Мне по глаголу твоему»! (Лк. 1; 38), — сказала Она Архангелу, благовествовавшему Ей зачатие Сына Божия. По-видимому, нетрудно было изъ­явить таковую преданность в то время, когда следовало решиться не на что-либо прискорбное и уничиженное, а на честь и славу — быть Мате­рью Сына Божия: но на самом деле это был верх преданности и самоот­вержения человеческого. Ибо, во-первых, к сану и званию Матери Божией принадлежало, как мы увидим, множество скорбей и искушений, таких притом, которые не посещают самых великих подвижников благочестия. Посему сказать: се, Раба Господня, значило сказать: се, Я готова на все лишения, скорби и страдания, — готова на то, чтобы «ору­жие прошло самую Мою душу!» (Лк. 2; 35). Самое достоинство Матери Божией, хотя есть высшее всех достоинств, но для души, истинно сми­ренной, какова была душа Марии, решиться на приятие его еще труднее, нежели решиться на скорби, ибо последние человек смиренный почита­ет естественной своей долей и принадлежностью за свою нечистоту; а стать выше Херувимов и Серафимов — как подобало Матери Божией, -на это душу воистинну смиренную могла преклонить одна беспредельная преданность в волю Божию. И эта-то преданность во всей силе выра­зилась в словах Приснодевы: «се, Раба Господня, буди Ми по глаголу твое­му»! Сказано так один раз — Архангелу; а исполняемо было всегда, не только пред Ангелами, но и пред упорными врагами истины и правды. Ничто не могло поколебать этой преданности в Марии, — ни самый Крест Сына Ее, поколебавший собою всю землю.

Вторая добродетель души праведной есть чистота тела и духа: ею украшаются все рабы Божий; но никто не украшался в такой полноте, как Пресвятая Дева. По этой-то добродетели Она, принадлежа еще к Вет­хому Завету, где безбрачное состояние было как бы даже противно зако­ну, обещавшему в награду за исполнение его многочадие и многочислен­ное потомство, — избрала для Себя на всю жизнь девство, и таким обра­зом показала в Себе пример совершенства, принадлежавшего Завету Новому. По этой-то добродетели Преблагословенная не прежде согласи­лась на благовестие Архангела, как узнав, что исполнением его над Нею не нарушится нисколько святой обет девства. Ибо, что Она говорит ему? Како будет сие, идеже мужа не знаю! (Лк. 1; 34). Как бы, то есть, так рекла Она: дело, о котором ты поведаешь, все и во всем зависит от того, могу ли Я при нем остаться в безбрачном состоянии, Мною для Себя избранном: если могу, то Я готова послужить тайне; если нет, то да прей­дет благовестие твое на голову иную! — Вот до чего, как видите, прости­ралась любовь к чистоте духа и тела в Пречистой!

Третья добродетель душ святых есть мужественное перенесение скорбей и искушений. Мария, после Сына Своего и Бога, есть первый и высо­чайший пример этой добродетели. Какого искушения не перенесла Она, какой скорби не вытерпела? Слово плоть бысть (Ин. 1; 14), то есть зача­лось от Духа во чреве Приснодевы: для последней из матерей есть в по­добном положении ослаба и снисхождение; для Матери Сына Божия — нет его! Святой обручник, не ведая тайны, подозревает Ее в бракоокрадовании!.. Что может быть тяжелее этого искушения? Но Святая Дева пере­носит его безмолвно. Одно слово Ее могло бы успокоить сердце, а с ним и Ее Самою, и рассеять подозрения, но Она не смеет сказать этого слова, потому что это тайна Промысла; — страдает и безмолвствует! Приближа­ется потом время рождения — тут еще более нужен покой; а Матери Сына Божия надлежало в это самое время идти в Вифлеем с Иосифом, чтобы подвергнуться переписи народной. В самую минуту рождения недостает места в обители; и Мария идет для этого в вертеп, полагает Рожденного во яслех!.. Едва радость о Родившемся заставляет забыть стесненность Своего положения, как меч Ирода простирается уже над вертепом: и Матерь с Отрочатем принуждена бежать во Египет тем путем, которым и среди дня доныне с трудом проходят люди самые крепкие и вооружен­ные. Подражая евангелисту, преходим в молчании годы последующие. Се, Мария уже на Голгофе. Какое мучение для сердца Матери видеть на кресте в муках Сына, Того Сына, Который зачат от Духа Святаго, Кото­рый по проречению Архангела, должен воцариться в дому Иаковли во веки! (Лк. 1; 33). Чужие не могли выносить этого зрелища и возвраща­лись с Голгофы, биюще перси своя (Лк. 23; 48); а Матерь Иисуса стоит у Креста в безмолвии, погруженная мыслью в бездну путей Божиих. Что может сравниться с этим святым мужеством духа и сердца?

Не продолжим нашего немотствования о величии Честнейшей Хе­рувим; итак, мы уже далеко от брега, а ладья наша мала и слаба. Вместо прославления Пречистыя, поспешим обратиться к Ней же с молитвою. О чем? Прежде всего о том, чтобы Ее благодатным содействием и в нашей нечистой душе отразился хотя малый и слабый образ тех добродетелей и совершенств, которые украшали Ее на земле, чтобы мы в действиях сво­их водились и управлялись не своими суетными желаниями, а пресвятой волей Божией, — чтобы сохраняли, сколько возможно, душу и тело свое от скверн мирских, и чтобы умели благодушно переносить те бедствия и печали, которые встречают нас на пути нашего земного странствия. Аминь.

Слово в неделю 5-ю Великого поста

Шестую уже седмицу поста начинаем, братие мои! Так течет вре­мя! — Пост столь же мало может удержать быстроту его, как и праздне­ства самые светлые. А иные из нас еще скучают продолжительностью времени, и не знают, на что употребить его: до того может простираться в человеке забвение цели бытия своего! Кто помнит, для чего дана ему жизнь, и что потребуется от него за гробом, тот никогда не будет тяго­титься продолжительностью времени: тому каждый час дорог; ибо он знает, что должен действовать и трудиться для вечности. Узнает это и каждый; но когда? На ложе смертном; тут самый рассеянный чувствует, наконец, цену времени; видит, как кратка земная жизнь; желал бы про­должить ее; готов отдать за то все прочее: но час смерти неотвратим — и несчастный миролюбец восхищается навсегда с того поприща, которое дается только единожды и, погубленное, никогда не возвратится. Можете представить, братие мои, что ожидает таковых людей в вечности! Для предупреждения этого-то несчастья Святая Церковь непрестанно огла­шает слух наш всеми гласами пророков и апостолов, чтобы пробудить нас от усыпления и бесчувствия душевного. Для этой-то цели и мы, бра­тие мои, возвышаем нередко пред вами слабый голос свой. Может быть, -думаем мы, исходя пред вас с словом жизни и спасения, — может быть, в нынешнем собрании есть душа, которая услышт его в первый раз, и не только услышит, но и обратит его в дело своего спасения: может быть, какой-либо грешник, вняв из уст наших гласу милосердия Божия, придет в чувство, остановится на пути к аду, и Господь отпустит нам за это хотя некую часть собственных наших прегрешений. Ибо не напрасно сказано: обративши грешника от заблуждения… его спасет душу от смерти, и покрыет множество грехов (Иак. 5; 20). Имея в виду это, и вы, братие мои, не оставляйте содействовать нам не только вашим вниманием, но и вашими молитвами о нас: ибо, если мы, при нашей слабости духовной, можем чем-либо быть полезны для вас, то единственно верностью благо­дати Господней, избравшей нас в служение вашему спасению.

Настоящий день воскресный, как заметили мы в одном из прежних собеседований наших, посвящен Церковью, между прочим, ублажению памяти преподобной Марии Египетской. И подлинно, если когда воспо­минание о этой дивной жене благовременно, то в настоящие дни поста и покаяния: ибо ничто так не может послужить и в поучение и в утешение для грешников, как ее жизнь и подвиги. Известно, что наиболее смущает грешника в то время, когда он начинает приходить в раскаяние. Смущает, во-первых, мысль о тяжести своих грехопадений; во-вторых, чувство пагубной привычки ко греху и трудности сражаться с нею. Но вот греш­ница, каких самый грехолюбивый мир видит у себя немного и всегда со­провождает презрением, вдруг разрывает все узы греха, на ней лежав­шие, начинает жизнь святую и подвижническую, удостаивается чрезвы­чайных даров благодати Божией и восходит путем покаяния на такую высоту духа, что становится подобною Ангелам безплотным. Кто после этого может отчаиваться в своем спасении?

Чтобы образ покаяния Марии живее запечатлелся в нашей душе, для этого повторим, братие мои, кратко всю жизнь преподобной, как она из­ложена для нас святым Софронием, патриархом Иерусалимским.

Рожденная в Египте, Мария с юных лет имела несчастье впасть в бездну плотской нечистоты. Поводом к этому была ее особенная красота телесная — этот дар Божий, останок райского благолепия природы нашей, но который теперь редко не обращается в первый повод к греху. Разврат начался с того, с чего наиболее начинается он в летах юных, — с непови­новения своим родителям, дошедшего до того, что скоро оставлен на­всегда дом родительский. После этого, нечего было уже ожидать от пят­надцатилетней девицы, кроме греха и соблазнов. И Мария, падая ниже и ниже по лествице разврата, скоро явилась на самой последней ступени. Все, что страсти и диавол могут сделать из человека, все то было сделано из несчастной. И в таком ужасном состоянии проведено около семнадца­ти лет. — Казалось, не было уже никакой надежды на исправление.

Но Тот, Кто оставляет девяносто девять овец и ищет одной заблуд­шей, Тот не оставил и теперь несчастную грешницу, и премудростью Своею обратил ко спасению ее то самое, что казалось верхом погибели. Ловя все возможные случаи на удовлетворение своей страсти, Мария за­метила, что один корабль, наполненный юными людьми, отправляется в Иерусалим для поклонения Кресту Христову. Диавол тотчас вложил в сердце мысль употребить этот случай для своей страсти; — и вот злопо­лучная плывет в Иерусалим, скверня море своими делами, как прежде сквернила землю. Ни взор на святый град, ни вид Голгофы и гроба Гос­подня не могли остановить навыка ко греху; Мария и в Иерусалиме про­должает губить себя и других. Но это было уже последней жертвой аду.

Когда наступил день торжественного поклонения Кресту Христову, Мария вместе с другими пожелала войти в храм, но сколько ни прибли­жалась к вратам его, каждый раз уносилась волнением толпы народной. Сначала это казалось делом случая и возбуждало новые усилия протес­ниться вместе с другими в церковь: но когда, с одной стороны, все усилия остались тщетными, а с другой — заметно стало, что этот неуспех пресле­дует из всех только ее одну; то в Марии пробудилась наконец совесть: как молния проникла все существо ее мысль, что не люди, а перст Божий и грехи ее отревают ее от Святыни. В сокрушении сердца, Мария подъемлет очи горе и видит пред собой на стене церковной святую икону Бого­матери. Это было для нее как бы явление с неба. «Мати Божия, — воскли­цает со слезами грешница, — я знаю всю мою нечистоту; ведаю, что за тяжкие грехи мои мне место не в храме, а в аде, но призри, Всеблагая, на мое покаяние, и буди моею Ходатаицею и Споручницею пред Богом, Сыном Твоим: отселе вся жизнь моя будет принадлежать Ему и Тебе!»

После этой молитвы Мария опять стремится ко вратам церковным; и несмотря на прежние, еще большие толпы народа, входит невозбранно во храм и совершает поклонение Кресту Христову. Видимая милость эта преисполняет душу ее новым умилением и благодарностью к Богу. Воз­вратившись ко вратам церковным, она снова повергается пред иконою Богоматери; снова произносит обет чистоты и покаяния; вторично изби­рает Ее Споручницею спасения: — и прияв свыше вразумление идти за Иордан в пустыню, — оставляет навсегда мир и все человеческое.

Я говорю: «и все человеческое»; ибо Мария, заключившись в пустыне Иорданской, не только попрала всю прежнюю роскошь и изнеженность, не только отвергла удовлетворение самым необходимым потребностям плоти и крови; но вознеслась, можно сказать, над самою природою чело­веческою. Во все время ее пребывания в пустыне у нее не было ни крова, ни одежды, ни пищи. Трех малых хлебов, взятых ею из Иерусалима, ста­ло ей — на сколько бы вы думали? На шестнадцать лет! Потом пищею для нее служило не столько зелье пустынное, сколько молитва и благодать Божия. И среди таких подвигов проведено четыредесять седмь лет! Мо­жете представить себе, братие, чего стоила такая жизнь телу, привыкше­му к неге и чувственности!

Послушаем, как сама преподобная повествовала об этом святому старцу Зосиме. «Рече же Зосима к преподобней: «Колико есть лет, о гос­поже моя, отнележе водворилася еси в пустыне сей?» Она же отвеща: «Мню яко четыредесять и седмь лет, отнележе изыдох от святого града». Зосима же рече к ней: «Что обретаеши в пищу себе, госпоже моя?» Она же рече: «Полтретья убо хлеба принесох, прешедши Иордан, иже по мале изсохше окаменеша, их же по малу вкушающи, многа лета пребых». Зо­сима же рече: «Како же ли без воды пребыла еси толика лета; никоея же ли беды приемлющи от внезапного ослабения?» Отвеща же она: «Речи мя ныне вопросил еси, авво Зосимо, о ней же трепещу глаголати: аще бо воспомяну вся тыя напасти, яже пострадах, и помышления лютая, коли­ко сотвориша ми беды: боюся да не теми же паки оскорблена буду. Веру ми ими, авво, шестнадесять (шестнадцать) лет сотворих в пустыне сей, яко со зверьми лютыми, с моими безумными похотьми борющися: егда бо начинах пищи вкушати, абие хотяшеся мы мяс и рыб, яже бяху во Египте, хотяшеся же ми и вина, любимого мною: много бо вина пиях, егда бех в мире; зде же не имуще ни воды вкусити, люте жаждою палима бех и бедне терпях. Бываше же ми и желание любострастных песней, зело возмущающее мя, и нудящее пети песни бесовские, ихже в мире навыкла бех: Абие же слезящи и с верою перси своя биющи, воспоминах обеты, яже бех сотворила, входящи в пустыню сию. Мыслью же идях ко иконе Пречистыя Богородицы, Испоручницы моея, и у Тоя плакахся, просящи отгнати помышления от мене, терзающие окаянную мою душу. Егда же довольно плакахся и в перси усердно биях: тогда свет видех, всюду осиявающ мя и тишина велика в бури место бываше ми. Како же тебе, авво, исповем помышления моя, поревавшия мя на грех? Яко огнь во окаяннем сердце моем разгарашеся и всю отвсюду мя опаляше, ко греху по­нуждая. Егда же таковое помышление прихождаше ми, повергах мя на землю, и слезы многи проливах, мнящи яко Сама Испоручница стоит и истязует мя, яко преступившу, и муку за преступление показующи. Не востаях же от земного повержения ночь и день, дондеже сладкий оный свет осияваше мя и помыслы, смущающи мя, отгоняше. Очи же мои к Испоручнице моей непрестанно возводях, просящи от Нея помощи; яко же и воистину Спомощницу Ту имех и к покаянию Споспешницу. И тако скончах семнадесят (семнадцать) лет, беды тьмами приемлющи: оттоле же до днешняго дня помощница моя Богородица во всем и на вся руко­водствует мя». Рече же Зосима к ней: «Не потребовала ли еси уже прочее пищи и одеяния?» Она же отвеща: «Хлебы убо оны скончавши, якоже рекох ти в седминадесяти летех, питахся былием, сущим в пустыне сей. Риза же, юже имех, прешедши Иордан, от ветхости истле. Многу же беду от зимы и от зноя пострадах, солнцем горящи и мразом омерзающи и трясущися. Тем же и многажды падши на земли, лежах аки бездушна и недвижима. Многажды же с различными напастьми и бедами боряхся. Оттоле убо и до днесь, сила Божия многообразная, грешную мою душу и тело унылое соблюде: помышляющи бо точию, от коликаго зла избави мя Господь, пищу неиждеваемую стяжах — упование спасения моего. Питаюся бо и покрываюся глаголом Божиим, содержащим всяческая. Ибо не о хлебе едином жив будет человек. И елицы не имяху покрова, в камение облекошася, елико их совлечеся греховного одеяния». Слышав же Зосима, яко и словеса от писания воспоминаемы, от Моисея же и пророк и от книг псаломских, рече к ней: «Псалмом же и иным книгам, о госпо­же, училася ли еси?» Она же слышавши это осклабися, и рече к нему: «Веруй, человече, не видех иного человека, отнеле же Иордан преидох, кроме твоего лица днесь, и ниже зверя, не иного животного видех: кни­гам же никогда же учихся, ни иного чтущего или поющего слышах, но слово Божие живо и действенно то учит разуму человека. Ныне убо за­клинаю тя воплощением слова Божия, молитися за мя блудницу»».

После таких и столь долговременных подвигов не могло не последо­вать совершенного очищения души и тела, совершенного мира с Богом и совестью, совершенной победы над немощами природы человеческой, совершенного приближения к первобытному совершенству человека в состоянии невинности и содружеству с миром духовным и Божествен­ным. И действительно, святой Зосима, которому предоставлена была Промыслом Божиим честь открыть преподобную подвижницу в пусты­не и послужить ее погребению, застал ее уже не человеком, а ангелом. Мария облечена была еще плотью; но эта плоть походила более на дух, нежели на наше тело: она преходила немокренно Иордан; во время мо­литвы возносилась от земли на воздух; не могла вкушать почти ничего, кроме Тела и Крови Христовой. Для преподобной открыты были самые тайные движения сердца в Зосиме: она беседовала с ним из Священного Писания, из псалмов и пророчеств, никогда не читав Писания и вовсе не умея читать; знала все, что совершается в его монастыре; предрекла, что имеет совершиться в будущем. Самые звери пустынные благоговели пред лицом преподобной: в продолжение жизни ее не смели приближаться к ней; а по кончине вырыли для нее могилу и помогли немощному стар­цу предать ее святые мощи земле.

Судите теперь сами, братие мои, не благоприлично ли такая жизнь, как преподобной Марии, указывается Церковью всем грешникам среди настоящих дней поста и покаяния? Где яснее, как не в этой жизни, можно увидеть, что нет греха, побеждающего человеколюбие Божие, что нет бездны разврата, из которой, при помощи благодати Божией, нельзя было бы выйти путем веры и покаяния, что можно, и начав поздно, не только сравняться, но и упредить в совершенстве даже тех, которые работали в вертограде Господнем от первого часа?

Если бы, — помыслит кто-либо из грешников, — и мне было такое звание свыше, как Марии! А Марии, возлюбленный, какое было вначале особенное звание? Что она, за теснотою от народа, вместе с другими не могла войти в храм Иерусалимский? Ах, сколь многие из нас не обратили бы на это ни малейшего внимания, и спокойно, даже может быть с радо­стью, пошли бы домой! Совесть Марии сделала важным и решительным для нее это, если угодно так назвать, знамение. Будем внимательны к са­мим себе, — и мы в своей жизни найдем немало подобного, может быть еще более знаменательного, ибо можно сказать утвердительно, что нет ни единого из грешников, который не имел бы в своей жизни таких слу­чаев, где благодать Божия видимо призывала его к покаянию; но наше непрестанное рассеяние и ожесточение во грехе делают для нас все это безплодным. Что бы ни среталось с нами подобного, у нас один суд: это «случай»! Как будто все, самые так называемые, случаи были не в деснице Господней! И как будто со стороны Спасителя нашего мог быть опущен без внимания какой-либо случай к спасению бедного грешника! Посему, когда бы и где бы ни пришла тебе мысль отстать от греха, бросить раз­вратную жизнь: будь твердо уверен, что эта душеспасительная мысль прямо от Бога; ибо как бы иначе она и посетила твою мрачную душу, если бы не была послана свыше? Прими таковую мысль; последуй, куда она зовет тебя: оставь гибельный путь греха: и благость Божия, являю­щаяся и неищущим ее, тем более не замедлит явиться тебе, когда увидит, что ты начал искать своего спасения; озарит душу твою светом Лица Своего; укажет путь, которым должно тебе следовать; подкрепит тебя в немощи, утешит в скорби, вознаградит за все земные лишения и рассеет для тебя на узком и тернистом пути к Царствию столько залогов Своей любви, что ты, и страдая, будешь радоваться и не променяешь нового ужасного для миролюбцев состояния своего ни на какие блага в мире.

Что же мне делать, вняв призыванию свыше, — спросит иная душа грешная: — неужели, подобно Марии, оставить все и идти в пустыню? Сделать и это, если бы оказалось необходимым, ибо ты конечно отдал бы все для своего спасения, если бы у тебя разбойники отнимали жизнь те­лесную. А страсти, эти враги, злейшие всех разбойников, отнимают у тебя жизнь духовную, вечную, — и ты будешь рассчитывать, чем пожерт­вовать для ее спасения и что оставить? Так ли пекутся о своем спасении? Так ли ценишь ты свою душу, ее же недостоин весь мир? Но для большей части кающихся грешников нет необходимости оставлять совершенно мирское свое состояние. Вступив вдруг на столь высокую, крутую и сколь­зкую лестницу, мы, по слабости стоп своих, не могли бы идти по ней безбедно. Посему, душа кающаяся, довольно будет для тебя на первый раз и той пустыни, которая откроется в самой тебе, коль скоро ты вне­сешь во внутренность твою свет слова Божия; довольно той пустыни, которую составил для тебя тот же мир, тебя окружающий и тебя ласкав­ший, коль скоро ты отвергнешься его внутренно. Путь Марии есть путь необыкновенный, почему она и достигла совершенства равноангельского: для нас, грешная душа, довольно будет, если мы перестанем походить ожесточением и нераскаянностью на злых духов, возвратим себе чистый образ человеческий, погубленный во грехах, и соделаемся достойными войти со временем, хотя последними, в то же блаженное Царствие Божие, где живут и блаженствуют души покаявшихся грешников. Аминь.

Слово в среду недели 6-й Великого поста

«Иже в девятый час нас ради плотию смерть вкусивый, умертви плоти нашея мудрование, Христе Боже, и спаси нас».

Итак, у плоти нашей есть не только тяжесть и дебелость, нас гнрту-щие, не только слабость и бренность, непрестанно запинающие стопы наши, не только болезни и смертность, обращающие в ничто все наши замыслы и предприятия; но есть наконец и свое мудрование, такое опас­ное мудрование, что от него нельзя иначе избавиться, как умертвив его, чего, однако же, мы, при всей нужде в том, сами по себе сделать не мо­жем, а должны молить о сем Того, Кто один имеет силу и власть, как оживить и укрепить в нас то, что для нас необходимо, так низложить в нас и умертвить то, от чего мы гибнем. Что это за мудрование, и откуда оно у плоти, которая как плоть, то есть, сложность вещества, хотя движуще­гося и одушевленного, но неразумного, по тому самому должна быть неспособна ни к какому мудрованию? Для понятия этого, надобно войти в рассмотрение нашего состава и взаимного отношения духа и плоти.

Понятие, рассуждение, умствование принадлежат собственно в нас одной душе; подобно как одной плоти в нас принадлежит очертание, цвет, тяжесть и движение; и пока в человеке происходит все, как должно, и каждая часть его состава, так сказать, на своем месте, в своем чине и действии; до тех пор в духе нашем нет дебелости, тяжести и бессмыслия плотского; а в плоти нет замыслов и умствований, принадлежащих душе. Дух, как владыка и руководитель, соображает, определяет и управляет; плоть, как орудие, повинуется и служит, сколько может. Но когда чело­век, уклонившись от воли своего Творца и, что то же, от порядка и закона своей природы, повергается в грех и предается страстям и похотям, тогда это прекрасное согласие частей, его составляющих, нарушается; чин и послушание прекращаются: что должно оставаться внизу, является ввер­ху, а верхнее падает и унижается; плоть — раба-делается владыкой, а дух владычественный обращается в орудие плоти. Вследствие этого злопо­лучного превращения отношений духа и плоти, они как бы меняются своими качествами: дух становится грубым л плотянеет; а плоть, не делаясь нисколько тоньше и духовнее, восхищает некоторые качества духа, является как бы смыслящею и мудрствующею, предприимчивою и меч­тательною; только все это не на добро, а на зло. То есть, говоря точнее, не плоть сама по себе, как вещество, получает мысль и ум, что невозможно; а дух, смешавшись, так сказать, с плотью, и став с нею на одном месте, начинает мыслить, судить и действовать по ее требованиям и внушени­ям. Такое состояние духа и плоти, очевидно, есть состояние неестествен­ное человеку, и потому не только предосудительное для его достоинства, но и крайне вредное по его последствиям. Низшая сторона человека -плоть — приобретает, по-видимому, в таком случае высшее совершенство, начиная действовать наподобие духа — стороны высшей: но это мнимое совершенство, как ей несвойственное, по этому самому не составляет никакого достоинства, подобно тому как в самозванце не составляет до­стоинства, что он ложно именует себя царем. Притом такое возвышение плоти сопряжено с крайним унижением духа, с лишением его своего места, своей чистоты и власти. Тут бывает то же, как если бы подданный и при­том недостойный, стал повелителем, а природный владыка его сделался его слугою.

Судя по тому, откуда и как является у плоти способность к мудрова­нию, уже легко предвидеть, в чем будет оно состоять. Это мудрование крамольника и бунтовщика, который, захватив в свои руки власть, не иначе может удерживать ее, как средствами самыми незаконными и насильствен­ными; это мудрование вора, который о том только и думает, как бы со­крыть следы своего хищничества и умножить неправедное стяжание но­выми хищениями; это мудрование человека, погубившего ум, который, вообразив себя не тем, что он есть, и сам внушает это всем, и от других требует, чтобы говорили то же самое. В самом деле, посмотрите на му­дрование, то есть, н понятия, суждения и замыслы людей плотских — из чего состоят они? Прямо или непрямо, явно или тайно, все они проник­нуты ядом греха, все дышат самолюбием, устремлены к удовлетворению не истинных и существенных потребностей человека, а различных при­хотей и требования страстей; потому все, рано или поздно, ведут челове­ка к погибели. В отношении к Богу и вере мудрование плоти, в самом лучшем виде его, выражается холодностью и невниманием к предметам веры, как бы вовсе несуществующим или маловажным; в обыкновенном же состоянии своем соединено с отвержением всего непостижимого в вере и с превращением, по своему вкусу, всего, что в ней постижимо; а в худшем виде его нередко доходит до той гордости и самозбавения, что, подобно древним нечестивцам, готово бывает сказать Самому Богу: отступи от нас; путий Твоих ведети нехощем (Иов. 21; 14); или с Фарао­ном вопрошать: Кто есть, Егоже послушаю гласа! (Исх. 5; 2). В отно­шении к ближним, мудрование плоти состоит в превозношении себя выше всех, в присвоении себе, если бы то было возможно, всего, что видят очи и чего жаждет необузданное сердце, в обращении всех людей в слепое орудие своих прихотей. Даже в отношении к самому человеку мудрова­ние плоти хотя все дышит самолюбием, раздражается постоянно похотями вреждающими и душетленными, замыслами несбыточными и пагуб­ными, делами пустыми и мертвящими. Ибо, с одной стороны, мудрова­ние плоти вредит человеку тем, что позволяет ему все, уничтожая различие между пороком и добродетелью, с другой — тем, что отъемлет у него все, уничтожая надежду жизни вечной и не веля ничего видеть далее могилы и тления. Прорываясь, наконец, из частной жизни на поприще обществен­ного действования, мудрование плоти, не остановленное вовремя вла­стью предержащею, не уврачеванное, или, по крайней мере, не умерен­ное благотворным влиянием веры и Церкви, сопровождается потрясени­ем всего, чем держится сила царств и благоденствие народов. Где воцарилось это пагубное мудрование, там все хотят властвовать и никто не хочет повиноваться, разум человеческий приветствуют именем Боже­ства, а следуют все явному безумию; провозглашают всеобщее блажен­ство и златой век, а плавают в крови собратий; стремятся к невозможно­му совершенству, и теряют, одно за другим, все возможные блага.

Иначе и быть не может: ибо мудрование плотское, — как замеча­ет апостол, — закону Божию не покаряется, ниже… может покоряться (Рим. 8; 7). Поскольку же только в законе Божием жизнь, свобода и бла­женство человека; то, сколько ни выдумывай иных законов, сколько ни изобретай иных средств к благоденствию человека и общества, все они должны оказаться, наконец, пустыми, несбыточными и гибельными.

Что же после этого делать с таким неисправимым мудрованием, как не стараться лишить его всех сил, искоренить его до конца? Ибо, доколе оно будет живо, дотоле не будет истинной жизни в человеке. Какая та жизнь, когда бренная и греховная плоть мудрует и распоряжает, а дух вечный слепо выполняет эти безумные распоряжения? Но как и отнять силу и жизнь у плотского мудрования, когда оно соделалось в человеке грешном началом всеуправляющим, единственным источником его дея­тельности? Сама плоть не откажется от своего владычества, как оно ни противозаконно; дух, хотя бы и захотел, не может возвратить себе права свои: ибо оплотянеть ему нетрудно; а оплотянев, очиститься, освободить­ся, просветлеть, стать на свое место, взять в руки власть, — крайне труд­но: для этого нужна помощь свыше, необходима сила, которая сняла бы с него узы, подняла бы его из праха, наполнила бы силою и жизнью, и таким образом дала бы ему возможность быть тем, чем должно.

И вот, это-то самое испрашивается в молитве, нами рассматри­ваемой!

«Иже в девятый час на кресте нас ради плотию смерть вкусивый, умертви плоти нашея мудрование, Христе Боже, и спаси нас!»

Ты, — как бы так говорилось в ней за всех нас, — Ты, Который для того и вкусил смерть плотью, да мы все оживем и поживем духом, при­зри на бедственное состояние духа нашего, гнетомого узами плоти, и умертви ее мудрование! Свяжи этого необузданного зверя: порази его в самое сердце, да престанет грехолюбивая плоть наша влачить нас по де­брям страстей и пороков, да обратится в то, чем ей быть должно, — в по­слушное орудие духа!

Само собою разумеется, что произносящий эту молитву должен ре­шиться на все действия, которые Умерший ради нас плотию Сам сочтет нужными для умерщвления в нас мудрований нашей плоти: — и посколь­ку никакое умерщвление не может быть произведено без боли и страда­ний, то должен решиться на перенесение сих страданий. Ибо без таковой решимости, что значила бы и наша молитва? Она была бы или обманом, или самообольщением.

Но, вот наша странность, или лучше сказать, наше безумие! Когда мы призываем врача для отнятия какого-либо неизлечимого члена, то уже не противимся его действиям, как они ни болезненны; а еще помогаем ему всем, чем можем: стонем, кричим, но повинуемся и благодарим за самые страдания наши. А с Врачом небесным поступаем большею ча­стью напротив. Несмотря на то, что сами умоляем Его умертвить мудро­вание нашей плоти, — когда Он начинает Свое дело, то есть начинает сми­рять, поражать нашего плотского человека — болезнями ли, бесчестием ли, другими ли какими ударами: то мы тотчас обращаемся вспять, жалу­емся и ропщем, ставим преграду за преградой, и таким образом, вместо умерщвления мудрований плотских, часто впадаем еще в большее раб­ство плоти.

Все это от того, что мы большею частью не убеждены в зловредно­сти для нас плотского мудрования и вообще жизни плотской и грехов­ной: если молимся об избавлении от них, то единственно потому, что так велит молиться Церковь; а сами по себе, в душе своей, нисколько не чув­ствуем нужды в этом.

Поэтому, чтобы нам не произносить столь святой молитвы напрас­но, надобно прилежно размыслить о том, как вредно для нас мудрование плоти; надобно убедиться вместе с апостолом, что это мудрование есть вражда на Бога, что оно есть смерть для нас. Как убедиться в этом? Во-первых, размышлением о том, откуда происходит в нас мудрование пло­ти, — к чему указан нами путь для каждого, — и какою пагубой оно обна­руживается в нас, — для чего может служить опыт и наш собственный, и других людей. Ибо если будем внимательны, то увидим, что всякий раз, когда мы слушались мудрования плотского, никогда не выходило из дей­ствий наших для нас ничего, кроме худого и зловредного. Аминь.

Слово в пяток недели 6-й Великого поста

Вкусите и видите, яко благ Господь. (Пс. 33; 9)

Драгоценные слова эти никогда так часто не возглашаются, как в те­чение Святого и Великого поста. Мы слышим их по два раза в седмицу, то есть, на каждой преждеосвященной литургии. И действительно, если когда прилично им часто повторяться, то в настоящие недели; ибо под конец каждой из них устраивается обильная трапеза для всех желающих причаститься Тела и Крови Господней. Где же можно более видеть всю благость Господа, как не на этой божественной трапезе? Большого и оче­виднейшего доказательства своей благости, мне кажется, нельзя было дать людям Самому Богу. Ибо, скажи пожалуй, что же бы еще можно было сделать? Нет большей любви, изрек Сам Спаситель, да кто душу свою положит за други своя (Ин. 15; 13); за други только, а мы что были Богу, когда Единородный Сын Его полагал за нас душу Свою на кресте? Были грешниками, следовательно, врагами Божиими, и притом такими, кото­рые вовсе не думали о примирении. И вот, за этих-то врагов непримири­мых, не за другов и присных, — положил Единородный Сын Божий душу Свою. Уже это верх любви, какой нельзя найти в целом мире. Но Он, как Бог, возшел любовью Своею к нам еще выше: ибо изобрел в премудро­сти Своей средство полагать за нас душу Свою, можно сказать, не раз, а многократно. Ибо что делается в каждой литургии? Повторяется священнотайне то, что было на Голгофе; повторяется до того, что в пречистых Тайнах Он снова приносится за нас в жертву, не образно только и припоминательно, а с полной силой и действием. Потому и принесенное не остается простым символом Тела и Крови Его, а обращается в это самое Тело и в эту самую Кровь; так что Божественное Тело Спасителя, которое висело некогда на кресте и было погребено Иосифом, которое теперь сидит на престоле одесную Отца, является и на наших престолах и жертвенниках. Одно такое присутствие и явление Тела Христова пред нами уже показывает величайший избыток Его любви к нам. Но Он этим не удовольствовался, а что делает? То, чего мы сами по себе не могли и вообразить — предает Себя под видом хлеба и вина на вкушение всем желающим! Не знаем, провидел ли сие святой Давид, когда возглашал: вкусите и видите, яко благ Господь! Но мы, которые видим, мы, которые вкушаем, что должны мыслить и чувствовать при этом? Не должны ли мы вострепетать всем существом от любви, удивления и благодарности? Подлинно, если от радости умирают, то не было бы ничего удивительно­го, если бы кто, по причащении Тайн Господних, вдруг разрешился от уз телесных и перешел от веры к блаженному видению.

Подумай еще при этом и о том, кому предлагается этот Божествен­ный дар, кому говорится, вкусите и видите! Не одним избранным, не пророкам и апостолам, не мученикам и подвижникам, не постникам и девственникам, а всем, самым последним грешникам. Господь и ныне, так же, как на последней вечери, знает, что не все чисты суть (Ин. 13; 10) из приступающих к Его тайнам; ведает, что уже не один, а многие преда­дут Его, и только малая часть останется верною: и, несмотря на эту нечи­стоту почти всех, на эту неверность многих приступающих, никого не отвергает от Своей вечери; всем подает равно то же самое Тело и ту же -Свою собственную Кровь. Если бы такое чудо любви сделано было и единожды; если бы, то есть, каждому из нас только раз в жизни дано было причаститься Тела и Крови Господней: и тогда мы не имели бы, чем возблагодарить Господа.

Но нам всем предоставлено это благо на всю жизнь: приступай когда хочешь, вкушай сколько угодно, во храме и дома, в жилище и на пути, на суше и воде, днем и ночью, в какой угодно час. Скажите, — можно ли бы было даже поверить этому, если бы не ручались за то ясные слова Самого Господа? — Здесь-то познаем, что каждому из совершенств Божиих нет меры и предела: всемогущество — оно рассыпает без счета мириады солн-цев и звезд; премудрость — она творит числом, весом и мерой каждую былинку полевую; правосудие — оно не оставляет ни одного покаянного вздоха без награды, и ни одного нечистого взора без наказания; благость -она не удовлетворяется тем, что кладет печать щедроты на всех делах своих, дает пищу всякой плоти, но наконец сама воплощается, чтобы дать себя в снедь верным.

И после этого, еще некоторые могут доходить до отчаяния в мило­сердии Божием и думать, что у Отца Небесного может недостать любви, когда они прибегнут к Нему с верою и покаянием? — Такие мысли, если приходят к кому, то приходят большей частью от врага нашего спасения, который обыкновенно поступает так, что, когда мы живем в беззаконии, то представляет грех вещью маловажной, до которой Царю неба и земли, по самому величию Его, нет будто никакого дела; а когда увидит, что мы начинаем каяться во грехах и решаемся разорвать узы страстей: то изоб­ражает Бога немилосердым судиею, а грехи наши совершенно неотпустительными.

Когда придут к тебе, кающийся грешник, подобные мысли отчаяния, то, оградив себя крестным знамением, тотчас вспомни Таинство Святого Причащения, и скажи: возможно ли, чтобы Тот, Кто дает мне вкушать Тело и Кровь Свою, отверг мое покаяние? Для чего же Он и питает меня, недостойного; Самим Собою, как не для того, чтобы исцелить, помило­вать и оправдать? Скажи так, и продолжай в мире дело своего покаяния. Господь благ ко всем, но первее и более всего — ко грешникам кающимся. Аминь.

Слово в пяток недели 6-й Великого поста

«Душеполезную совершивше Четыредесятницу, и Святую Седмицу Страсти Твоея, просим видети, Человеколюбие, еже просла­вите в ней величия Твоя, и неизреченное нас деля смотрение Твое, единомудренно вопи­юще: Господи, слава Тебе».

День за днем, седмица за седмицею, — и вот прешла уже вся Святая Четыредесятница, хотя иным, по непривычке к воздержанию и посту, она казалась, может быть, безконечною. Пост еще продолжится одну седми­цу: но дни эти не принадлежат уже Четыредесятнице, а имеют особенное название, будучи посвящены на воспоминание Страстей Господних. Это как глава и крест на храме. Поэтому сама Святая Церковь останавливает в настоящий день наше внимание, неоднократно возглашая: душеполез­ную совершивше Четыредесятницу! Так поступает она для того, чтобы мы, достигнув конца Четыредесятницы, собрались с мыслями и рассмот­рели, достигнута ли в нас цель Святого поста? Ибо можно, и много сеяв, ничего не пожать; можно употребить разные лекарства, иждить даже, как говорит Евангелие о жене кровоточивой, все имение врачам, и не полу­чить исцеления.

Итак, что теперь с нами, то есть, с душою и совестью нашею? Чув­ствуем ли в себе какую-либо перемену благотворную? Можем ли сказать с описанною в Песни Песней невестою: «се, зима прейде, дождь отыде… цвети явишася на земли… нашей»! (Песн. 2; 11-12). Ах, мы привыкли на­зывать природу, нас окружающую, неразумною: но посмотрите, как все разумно исполняет она свой долг и делает свое дело! Едва только обрати­лось к ней лицо летнего солнца, она тотчас начала раздеваться, и теперь совершенно избавилась от своей тяжелой зимней одежды; освященная, согретая лучами весенними, она немедля омылась от нечистот зимних; отдала сполна всю дань вод морю; и теперь, что ни день, то более и более износит из недр своих все, что прошедшей осенью вверила полям и ни­вам рука земледельца. К светлому Празднику всюду явится у земли но­вая праздничная одежда из зелени и цветов; горы и холмы препояшутся радостью, и новый хор пернатых возгласит новую песнь радости и благо­дарения Творцу природы. И к нам, братие мои, с самого начала Святого поста, можно сказать, приблизилось духовное Солнце, Господь и Спаси­тель наш: ибо не напрасно возглашала тогда Церковь слова апостола: ныне… ближайшее нам спасение! (Рим. 13; 11). Что же произвело в нас это приближение к нам и это умножение вокруг нас света и теплоты ду­ховной? Растаял ли внутри нас лед бесчувствия сердечного? Омылись ли мы от нечистот греховных слезами веры и покаяния? Готова ли душа наша, подобно земле, к несению плодов любви и правды? — Встречая день Вос­кресения Господня, возможем ли сказать, что и мы уже не мертвы духом, что в нас, по благодати Божией, есть хотя малый начаток жизни вечной? -Пост настоящий для этого именно был и предназначен. Ибо, чего хотела Святая Церковь, налагая его на нас? Конечно не того, чтобы сберечь от употребления несколько снедей, или лишить нас известных удовольствий. Нет, пост должен был обуздать нашу чувственность; укротить, а потом и умертвить наши страсти; очистить наши мысли и желания; дать боль­шую свободу духу и совести; пробудить в нас печаль по Бозе и святую тоску по небесному отечеству; приблизить нас к небу; очистить, просвет­лить и освятить все существо наше.

По этому самому Четыредесятница и провозглашается душеполез­ною. — Таковою ли она была для нас? Что приобрели мы от такого числа чтений, молитв, коленопреклонений, тем более от нашей исповеди и при­частия Святых Тайн Христовых? Не с видом суровых приставников тре­буем мы, братие мои, от вас плодов поста; а, подобясь врачам, для вашей же пользы хотим обратить внимание ваше на состояние души и сердца вашего. Ибо легко может быть, что некоторые, и желая спасения душе своей, не умели воспользоваться поприщем великопостным. Это бывает, например, когда во время поста ограничиваются одним воздержанием от пищи и пития, одним более или менее частым хождением в церковь, од­ним поверхностным исповеданием своих грехов пред священником, ис­правлением каких-либо маловажных недостатков в своем поведении и жизни: тогда как для спасения нашего требуется гораздо большее, — не­обходима совершенная перемена наших плотских мыслей и чувств, все­целое обновление нашего духа и сердца, или, как выражается слово Божие, целое новое рождение свыше. Если кто имел неблагоразумие оста­новиться на указанной нами малоплодной поверхности благочестия, тот да ведает, что он, и много, по-видимому, делая, еще ничего не сделал как должно; ему надобно трудиться снова, и начать, так сказать, сначала. То есть, что сделать? — Углубиться в свое сердце и совесть, убедиться, что, без освящения свыше, корень всех его действий, даже благих, есть само­любие, а не святая и истинная любовь к Богу и ближнему, что все, про­израстающее от этого корня, есть нечисто пред очами Божиими и не до­стойно Царствия Небесного; должно познать это и молить Господа, да Сам изведет его из плена страстей и злых навыков, да Сам созиждет в нем сердце чистое и дарует ему дух сокрушен, — то сердце, из которо­го сами собою явятся воистину благие мысли и деяния; тот дух; кото­рый один может быть приятелищем даров благодатных и обителью в нас Духа Божия.

Но как же сделать все это, вопросит кто-либо, когда уже миновала Святая Четыредесятница и пропущено время, самое удобное к тому? -Точно, время поста есть весьма удобное к сему важному делу; но насту­пающие дни страданий Господних, можно сказать, еще удобнее. Как на средине земного шара под равноденственной линией, или так называ­емым экватором, солнце действует так сильно, что в один день вырастает более, нежели у нас в неделю, так то же самое можно сказать и о наступа­ющих днях Страстей Христовых. Это наш духовный экватор: тут сосре­доточены все лучи духовного Солнца. Не было бы только недостатка с нашей стороны в слезах истинного покаяния, а то в час и минуту может произойти с душою и сердцем нашим то, чего в другое время трудно ожидать от целых седмиц и месяцев.

Итак, да не теряет надежды никто! Да соберутся под знамя веры и креста все остальные! Да возвратятся к своему месту самые беглецы! На Голгофе всем верующим доступ; всем кающимся — прощение; всем, лю­бящим воистину — жизнь вечная! Аминь.

Слово в субботу Лазареву

Настоящий праздник можно назвать праздником дружества. Иисус говорит: «Лазарь, друг наш, успе» (Ин. 11; 11), и спешит в Вифанию, не­смотря на опасность там для своей жизни от иудеев. Ученики говорят также: «идем и мы, да умрем с ним» (Ин. 11; 16), то есть, говорят то, что могла внушать только самая пламенная дружба к Лазарю. О Марфе и Марии, сестрах его, невозможно и сомневаться: их душа и сердце как бы погребены вместе с братом и другом. Самые фарисеи, забыв свои лице­мерные виды и расчеты, пришли в Вифанию не для чего другого, как да утешать сестер о смерти брата. А при гробе Лазаря — тут Иисус даже про­слезился, — и конечно не от уныния и печали, ибо сейчас скажет: Лазаре, гряди вон, а от любви и дружбы, для которых тяжело видеть и на одну минуту возлюбленного своего в гробу; среди праха и тления. — Посему-то самые иудеи заговорят: «виждь, како любляше его»! (Ин. 11; 36). — Итак, говорю, праздник настоящий можно, по всей справедливости, назвать праздником дружбы.

Если когда, потому, то ныне самый удобный случай для нас наблю­дать, как Господь поступает со Своими друзьями и возлюбленными. Много ли Он любит их? Так любит, что проливает слезы на их гробе. Иисус не плакал на Своем Кресте, а над Лазарем плачет; и сделал для него то, чего не делал ни для кого: ибо воскресил его из мертвых, уже четыредневна и смердяща.

Но любовь эта делает ли друзей Господа вовсе неприкосновенными ни для какой скорби и искушений? Напротив. Из примера Лазаря и сес­тер его особенно видно, как справедливо замечено апостолом Павлом, что егоже… любит Господь, того наказует и испытует (Евр. 12; 6). Ибо смотрите, вот семейство, которое Господь постоянно отличал Своим вни­манием; среди которого, во время пребывания Своего в Иерусалиме, все­гда находил для Себя дружеский приют и успокоение, которому явил столько знаков Своей благорасположенности, так что оно само уже ни­сколько не сомневалось в любви Его, а возлагало на Него полную надеж­ду во всяком случае, как и теперь, едва только Лазарь заболел, дали Ему знать о том, в уверенности, что Он немедля явится и возвратит здравие Своему болящему другу, — вот, говорю, семейство, святое, чистое, самое близкое к Господу: и, однако же, какому великому искушению и какой скорби подвергается оно теперь со смертью Лазаря! Господь, без сомне­ния, мог отвратить болезнь от Своего друга, но не отвратил; мог сделать ее, по крайней мере, не смертельною, но не сделал; мог поспешить чудом и прийти в Вифанию на другой или третий день по смерти, но явился на пятый. Почему так и для чего? Потому и для того, чтобы сделать и Лаза­ря и сестер его вполне орудием славы Божией, дабы дать им — и печалью Своею, и болезнью брата, и самою смертью его, послужить велико­му делу спасения человеческого: да прославится Сын Божий ея ради! (Ин. 11; 4). Так поступает Господь с другами и присными Своими! Он блюдет их яко зеницу ока, без Его воли не падает с главы их ни одного волоса: но это не значит того, чтобы Он непрестанно ущедрял их только благодеяниями, чтобы увеселял и питал их сладостями, подобно как по­ступают с детьми своими сердобольные, но неразумные матери, портя таким образом их нрав, приучая их к изнеженности и роскоши: — нет, Господь премудр и не может поступать таким образом; Он взирает не на удовольствие, а на истинную пользу любящих Его и любимых Им; и для усовершения их в вере, любви, смирении и преданности, нередко посы­лает на них такие искушения, каких не видят над собой грешники. У кого, например, из грешников требовал когда Господь в жертву Себе сына? А у Авраама требовал. Кто любезнее Ему был двенадцати учеников Его? И все они скончались за имя Его среди мучений — иной от меча, иной от креста, иной от камней. Все это не только по любви их к Господу, но и по любви к ним Господа. Ибо для Него, как Всемогущего, ничего не стоило отвратить от них все искушения, окружить их даже всеми видами сча­стья земного; но Он не сделал этого, а, напротив, попустил обрушиться на них всем бедствиям, да принесением их взойдут на большую высоту и достигнут светлейших венцов: потому что ничто так не делает человека чистым, ничто так не возвышает его в духе и не приближает к Богу, как мужественное перенесение скорбей и напастей.

Перестанем же, братие мои, соблазняться и недоумевать, если ви­дим, что кто-либо и из верных рабов Божиих не благопоспешается в зем­ных делах своих, терпит нападение или клевету, страдает от болезни и других зол. Ужаснемся, напротив, и пожалеем, когда встретим счастли­вого во всем нечестивца, высящегося как кедр ливанский. Ибо это зна­чит, что он, как неисправимый, предоставлен уже самому себе и, по вы­ражению Писания, восприемлет, подобно богачу Евангельскому, благая в животе своем, дабы по смерти идти прямо во огнь геенский.

Перестанем унывать и отчаиваться, когда и нас, несмотря на чистоту рук и правоту путей наших, посетит какая-либо горесть и потеря. Напро­тив, если мы хотим быть воистину рабами Господними, то должны в этом случае не падать, а возвышаться в духе, утешаясь той мыслью, что Гос­подь взирает на нас уже не как на малых детей, неспособных ни к какому трудному опыту и подвигу, а как на возросших, от которых с благонадеж­ностью можно ожидать и требовать жертв и усилий. А для этого утвер­дим навсегда в душе нашей мысль, что все горести и напасти земные, в чем бы они ни состояли и как бы велики ни были, коль скоро переносятся надлежащим образом, то есть, со смирением, верою и преданностью в волю Божию; то никогда и ни в чем не могут повредить нам, а всегда доставляют, напротив, великую пользу душевную. Хотите знать — какую? Ту, что ослабляет в нас плотского человека, этого опаснейшего врага на­шему спасению; ту, что подавляет в нас приверженность к благам мира и его нечестивым утехам и обращают мысли наши к небу и вечности; ту, что приближает нас к Богу, заставляя в Нем едином, как неизменном и вечном, искать для себя опоры и утешения; ту, наконец, что видимо упо­добляют нас Господу и Спасителю нашему, Который, во время бытия Своего на земле, не царствовал и не блаженствовал, хотя имел на то все право, а ежедневно лишался, терпел и страдал ради спасения нашего. Аминь.

Слово в Великий Понедельник, на утрене

Пришла наконец и великая седмица! Открылось божественное по­прище Страстей Христовых! Тут столько света для ума, самого косного, столько огня для сердца самого хладного, что нам, служителям слова, можно бы уже умолкнуть, и вместе с этим соделаться зрителями проис­ходящего, слушателями сказанного. Но, поскольку сама Церковь не пре­кращает слова, то и нам нельзя оставить его. Будем отверзать уста, чтобы указывать вам, на что особенно каждый день обращать внимание. Это тем нужнее, особенно в первые дни, что хотя Церковь и Евангелием днев­ным и песнопениями сама напоминает каждый день о некоторых пред­метах, но они, не знаю почему, не пришли до сих пор в общую народную известность.

Многие ли, например, знают, что ныне соблюдают память праведного Иосифа и смоковницы, пораженной проклятием? А воспоминание о них потому именно и присвоено настоящему дню, что в них содержится для нас премного поучительного. Итак, обратим теперь внимание на святого Иосифа; а среди литургии рассмотрим судьбу проклятой смоковницы.

Почему является в нынешний день святой Иосиф? Потому, что он был прообразом Спасителя нашего. Ибо, надобно знать, братие мои, что Спаситель наш, кроме того, что был предсказан пророками, был и прооб­разован и лицами и вещами. Так, например, жертвоприношение Исаака Авраамом прообразовало жертвоприношение Голгофское. Пребывание три дня пророка Ионы во чреве китов прообразовало трехдневное пре­бывание Спасителя во гробе. Вознесение Моисеем змия в пустыне на крест для исцеления образовало вознесение на Крест Иисуса во спасение всех. Повелением — печь на огне агнца пасхального целым, не сокрушая кости от него, прообразовано, что на кресте не будут пребиты голени у Распятого Спасителя. Но из всех ветхозаветных преобразований Боже­ственных Страстей Христовых нет полнее, как — в Иосифе. Праведник этот прообразовал собой не одно какое-либо обстоятельство в страдани­ях Господа, и не одну какую-либо сторону Креста Его, а многие. Вообще в жизни его видимо отличаются два состояния: уничижения и прослав­ления, и последнее вышло из первого так, что если бы не было уничиже­ния, то не было бы и славы. Так и в жизни Господа: сначала уничижение, страдания, смерть и погребение, а потом воскресение, вознесение и посаждение на престоле Отца, и все это за то, что Он был послушлив даже до смерти крестной. В частности, что ни черта в жизни Иосифа, то сход­ство с жизнью Господа, и особенно с Его страданиями. Так, Иосиф был любимейшим сыном отца: Спаситель есть возлюбленный Сын Отца Небесного. Иосиф послан был навестить братьев своих, бывших вне дома отеческого; но вместо любви встречен ненавистью, заключен в ров и про­дан чужестранцам. Спаситель послан также с неба посетить нас в земле странствия; пришел к своим, к братиям, к народу Иудейскому, и свои Его не прията (Ин. 1; 11), связали как злодея и предали язычникам — Римля­нам. Иосиф пострадал в Египте невинно, и однако же, думали, что он виновен: Иисус греха не сотвори, и однако же, предавшие Его говорили: «аще не бы (был) Сей злодей, не быхом предали Его..». (Ин. 18; 30). Из тем­ницы, от крайнего унижения, Иосиф взошел на верх почестей, сделался спасителем Египта и посажден одесную царя: со Креста и из гроба Иисус взошел на высоту, доставил спасение всему роду человеческому, и по­сажден одесную Отца.

До такой подробности простирается сходство в судьбе праведного Иосифа с судьбой Спасителя человеков. Поэтому-то он ныне и воспоми­нается, дабы мы в самом начале поприща крестного привели себе на па­мять, что все обстоятельства страданий Христовых не только были пред­сказаны словами у пророков, но и предызображены в жизни и деяниях праведников ветхозаветных.

Что же из этого? — вопросит кто-либо. То, чтобы ты не смотрел на страдания Христовы, как на нечто случайное, так чтобы в них то зависе­ло совершенно от чуда, то от Пилата. Нет, хотя действовали и люди, но все главным образом зависело от Бога. Люди, самые злобные, в этом слу­чае — только то, чему судила — для блага всего мира — быть премудрость Божия. Посему-то Сам Спаситель скажет Пилату: «не имаши власти ни единыя на Мне, аще не бы ти дано свыше» (Ин. 19; 11).

Во-вторых, подивись и возблагоговей пред величием тайны, кото­рая за тысячи лет была предсказуема и прообразуема. Так и должно быть по самому ее величию, что к ней явно и тайно, все направлено было в Ветхом Завете — и весь закон нравственный, заставлявший неумолимою строгостью искать и ожидать Ходатая и Искупителя, и закон обрядовый, дававший во всех жертвоприношениях своих видеть то, что произойдет на Голгофе. А мне кажется, что не много будет, если скажем, что и все в мире, самая неодушевленная природа своими законами и явлениями прознаменовала то же. Потому-то на Голгофе, в час смерти Господа, покажет участие свое вся тварь.

Самая жизнь и судьба Иосифа для нас весьма поучительны. Это -образец чистоты, невинности, терпения, потом смирения в счастьи и ве­ликодушия к своим гонителям. Будучи продан от братьев, отведен в стра­ну чуждую, находясь в рабстве, как бы не потерять духа? Но Иосиф не терял. Почему? Потому что твердо веровал в Бога отцов своих. Рабская доля не унизила ни его мыслей, ни его чувств, а можно сказать, еще воз­высила, по крайней мере, показала и обнаружила во всей лепоте. Какое искушение для юноши — красота женщины! Эта женщина была притом госпожею Иосифа, от нее зависело усладить участь, и преогорчить до последней крайности: Иосиф-раб не посмотрел ни на то, ни на другое. У него одно было — что и над господами так же, как и над рабами, рав­но есть верховный Владыка, Которого, где дело идет о совести, одного должно слушать. Како сотворю глагол злый сей и согрешу пред Богом? (Быт. 39; 9). Мысль о Боге, значит, всегда окружала его и охраняла от всего злого. Вот пример для вас, которые жребием рождения поставлены в состояние рабства! — Возноситесь мыслью к Тому, Кто живет на небе­сах, будьте верны своей совести. Он, как Иосифу, не даст вам искуситься паче, неже можете понести.

Вот, Иосиф в темнице! — Чистота и невинность его скоро заблистали в этой тьме. Будучи сам узником, он делается, за свою беспорочность, начальником и как бы смотрителем прочих узников. Чудесное толкова­ние снов двум несчастным царедворцам, сопровождавшееся верным ис­полнением, приводит его в известность правителю Египта, а изъяснение его собственных снов — не только выводит из темницы, но до того вводит в доверие и любовь Фараона, что прежде бывший бедный узник стано­вится первым по царе, приемлет власть над всею страной. Какой благо­приятный случай отмстить своим гонителям, легковерному Пентефрию, безстудной жене его: но Иосиф и не думает об этом. Их как будто не существует для него. Подобное и с братьями, которые так безжалостно поступили с ним, продав его измаильтянам! Не только ни единого нака­зания, даже ни единого упрека. Иосиф напротив утешает и ободряет их, говоря: «вы совещаете на мя злая, Бог же совеща о мне во благая». Так поступают рабы Божий! В несчастьи они терпят и благодушествуют: в счастьи смиряются и благотворят. Почему? Потому, что уверены в Про­мысле Божием, убеждены, что счастье и несчастье, хотя зависят и от людей, но посылаются и допускаются по распоряжению свыше. Это их утешает в несчастьи, располагая и на него смотреть, как на дар Божий.

Но меня особенно трогают слова Иосифа, которые он говорит бра­тьям, как причину, почему они не должны его бояться: не бойтеся, Божий бо есмь аз. То есть, как бы так говорил он: вам нет нужды опасать­ся меня, ибо я не свой, а Божий; у меня нет воли, кроме Божией: моя личность, посему, и моя обида для меня ничто. И точно, человека Бо­жия нет причины бояться: страшны и опасны те, которые не Божий, которые водятся самолюбием. О, таковые, как бы они ни казались мяг­ки и человеколюбивы, — страшны! У них всегда могут вспыхнуть стра­сти, как огонь, и попалить вас.

Еще также особенно трогательны слова, которыми Иосиф признает­ся к своим братьям, не узнававшим его: «аз есмь Иосиф, брат ваш»! — Так некогда скажет и Господь Своим гонителям, и голгофским и всем, кото­рые после распинали Его — иные своим вольнодумством, иные своими грехами; скажет, говорю, и Он всем не признававшим Его Божества: «Аз есмь Иосиф, брат ваш»! (Быт. 45; 4).

Но, увы, эти слова, хотя они и скажутся с кротостью, произведут не то, что произвели слова Иосифовы в братьях его. Все таковые, подобно им, признают в Иисусе своего Спасителя; но спасение уже будет чуждо для них: ибо время милосердия прешло. Воззрят они нань, егоже прободоша; но взор сей послужит только к стыду и муке. Тогда возопиют го­рам: «падите на ны, и холмам, покрыйте ны от лица Сидящего на престо­ле». И горы не падут, и холмы не покроют.

Братие мои, если кто имел доселе несчастие предавать Иисуса, не узнавать Его Божественного лица; тот да кается в этом теперь, доколе на земле. Теперь все примется, все забудется, все простится; но после, изшед отсюда, прешед туда, напрасно будет самое обращение. Аминь.

Слово в Великий Понедельник

 «Утру же возвращъся во град, взалка. И узрев смоковницу едину при пути, прииде к ней, и ничтоже обрете на ней, токмо листвие едино, и глагола ей: да николиже от тебе плода будет во веки. И абие изсше смоковница». (Мф. 21; 18-19).

Такова, братие, сила Божественного глагола! Как всемощное: «да будет!» самому ничтожеству дает бытие и жизнь; так всемощное: «да не будет!» все мертвит и уничтожает.

Но что за перемена с Господом и Спасителем нашим? Во все время служения Своего, Он только учил, прощал, питал, исцелял и воскрешал; а теперь, под конец служения, — изрекает проклятие! Почему и для чего так наказана смоковница? — Потому что она не удовлетворила гладу, как можно подумать, слыша слова: «взалка», и прииде к ней, «и ничтоже обрете на ней»? — Но, Кто провел сорок дней в посте и, несмотря на глад, с него­дованием отверг предложение искусителя — обратить камни в хлебы. Тот мог теперь потерпеть голод еще несколько часов, пока достигнет города; и всего менее мог обратить чудодейственную силу Свою на отмщение невинному древу. И не Он ли Сам говорил ученикам, когда они на источ­нике Сихемском приглашали Его подкрепить Себя пищею: «Аз брашно имам ясти, егоже вы не весте… Мое брашно есть, да сотворю волю Пославшаго Мя»! (Ин. 4; 32, 34). Ужели недостало этого Божественного брашна теперь, когда предлежало довершить на Голгофе самую трудную часть определений этой всесвятой воли? И как бы, наконец, преподавая ученикам наставление о вере и молитве по случаю проклятия этой смо­ковницы, Спаситель мог сказать им: «егда стоите молящеся, отпущайте, агце что имате на кого» (Мк. 11; 25), если бы Им Самим смоковница проклята была во гневе и по личному неудовольствию на нее? Все это, не говоря уже о других обстоятельствах, ясно показывает, братие, что про­клятие смоковницы последовало не в отмщение или наказание древу (та­кой поступок был бы несообразен не только с Божественным достоин­ством лица Иисусова, но и с природою древа), а для цели высшей. Это было одно из тех действий символических, которыми Спаситель вместо слов выражал иногда высокие истины Своего учения. Смоковница тем удобнее могла быть употреблена теперь символом, что она уже служила им некогда в одной из притчей Спасителя. Памятуете ли эту притчу? Вот она! «Смоковницу имяше некий», — так говорил некогда Господь народу, — «в винограде своем всаждену: и прииде ища плода на ней, и не обрете: рече же к винареви: се, третие лето, отнелиже прихожду, ища плода на смо­ковнице сей, и не обретаю: посецы ю (убо), вскую и землю упражняет? Он же отвещав рече ему: господи, остави ю и се лето, дондеже окопаю окрест ея, и осыплю гноем, и аще убо сотворит плод: аще ли же ни, во грядущее посечеши ю» (Лк. 13; 6-9). У этой притчи, как видите, нет окон­чательного заключения. Не видно, что последовало по истечении гряду­щего лета с смоковницею: исправилась ли она и начала приносить пло­ды? Или осталась бесплодною? Если осталась бесплодною, то посечена ли действительно? — Не видно, говорю, этого. А видеть это, то есть, что угрозы Божественные не суть праздные слова, весьма нужно для нас. Ибо плоть и кровь наша любят обманывать и усыплять дух наш между про­чим и ложным упованием, что Господь милостив, и потому не исполнит над нами угроз своих. Настоящее проклятие смоковницы ниспровергает это обольщение чувственности, показывая решительно, что как есть вре­мя милости и долготерпения, так есть время суда и осуждения; что самая полнота любви, с которой Божество явилось на земле в лице Богочелове­ка, служа прибежищем для покаяния, не есть защита для нераскаянно­сти, и что та же любовь умеет не только восходить на крест для искупле­ния кающихся, но изрекать осуждение на нераскаянных. Вот смысл сим­вола смоковницы! Вот цель ее проклятия!

Участь, постигшая бесплодную смоковницу, прежде всего выражала судьбу народа Иудейского. Вчера был день для него самый решитель­ный: ожиданный Мессия явился пред ним в виде кроткого Царя, предска­занного пророками; надлежало узнать и признать Его в этом качестве; от этого зависело все. Почему Сам Спаситель при входе в Иерусалим со слезами изрек: «О, если бы ты хотя в сей день твой уразумел то, что слу­жит к благосостоянию твоему!» Иерусалим не уразумел этого; кроме вос­клицания невинных детей: осанна Сыну Давидову! (Мф. 21; 15) — все про­чее и великое и малое, и старое и юное осталось равнодушным и непо­движным: смежило глаза, чтобы не видеть, заткнуло слух, чтобы не слышать (Лк. 19; 42). Посему завтра, в заключение последней оконча­тельной речи к народу в храме, Господь скажет: «се, оставляется дом ваш пуст»! То-есть скажет целому народу подобное тому, что сказано сейчас смоковнице: отселе да не будет на тебе плода!

Но, изображая собою участь народа Иудейского, проклятая смо­ковница выражает судьбу и каждой души грешной и нераскаянной. Все мы, братие, подобны древам, которые для того насаждаются небесным Вертоградарем, для того поливаются, очищаются, окапываются, чтобы во время свое цвести и приносить плоды. Души добродетельные соот­ветствуют этому святому предназначению; почему само слово Божие уподобляет их древам, стоящим при исходищих вод, которые всегда почти зеленеют и бывают весьма плодоносны; а души грешные и не­раскаянные есть древа бесплодные, которые множеством листьев толь­ко показывают вид жизни, а на самом деле ничем не награждают тру­дов, над ними положенных. Что делать небесному Вертоградарю с та­кими древами? — И Он, подобно земному вертоградарю, употребляет разные средства к их поправлению. Но когда эти средства, заботы и труды остаются без действия над нераскаянным грешником, правосу­дие небесное изрекает наконец грозное определение — посечь бесплодное дерево и бросить в огонь! — Ангел смерти исполняет определение это над бедным грешником иногда с такой внезапностью и рвением, что и нехотящий воспоминает при этом слова Давида: «мимо идох, и се не бе, взысках и не обретеся место его!» А иногда ознаменованный небес­ным отвержением грешник остается еще на некоторое время в живых (подобно как проклятая и иссохшая смоковница, без сомнения, еще за­нимала несколько времени свое место); но эта жизнь страшнее самой смерти. Для имеющих очи видеть нет ничего более жалкого, чем вид этих живых мертвецов. Несмотря на роскошь и великолепие, их неред­ко окружающее, на них видимо лежит печать суда и отвержения; во­круг них хлад и мертвенность; близ них уныние и тайный страх.

Иссохшие убо смоковницы за неплодие прещения убоявшеся, бра­тие, плод достоин покаяния принесем Христу, подающему нам велию милость. Аминь.

Слово в Великий Понедельник

Между церковными особенностями первых трех дней недели насто­ящей главная та, что каждый день на часах читается по целым Евангели­ям. Нетрудно угадать, для чего установлено это чтение: очевидно, для того, чтобы, приближаясь ко дню смерти Господней, мы, вослед за чита­ющим Евангелие, повторили и обозрели в уме своем всю жизнь Его, дабы когда Он возгласит на Кресте Своем: «совершишася», нам можно было яс­нее и раздельнее представить себе, что сделано Им в продолжение зем­ной жизни для нашего спасения.

Уже по одному этому, а вместе с этим и потому, что слушание Еван­гелия составляет великую сладость для души, надлежало ожидать, что если когда, то в эти три дня храмы наши будут наполнены слушателями. Но, на деле выходит другое, почти противное. Этому чтению Евангелий в значительном числе внимают разве только Ангелы, выну пребыва­ющие в храмах наших: а людей в большей части храмов бывает при этом не много, очень не много. Даже из постоянно ходящих в церковь, некото­рые стараются прийти ныне позднее, чтобы явиться к одной литургии, когда часы с чтением Евангелий уже кончились.

Чего боятся при этом? — Очевидно, утомления от долгого стояния. Но Господь разве не утомлялся для нас? Послезавтра вы услышите от святого Иоанна, как Он, утруждая от пути, седяше тако на источнике Иаковле (Ин. 4; 6). Однако же это утомление не мешало Ему делать Свое дело, беседовать с женою самарянкою и привести ее к сознанию своих грехов. И когда ученики говорят Ему: «Равви, яждь», — Он не оставляет Своего дела, не обращается к пище, а говорит: «Мое брашно есть, да со­творю волю Пославшаго Мя и совершу дело Его» (Ин. 4; 34). Вот как по­ступал для нас Господь наш! А мы боимся простоять для Него лишний час!.. Ибо, долго ли продолжается чтение Евангелий? Много, если два часа. — Итак, всего на все требуется пожертвовать в целом году только шестью часами, чтобы выслушать из уст священнослужителя сказания всех четырех евангелистов о земной жизни Спасителя! — И такой жерт­вы, то есть столь малой и ничего не стоящей, мы не можем принести!.. А посмотрите, как поступают с собою при других случаях те же самые люди, которые жалуются на усталость в церкви! Сколько ночей от начала до конца проводится за игрою, которая удручает и тело и душу! Сколько часов гибнет на балах в кружении, которое, если бы не сделалось обык­новенным от частого употребления, то могло бы быть налагаемо в виде наказания! — Тут нет ни долготы времени, ни утомления; сами говорят, что остались без ног, и спешат снова туда же, где отнимают, к сожале­нию, не ноги только, а нередко душу и совесть. — Подобное же долготер­пение оказывают многие и в других случаях, где идет дело об угождении плоти и миру! Для одной церкви и богослужения нет у нас этой терпели­вости; для одного Спасителя нет у нас лишних шести часов в году! И в какое время! Когда Он идет за нас на Крест!

Перестанем же обнаруживать так безрассудно нашу неблагодарность и безчувствие. Поймем душеспасительное намерение Церкви, и начнем пользоваться попечением ее о спасении нашем. Ибо Устав — читать в на­стоящие дни Евангелия, весьма благодетелен уже тем, что не умеющие читать сами, каковых весьма много, могут в это время выслушать все Евангелия, от начала до конца, и таким образом возыметь некоторое по­нятие о всей жизни Господа в ее Божественной полноте и совокупности, простоять не только час или два, а и целый день.

«Но по этому самому, — скажет кто-либо, — для меня не нужно при­сутствовать в это время в церкви; ибо я умею читать сам, и Евангелие могу прочитать дома гораздо с большим удобством. Знаешь ли, что мы скажем тебе на это в ответ, возлюбленный? То, что если ты не хочешь прослушать всего Евангелия в церкви, то мы не вдруг поверим, чтобы ты занялся прилежным чтением его дома. Почему так? Потому, что если бы ты действительно любил читать со вниманием Евангелие дома, то оно привлекло бы тебя на слушание его и в церкви. — Да, Евангелие не такая книга, которую, раз прочитав, потом не хочется читать, как бы она хоро­ша ни была; Евангелие, напротив, на первый раз может читаться со ску­кой, но чем более будешь читать и узнавать его, тем сильнее оно начнет привлекать тебя, так что ты каждый день будешь в нем находить что-либо новое в пищу души и сердца. И это так и должно быть по двум причинам: во-первых, потому, что предметом Евангелия есть земная жизнь Богочеловека, Господа и Спасителя нашего, а это такой предмет, в кото­ром тайна на тайне, которого всю глубину не понять не только нам, а и Ангелам. Ибо не напрасно сказано Павлом: «велия… благочестия тайна; Богявися во плоти» (1 Тим. 3; 16)! Не напрасно и евангелистом Иоанном замечено в конце Евангелия, что если бы из деяний Господа «вся по едино­му писана быти, то ни самому… всему миру вместити бы пишемых книг» (Ин. 21; 25). Каждый раз, раскрывая Евангелие, можно видеть только одну часть неизмеримой картины, и то малую; а всей никогда нельзя обнять, хотя бы всю жизнь читать и размышлять о читаемом. Во-вторых, Еванге­лие неисчерпаемо и всегда ново в назидании, потому что его начертала не рука человеческая, а Дух Святый, который водил и управлял этой ру­кой. Поскольку этот Дух знает все, испытует… самые глубины Божия: то, несмотря на крайнюю простоту и безыскусственность речи евангель­ской, она устроена так премудро, что никогда не теряет силы и сладости для читающего и слушающего, сколько бы раз ни читать и слушать, а напротив становится тем питательнее, чем более знакомится и, так ска­зать, роднится с ней наше сердце. Посему-то, говорю, трудно поверить, чтобы тот не захотел простоять лишний час для слышания Евангелия в церкви, кто привык находить удовольствие от чтения его дома. Напро­тив, оттого-то, по всей вероятности, не хотят слышать его и в церкви, что никогда не читали его, по надлежащему, дома, и не нашли в нем для себя вкуса. Может быть, и брали иногда в руки Новый Завет, и читали по не­скольку часов, но читали с принуждением и скукой, как это бывает со многими, испортившими вкус свой от чтения худых и душетленных книг. В таком случае, чтение Евангелия, как лекарство, может показаться даже весьма неприятным. Но, когда, несмотря на это, продолжают читать, то неприятность постепенно исчезает, пробуждается духовная алчба к чи­таемому; оно со дня на день становится слаще для души, а наконец обра­щается в ежедневную необходимость. Кто достиг этого, тот готов слы­шать Евангелие где бы то ни было снова, тем более в церкви. Ибо слыши­мое в церкви с амвона, из уст священнослужителя, Евангелие оказывает нередко особенную силу и действие в сравнении с чтением его домаш­ним. — Откуда это особенное действие? Может быть, и от священной тор­жественности чтения. Ибо что делается дома, нами самими, запросто, то по тому самому не так сильно действует на душу. С другой стороны, душа наша в церкви бывает гораздо восприимчивее для действия слова Божия, будучи преднастроена к тому и святостью места, и зрением священ­нодействий, и слышанием умилительных песнопений. Но более всего причиной особенного действия в церкви Евангелия — благодать Божия, которая и везде сопровождает это чтение, но наипаче в церкви, как есте­ственном и постоянном жилище благодати. Поэтому, кто думает заме­нить слушание Евангелия в церкви чтением его дома, тот тяжко ошиба­ется и много теряет. В случае необходимости, когда нельзя поступать иначе, такая замена терпима и хороша; в противном случае, не только непохвальна, но и составляет грех.

Таким образом, братие мои, великая неделя началась у нас ныне не­вольным обличением что делать? — Давно замечено Премудрым, что луч­ше язвы друга, нежели… лобзание врага (Притч. 27; 6); лучше, скажем и мы, обличение, даже наказание от Церкви, нежели похвалы и величания от мира. Когда же и нам выговорить и вам услышать что-либо не так приятное, но душеполезное, как не в нынешние дни? Это по преимуще­ству, в целом году, дни покаяния и самоисправления во всем, в продолже­ние которых надобно осматривать все, что в нас есть худого и противно­го делу нашего спасения, осматривать и исправлять. Иначе домы наши выйдут к празднику лучше душ и сердец наших. Ибо среди их у самых бедных людей происходит в настоящие дни полное преобразование: все приметается, чистится и упорядочивается. Ужели же среди предпразд­ничного обновления одной лишь душе остаться у нас с прежним безпорядком и недугами? — Да не будет! Аминь.

Слово в Великий Понедельник

«Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный! и одежды не имам, да вниду в онь: просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя!»

В одной из притчей Евангельских будущее Царствие Небесное изоб­ражено, братие мои, под видом вечери брачной, которую один могуще­ственный царь устроил по случаю бракосочетания сына своего.

Сообразно важности случая, на эту вечерю приглашено все, что толь­ко было ближайшего к царю по своему месту и званию; но, к крайнему удивлению всех, эти званые, эти близкие, имели безрассудство отказать­ся от вечери: один, как говорит Евангелие, пошел в это время «на село свое, другой — на купли своя» (Мф. 22; 1-14). И презрители дома и чести царевой были немедленно наказаны со всей строгостью. Между тем, что­бы приготовленная вечеря не осталась без гостей, царь велел слугам сво­им выйти на распутия и пригласить всех, кто только явится на встречу. Таким образом дом царев немедленно наполнился гостями; и все они начали веселиться светло. Среди пира сам царь, по обычаю домовладык, вошел «видите возлежащих». Всеми остался он доволен, как и все им; один только гость принудил его собой, среди всеобщего довольства и веселия, обнаружить свой праведный гнев и даже показать пример стро­гости. Ибо — вообразите — вместо сколько-нибудь приличной и дню и месту одежды, этот безрассудный явился на вечерю в своем ежедневном платье, которое видимо отзывалось нечистотою его образа жизни. Царь обратился, однако же к нему с кротким вопросом: «друже, како вшел еси семо, не имый одеяния брачна?» (Мф. 22; 1, 2). Но когда виновный не мог сказать в ответ ни одного слова, обнаруживая этим, что, идя к царю, он совсем не подумал о том, куда и зачем идет; то царь, в праведном гневе своем, повелел не только изгнать его вон из чертога, но и предать на за­ключение во тьму кромешную.

Этой царской вечерию, как мы сказали, изображено в Евангелии Цар­ствие Небесное. Званые на вечерю, но вознебрегшие зовом и не явив­шиеся, есть неразумные Иудеи, которые, за беззаконное отвержение Иису­са Христа и апостолов Его, лишились отечества и преданы с тех пор всемирному рассеянию. Призванные потом на вечерю с распутий и халуг (халуга — огороженнное место, хижина) — это все мы бедные грешники, которые призваны в Церковь Христову с распутий идолопоклонства. Новая одежда брачная, в которой надлежало явиться на вечерю, — это одежда оправдания, снискиваемая раскаянием во грехах своих и верой в заслуги Христовы. Гость, оказавшийся не имущим одеяния брачна и, од­нако же, дерзнувший появиться вместе с другими на вечери, — это хри­стианин лжеименный, который, вместе с другими, говорит: «верую и ис­поведую; чаю жизни будущаго века», а живет и действует, как неверный, и весь предан суетам века настоящего.

Таков, братие мои, разум притчи Евангельской о вечери и чертоге брачном, и таково отношение ее к делу нашего спасения! Эта же самая притча служит основанием и того умилительного песнопения, которым Святая Церковь оглашает слух наш в продолжение настоящих дней. Хри­стианин представляется здесь видящим пред собой тот пренебесный чер­тог, в котором учреждена Божественная вечеря для всех уневестивших себя Жениху душ и сердец: «чертог Твой вижду, Спасе мой!» Вид неизре­ченного блаженства привлекает его, и он хотел бы войти на вечерю и присоединиться к священному лику празднующих, но взор на себя само­го останавливает его. Он помнит злополучную участь того, кто имел без­рассудство явиться на вечери царской, «не нмый одеяния брачна»; чувству­ет в то же время, что у него нет этого драгоценного одеяния, что одежда его, то есть дела и жизнь, мрачна, ветха и отвратительна: и одежды не имам, да вниду в онъ.

После этого надлежало бы оставить желание быть на вечери; но как оставить, когда туда стремится все существо его? — И вот, скудный одея­нием, но не верой и любовью, он обращается с прошением к Тому, Кто силен восполнить все недостающее, Кто светом Своим может просве­тить всякую тьму, и молит Его оказать ему эту великую милость: «про­свети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя!»

Бывали ль мы с тобой, возлюбленный слушатель, в подобном состо­янии души и сердца? Если не бывали, то святая песнь Церкви не по нас, и нам нужно размышлять еще не о чертоге царском и вечери брачной, а о плене вавилонском и тьме египетской, в которых находимся мы с тобой. Но есть люди, пред умственными очами которых выну чертог Жениха небесного, которые куда ни пойдут, что ни начнут делать, утром и вече­ром, днем и ночью, созерцают его пред собою: «чертог Твой вижду, Спасе мой!» Такие люди употребляют все свои силы и средства к тому, что­бы очистить душу и сердце’ свое от всех скверн мирских и стяжать одея­ние брачное; не упускают ни одного случая убелить душевные ризы свои, — то в крови Агнчей — в заслугах дражайшего Искупителя, то в соб­ственных слезах, текущих от сердца сокрушенного и духа смиренного, то в купели любви и милосердия к своим ближним; но никогда не почи­тают себя достигшими желанного совершенства. Ибо та же благодать Духа, которая открывает им красоту и величие благ небесных, уготован­ных любящим Господа, дает видеть им и всю нечистоту нашей падшей природы, все несовершенство самых благих дел наших; постоянно ука­зывает им в сердце их новые и новые остатки зла и нечистоты греховной. Поэтому, как бы высоко ни стояли они, всегда бывают проникнуты чув­ством глубокого смирения; не стыдятся, подобно апостолу Павлу, назы­вать себя первыми из грешников, и, не видя в себе самих возможности очистить себя, якоже Он чист есть (1 Ин. 3; 3); наряду с последними грешниками взывают из глубины души: «просвети одеяние души моея, Светодавче, и спаси мя!»

Очевидно, братие мои, что большая часть из нас не имеет счастья принадлежать к этому, как Сам Спаситель называет его, малому числу избранных. Но, с другой стороны, неужели кто-либо из нас решился при­надлежать явно к ужасной толпе людей отверженных? Нет, такого духов­ного бесчувствия и омертвения, такой ненависти к самим себе, такой любви и, так сказать, пристрастия к аду; нет в самых ожесточенных греш­никах. И в их душе слышится по временам голос совести; и их сердце посещается омерзением к греху; и над ними действует иногда сила бла­годати, не оставляющей человека до самых последних минут бытия его на земле: нет только решимости разорвать узы греха; недостает только спасительного принуждения своей злой воли, и усилия возникнуть от сети диавольской.

Станем же, возлюбленный слушатель, станем со всеми узами и язва­ми нашими пред светоносным лицом всемилосердого Спасителя наше­го; станем и воззовем к Нему из глубины души: буди милосерд, Владыко, и ко мне, бедному созданию Твоему! Как ни далеко заблудил я от прага дому Твоего, как мир и страсти ни заслепили очей сердца моего, как ни оземленел я всем существом моим, как ни глубока пропасть греха, в ко­торой держит меня враг мой: но и я, недостойный, подъемлемый силой благодати Твоей, не оставляющей самого последнего из грешников, оза­ряемый светом Евангелия, вразумляемый примером избранных рабов Твоих, возношусь иногда мыслью до той святой высоты, с которой все дольнее и земное кажется малым и ничтожным, а все небесное, святое, вечное, видимо приближается ко мне и как бы зовет к себе: «чертог Твой вижду, Спасе мой!» О, как в нем все чисто и свято, как все светло и радо­стно! Лучше, воистину лучше, приметаться у права этого чертога, неже­ли восседать и царствовать в селениях грешничих: «чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный!» Вижду и то, что, несмотря на всю мою нечи­стоту и недостоинство, и для меня есть место в этом чертоге, что и мое бедное имя не забыто Тобой, а вписано в число искупленных и предна­значенных к блаженству в царствии Твоем.

Все давно зовет меня к Тебе; и я готов идти на Божественную вечерю Твою, но как явиться пред светлое лице Твое с моей тьмой и наготой, с моими рубищами и язвами греховными? Была у меня одежда невинно­сти в Едеме, украшал меня там самый драгоценный образ Твой, но явил­ся лукавый змий, похитил у меня эту одежду: и оттоле лежу наг и стыж-дуся. Было у меня потом и другое царское облачение от Тебя — бесценная одежда заслуг Сына Твоего, в которую облекла меня при крещении Свя­тая Церковь, но пришли с летами нечистые помыслы, злые пожелания и страсти; совлекли с меня нешвенный хитон оправдания благодатного; -оттоле лежу наг и стыждуся. Омывался и после я не раз в таинственной купели покаяния; убелялся паче снега причащением святых и животво­рящих Тайн: но вскоре снова, безумный, возвращался к благу мирских забав и утех, погружался еще глубже в тину невоздержания и сладостра­стия. Что мне теперь делать? Куда обратиться? Кто снимет мрак и язвы с моей совести? Кто покроет наготу души моей?

Напрасно обратился бы я за этим к тварям, меня окружающим: они сами воздыхают от ужасной работы нетлению, которой покорило их пре­ступление Адамово; сами ожидают от меня освобождения из плена. Вот­ще молил бы я об этом самых небожителей и Ангелов: у них много света и любви; но их одежда не по мне: ибо я землян и смертен. Куда ни по­смотрю, явно вижу, что не к кому прибегнуть мне, кроме Тебя же, о всемилосердый Владыко и Судие мой, Тебя, Который умер за нас, еще греш­ников сущих, Который доселе долготерпеливо ожидаешь обращения моего. Твой, Господи, чертог: Твоя да будет и одежда! — Просвети, Светодавче, одеяние души моей! Просвети!.. Я не молю Тебя о свете Фавор­ском: пусть остается он уделом и наградой присных и другов Твоих! Оза­ри меня хотя светом Синайским, да вижду ясно путь заповедей Твоих и, проникнутый страхом Твоего всемогущества, начну ходить непреткно-венно в оправданиях Твоих! — Не скрой от меня света Голгофского, да узрю силу и необходимость, для спасения людей, животворящего Креста Твоего, и займу от него мужество и святую решимость умерщвлять плоть мою с ее страстями и похотями! Осени меня сиянием света Синайского, да, облеченный силой свыше, благодатью Духа Утешителя, не устрашусь борьбы с соблазнами мира и со злыми моими навыками!

Да посетит, наконец, о Всеблагий, мрачную душу мою, хотя единый луч света с Елеона, да не опущу из вида той блаженной стези, по которой взошел Ты к Отцу Твоему на небо, и которой должно востекать к Тебе всем, желающим обрестись на Божественной вечери в богосветлом чер­тоге Твоем! Аминь.

Слово в Великий Вторник

Нынешний день можно назвать днем прощания для Господа с хра­мом Иерусалимским и с народом Иудейским. Ныне же посему произне­сена Им и последняя проповедь в храме. Вы могли слышать ее на утрене, и если она не тронула вас и не привела в спасительный страх за собствен­ную свою вечную участь, то это знак — или крайнего невнимания, или подобного же бесчувствия. Ибо проповедь эта состоит не столько из слов, сколько из слов и воздыханий. Спаситель жалуется в ней на ожесточение народа Иудейского, на слепоту и лукавство его вождей и наставников, и предсказывает те ужасные бедствия, которые неминуемо должны после­довать из этого для руководителей и для руководимых.

Но особенно нельзя без чувства слышать последние слова, которы­ми заключена проповедь Спасителя. Иерусалиме, Иерусалиме, — восклик­нул Он, кончив обличение книжников, — «избивый пророки и камением побивали посланныя к тебе, колькраты восхотел собрати чада твоя, якоже собирает кокош птенцы своя под крыле, и не восхотесте! Се, оставляется вам дом ваш пуст» (Мф. 23; 37-38).

(Не закончено).

Слово в Великий Вторник

«Се Жених грядет в полунощи, и блажен раб, егоже обрящет бдяща; недостоин же паки, егоже обрящет унывающа. Блюди убо, душе моя, не сном отяготися, да не смерти предана будеши, и царствия вне затворишися; но воспряни, зовущи: свят, свят, свят еси, Боже, Богородицею помилуй нас!»

Кто этот таинственный Жених, грядущий в полуночи? К кому грядет Он, и что означает эта полночь? И опять, кто этот раб, выну бдящий и потому блаженный, и кого разуметь под рабом унывающим, а потому недостойным сретить Жениха?

Быть не может, братие мои, чтобы эти вопросы не были уже многи­ми из вас предложены самим себе и решены, по указанию Евангелия и сообразно потребностям их души и сердца, так что когда Святая Церковь возглашает: «се Жених грядет!» — они знают уже, Кого при этом ожидать, и что требуется от каждого из нас для Его сретения. Но не во всех, как говорит апостол, разум (1 Кор. 8; 7). Есть люди, которые и среди полудня имеют нужду в вожатае, одни по слабости зрения, другие по незнанию пути, хотя он и не далек от них, а иные и по нежеланию идти. Поэтому не будет излишне, если и мы, по приличию настоящего дня, размыслим в слух всех о пришествии Жениха, чтобы и не размышлявший об этом до­селе мог ясно увидеть, кто он — раб бдящий и поэтому блаженный, или унывающий и недостойный, и потому отвергаемый?

Итак скажем, что Жених дивный, грядущий в полуночи, есть дра­жайший Спаситель наш, Господь Иисус Христос. Между многими зна­менательными названиями, которые присваиваются Ему в слове Божи­ем, Он носит имя и нашего Жениха; потому что душа наша обручена Ему, как невеста жениху, на всегдашнее и совершенное соединение с Ним верой, любовью и блаженством. «Обручих вас», — пишет апостол Павел Коринфянам, — «обручих… вас единому мужу деву чисту представити Христови» (2 Кор. 11; 2). Это святое обручение — со стороны Боже­ственного Жениха нашего — произошло на Кресте, где Он, из любви к нам, для искупления душ наших от грехов и проклятия, и для усвоения нас Себе на всю вечность, претерпел смерть и пролил всю Кровь Свою. А с нашей стороны это драгоценное обручение, по Его же непосред­ственному распоряжению, совершается в Таинстве Крещения, где, от­рекшись мира, плоти и диавола, мы, как невеста жениху, сочетаваемся Христу и Богу нашему. Со времени этого обручения, мы уже, как выра­жается апостол Павел, «не свои», а принадлежим — душой и телом — Ис­купителю и Господу нашему.

Как между нами людьми бывает, что за обручением не вдруг следует брак, и обрученные разлучаются друг от друга на некоторое время’до брака; так то же самое произошло и в нашем обручении со Христом. Брак, по многим и важным причинам, отложен, и самый Жених, для нашего же блага, должен был удалиться от нас. Это последовало, как известно, в четыредесятый день по воскресении Его, когда Он вознесся с Елеона на небо. Много знаков любви оставлено Им при нас в залог нашего союза с Ним: с нами святое слово Его, с нами животворящий Крест Его, с нами пречистое Тело и Кровь Его, с нами Церковь, наперсница советов Его и наша невестоводительница, с нами Таинства Церкви и сама благодать Духа Пресвятаго; но Сам Он, Жених душ наших, с тех пор невидим и пребудет таковым до конца нашей разлуки с Ним, то есть до последнего дня мира, когда Он снова явится во славе для совершения всемирного торжества брачного.

$Долго ли продлится эта разлука, это замедление таинственного бра­ка Агнча? Об этом ведает только Сам Жених душ и сердец. — Когда при­дет Он, в какой год и день, в какую пору и час? Опять тайна для всех. «О дне… и часе том», — сказал Сам Он, — «никтоже весть, ни Ангели небеснии» (Мф. 24; 36). И вот, эта-то глубокая неизвестность составляет ту таин­ственную полночь, в которую, как говорится в рассматриваемом нами песнопении, Жених придет, ибо полночь у нас есть такое время, когда прекращаются не только все дела, но и все ожидания, и люди, ничего больше не ожидая, предаются сну.

$Поскольку таким образом время пришествия небесного Жениха не­известно; а с другой стороны, нигде не сказано, чтобы это пришествие последовало не иначе, как спустя весьма долгое время, то явно, что оно может последовать всегда, во всякий день и час; а посему тем, которые обручены небесному Жениху, то есть всем нам, должно быть всегда гото­выми к встрече Жениха, ожидать Его всегда, не отлучаться, так сказать, никуда вдаль, не заниматься ничем таким, что бы могло помешать явить­ся вовремя к Его приходу. Так именно заповедал нам Сам Жених, пред Своею разлукою с нами: «бдите убо», — говорил Он, — «яко не весте дне, ни часа, в онъ же Сын Человеческий приидет» (Мф. 25; 13).

Те, которые верны своему обручению и обету, которые истинно воз­любили Жениха душ, те так всегда и поступали, и ныне поступают. Они всегда на страже; первое и последнее ожидание их в жизни есть чаяние пришествия Жениха. Услышать глас: се Жених грядет! — было бы вер­хом их земного блаженства. Чтобы сделать себя способнее к ожиданию и сретению Его, многие из них вовсе оставляли для этого мир и все, что в мире; отрекались навсегда от самых невинных удовольствий и связей зем­ных, чтобы, по слабости природы, занявшись слишком чем-либо жи­тейским, не охладить любви в душе к Жениху, не раздвоить внимания и усердия, не отяжелеть духом и не предаться сну чувственности. Другие, не оставляя мира, участвуя во всех его движениях и делах, и живут, одна­ко же, так, как бы они были не в мире; не прилепляют ни к чему сердца своего; все житейские дела и отношения свои подчиняют одному нача­лу — любви к Иисусу: и где бы ни были, чем бы ни занимались, всегда готовы оставить с радостью все дела и все приобретения земные, по пер­вому гласу о пришествии Жениха. Все таковые, и вне мира и в мире жи­вущие, очевидно, есть рабы бдящие: Жених видит их усердие, уготовля­ет для каждого из них венец славы; и они блаженны воистину, как бы ни была низка и горька участь их на земле, ибо все здешние лишения и стра­дания, которым они могут подвергаться, временны и скоропреходящи, а в будущем их ожидает за это такое блаженство; которого око не виде, ухо не слыша, и которое не восходило на самое сердце человеческое.

Но есть из обрученных небесному Жениху и такие, которые совер­шенно забыли о своих обетах, не помнят даже того, что у них есть Же­них, что прихода Его надобно ожидать всегда, и что худо, крайне худо, будет тому, кто, во время пришествия Его, обрящется спящим. Много ли таковых людей между христиан? Так много, что слово Божие называет их потому — всеми: «коснящу же Жениху», — говорится, — «воздремашася вся и спаху» (Мф. 25; 5).

И подлинно, братие мои, много ли можете вы указать таких христи­ан, о которых с уверенностью можно бы сказать: се раб бдящий в самой полунощи! Будущее пришествие Господа и Спасителя нашего сделалось таким предметом, о котором никто и не говорит, а если бы кто и загово­рил где-либо, то показался бы человеком странным, занимающимся та­кими вещами, которые не заслуживают внимания людей, так называе­мых, деловых и образованных. Между тем, будущее пришествие Госпо­да есть событие, чрезвычайно важное для каждого, от которого вполне зависит вечная судьба наша, с которым должны прийти к нам или все блага, или все бедствия: и все это не может возбудить в нас внимания, и все это — как дело, нам вовсе чужое! Напрасно Евангелие говорит с си­лою: «бдите… яко не весте дне, ни часа, в онъ же… Сын Человеческий приидет!» (Мф. 24; 42, 44). Напрасно Святая Церковь восклицает: «се Жених грядет в полунощи!» Мы слышим и не внемлем; слышим и, вме­сто того, чтобы готовиться к встрече Жениха, беспечно предаемся суетам мирским, как бы нам оставаться на земле вечно. Сколько найдется хри­стиан, оканчивающих уже жизнь свою, которые даже не ведают, что у души их есть Жених, и что они могут даже дожить до Его пришествия!.. Что виной такой непростительной холодности к небесному Жениху душ и сердец? Виной наше безмерное пристрастие к благам земным, наше погружение в чувственность. Сердце наше разделено на столько предме­тов, что в нем нет уже места для Возлюбленного. Все отдано миру и пло­ти! Все в плену у похотей и страстей!

Напрасно, совершенно напрасно, в извинение беспечности нашей, стали бы мы ссылаться на медлительность в пришествии Жениха: ибо эта медлительность только с одной стороны, а с другой — необыкновен­ная скорость. Все равно — Он ли к нам приидет, или мы к Нему пойдем. Он медлит приходом, и, может быть, еще отложит его на тысячи лет, а мы эти тысячи лет разве будем оставаться здесь и ждать Его? Нет, ныне, зав­тра, явится Ангел смерти, и воззовет нас к Жениху. Как же, после этого, спать беспечно и не ожидать зова и исхода, нам предстоящего? Тем бо­лее, когда он видимо недалек от каждого, и в то же время совершенно неизвестен? Ибо о дне и часе, в который мы окончим жизнь свою, также никтоже не весть: это — наша собственная полночь! — Но, увы, и о ней должно сказать тоже, что сказано о полуночи, в нюже Жених приидет: «воздремашася вся, и спаху»! Приготовление к смерти, это дело столь важ­ное, что ему надлежало бы занимать нас всю нашу жизнь, — не почитает­ся даже делом. Занимающиеся им, как должно, составляют исключение, и притом весьма редкое. Все прочие живут так, как бы им жить здесь вечно. Болезни, нас посещающие, эти видимые предтечи и вестники смер­ти, не в силах заставить нас подумать о ней. Увы, сколько ни видели мы умирающих, никогда почти не видали таких, которые предварительно были бы уверены, что им должно наконец расстаться с жизнью. Многие, напротив, за несколько часов и минут до смерти, все еще предавались мыслям о земном, думали жить, не оставляли помыслов о таких делах и о предприятиях, для которых нужны силы и жизнь продолжительная. Так умирают юные; так нередко умирают самые старцы: можете судить по этому, в каком виде эти несчастные души являются пред своим небесным Женихом, и что постигает их на вечери брачной!..

При таком ужасном примере беспечности, среди этого жестокого вихря суеты и страстей, заслепляющего прахом глаза у самых лучших, по-видимому, людей, не должно ли, братие мои, каждому, кто только хотя мало держит собственным спасением, прийти в страх, обратиться к са­мому себе, и сказать словами священной песни: «блюди убо, душе моя, и ты, не сном отяготися, да не смерти предана будеши!» Блюди, — не увле­кайся никаким примером, не следуй никакий стези, которая кажется по­крытой цветами, а ведет в пропасть адскую. Блюди — стой на страже, до­коле не сменят; храни веру и упование, доколе не явится само упование. Жених невидим; но Он всегда близ тебя, видит все твои мысли и жела­ния, и считает все труды и жертвы, и готовит венец за все. Еще несколько лет, может быть, недель, дней терпения: и завеса падет, мир и все, что в нем, исчезнет из глаз; явится чертог небесный, и ты введена будешь на брак Агнчий! Аминь.

Слово в Великую Среду

Ныне день предания Господа, день мрачный и печальный, почему Святая Церковь и ознаменовала его, наравне с днем смерти Господа, пе­чатью поста в продолжение всего года. — Кто любит Спасителя своего, тот не будет нарушать этой печати: тот со всей верностью хранит знаме­ние скорби и сетования по Возлюбленном. Ибо, хотя предание, равно как и смерть Господа, послужило — своими последствиями — к спасению все­го мира, но тем не менее это действие — самое черное и отвратительное. Мне даже представляется оно преступнее самого распятия. Ибо распинатели Господа не знали Его, как должно; «аще бо быша разумели, не быша Господа славы распяли» (1 Кор. 2; 8). А здесь кто предает? Собственный ученик, один из двенадцати, то есть ближайший, — предает тот, кто слы­шал все беседы Господа, был свидетелем Его жизни и чудес, разделял с Ним, в продолжение более трех лет, и радости, и печали.

После всего этого предание так неожиданно в предателе, что сама Церковь в недоумении будет завтра вопрошать: «кий тя образ, Иудо, пре­дателя Спасу содела? Еда от лика Апостольскаго тя отлучи? Еда дарова­ния исцелений лиши? Еда иных ноги умыв, твои же презре? Еда от тра­пезы тя отрину? О, коликах благ не памятлив был еси!» (Великий Пяток. Утро. Седал. гл. 7).

Все было сделано для Иуды, и все им презрено! Что он не имел ника­кой причины сетовать и жаловаться на Учителя, показывают собствен­ные слова и ужасный конец его: «согреших», — говорит он самим убийцам Учителя, — «согреших, предав кровь неповинную»! (Мф. 27; 4).

Что же ввело тебя, несчастный, в этот ужасный грех? — Сребролю­бие и диавол, — отвечают евангелисты. Нося ковчежец с деньгами, Ис­кариот пристрастился к носимому, и оказался вором. После этого, свя­тое общество Иисусово, в котором господствовал дух произвольной нищеты и самоотвержения, сделалось для него чуждым, тяжелым, про­тивным душе, зараженной страстью. Иуде везде и во всем мечталась корысть и сребреники. Диавол не замедлил воспользоваться этой не­счастной расположенностью сердца и, основав в душе Иуды жилище себе, заставил его смотреть на все происходившее не очами веры и люб­ви, как смотрели прочие апостолы, а своекорыстным глазом мытаря и фарисея. Так смотрел Иуда на миро, которое Мария возливала на ноги Иисусовы, и, притворившись другом нищих, жалел, что оно не прода­но, и деньги не отданы в распоряжение его лукавству. Так, без сомне­ния, смотрел Иуда и на все прочее. «Что, — думал он, — мы ходим из края в край Иудеи, как нищие? Почему бы не воспользоваться усерди­ем народа, не взять в свои руки власть, которая видимо дается сама со­бой? Ведь Мессия должен наконец же господствовать над всеми и всем. Ужели ждать, чтобы нас всех захватили, как преступников, и подвергли казни? Пожалуй, за этим не станет. Но пусть дожидаются этого другие. Искариот не так прост и недальновиден. Он возьмет свои меры зара­нее». — Что же ты медлишь? Шептал в уши диавол. Теперь самый бла­гоприятный случай отстать от общества Иисусова. Видишь, как сине­дрион ищет случая взять Учителя тайно. Ты сам можешь сделать это неявно, так что Учитель даже не сочтет тебя предателем. Ибо что тре­буется для сего? Только указать место пребывания Учителя ночью. Кро­ме того, что тебе заплатят за эту важную услугу, ты войдешь через это в связь с первыми лицами синедриона. И Ему будет не большая беда от этого: ты сам видел, как Он не раз спасался чудесно от всех козней и сетей Своих врагов; спасется и теперь, а ты сделаешь свое дело и соста­вишь себе счастье: пользуйся случаем и спеши!

И несчастный ученик точно спешит — на свою погибель. Под пред­логом покупок, нужных к празднику, он находит случай тайно побывать у первосвященников и сговориться с ними о предательстве. Желание не представлять из себя низкого продавца, торгующегося за кровь, и пока­зать мнимое усердие к пользам синедриона, заставляет его согласиться на самую невеликую цену, в надежде, со временем, большей и лучшей награды. Для этого же он явится в самом вертограде Гефсиманском, с видом не предателя, а человека, возвращающегося из посылки, который потому позволяет себе дружелюбно приветствовать Учителя и даже об­лобызать Его; между тем, как это именно лобзание было знаком для явив­шейся затем, как бы без всякого согласия с Иудой, спиры иудейской (спира — рота или полк). Посему-то до самого конца никто из учеников не мог знать, кто предатель. Один Учитель видел и ведал все; ведал и упо­треблял все меры спасти — не Себя, а ученика несчастного. Сколько тро­гательных вразумлений на одной последней вечери! Омовение ног, преподание Тела и Крови могли тронуть духа отверженного, но не тронули Иуду! Страсть сребролюбия заглушила все!

Но заглушила на время. Когда замысел совершился, когда Учитель, вместо того, чтобы чудесно спасаться от врагов, предал Себя им, как овца на заколение, — Иуда пробудился, вспомнил обо всем, что видел доброго, святого, Божественного в Иисусе, и обратился к раскаянию. Сребрени­ки повержены; невинность Учителя исповедана всенародно; оставалось только, подобно Петру, омыть грех слезами и обратиться к тому «се Учи­телю и Господу с верой. Но диавол внушил теперь другое: как прежде соблазнял безстрашием, так теперь представлял неотпускаемость вины и греха. И вот, Иуда на древе погибельном! Тогда-то, не прежде, во всей силе постигли его грозные слова: «добрее было бы ему, аще не бы родился человек той»! (Мр. 14; 21).

Видите, до чего довела страсть сребролюбия человека самого неху­дого! Ибо, если бы Иуда не обещал из себя много доброго, то не был бы избран в апостолы.

Будем же, братие, блюстись этого недуга, равно как и прочих страс­тей: ибо все они равно опасны, и рано или поздно оканчиваются и ду­шевной, и телесной гибелью для человека. Но, падший да не унывает и да не приходит к отчаянию! У небесного Врача нет неисцельно больных. Доколе живем, дотоле можем спастись, как бы ни были велики грехи наши. Если бы сам Иуда, вместо погибельного древа, поспешил к древу Креста Христова с верой и покаянием, то вместе с кающимся разбойником во­шел бы в рай, без всяких сребреников. Так рассуждают об этом и учат все богомудрые отцы Церкви. Аминь.

Слово в Великую Среду

Святая Церковь указывает нам ныне в своих песнопениях окрест Спасителя преимущественно на два лица: на одного апостола и на одну жену блудницу. Противоположность разительная. Апостол по самому званию своему был недалек от третьего неба; блудница, яко великая греш­ница, близка была к самой пропасти адской. И что же? На деле вышло совершенно противное. Через два дня бывший апостол соделался жерт­вою ада, а блудница вошла в лик жен-мироносиц. Пришла страсть среб­ролюбия, овладела сердцем апостола, и обратила его в сосуд погибели, в сына отвержения. Пришло святое покаяние, овладело сердцем блудни­цы, повергло ее к ногам Спасителя мира, и приобщило ее к святому лику мироносиц. Что убо заключим из сих двух примеров? То, что доколе мы на земле, из нас может быть все, мы можем преходить, так сказать, от неба к аду, и от ада к небу.

Близость ко Христу Иуды не спасла его от греха и отчаяния. Поче­му? Потому что он вознебрег о самом себе и допустил к себе в сердце страсть, за коей уже сам собою вошел и диавол. Отдаленность от Христа блудницы не помешала ей улучить спасения. Почему? Потому что она пришла в себя, бросила навсегда грех, исповедала свою нечистоту и пе­ременила жизнь.

Нет, следовательно, такой высокой добродетели, коей не угрожало бы падение самое тяжкое; и нет такого тяжкого падения, от коего нельзя было бы восстать и взойти на самую высоту добродетели. Посему, как бы кто ни высоко стоял в совершенстве, не должен предаваться гордости и безпечности. «Мняйся стояти… блюдется, да не падет» (1 Кор. 10; 12). Равно, как бы кто ни упал низко, в какой бы бездне греховной ни нахо­дился, да не отчаивается, подобно Иуде. У Господа нашего есть покаяние для всех грешников. Оставь грех, обратись ко Господу, принеси покаяние и исповедь: и ты, подобно жене блуднице, будешь прощен и принят в милосердие Господне.

В частности из примера Иуды да познают сребролюбцы, как опасна страсть сребролюбия. Если из апостола она сделала предателя, то что может сделать из тебя? Если апостол доведен ею до отчаяния и смерти, то ты ли уцелеешь от ее злости? Но мы, скажет кто-либо из недугующих сребролюбием, не предаем Христа, мы готовы служить Ему от имений своих и действительно служим, по возможности. Конечно, ты не преда­ешь Христа, как Иуда, ибо и не можешь предать Его таким образом. Но вспомни, — не продавал ли ты своей веры и совести? А это то же, как бы ты продал Христа. Вспомни, не предавал ли ты, по любви к сребру, ближ­него твоего? А в лице его ты предал Христа. И — что много говорить? Кого более любит сребролюбец: Христа — или деньги? Очевидно, день­ги; ибо если бы любил Христа, то не любил бы злата и сребра, кои Он запрещает любить. Но, моя любовь к богатству, — еще помыслит кто-либо, — не доводит меня до самых худых дел. Положим, но разве мало, что она мешает тебе творить дела добрые? Без сребролюбия твоя душа была бы похожа на рай Божий, в ней росли бы и цвели разные добродете­ли, а теперь, поелику сребролюбие не дает им расти, она похожа на го­лый песок; великое ли утешение, что на этом песке не растет и терния, то есть худых дел? — Сребролюбие действительно удаляет человека от неко­торых худых дел, например от роскоши, игр и плотоугодия; но зато оно постепенно сокращает круг добра, им делаемого. Сребролюбец со дня на день становится нечувствительным ко всему, кроме прибытка; он бывает бесчеловечен даже к себе самому. У него сокращаются его собственные потребности; он желал бы освободиться от всех их, чтобы не подверг­нуться тратам; желал бы сделаться для сего бестелесным, обратиться в духа. И этот бесплотный дух, уже вознесшийся над большей частью по­требностей собственной природы, прилеплен к глыбе металла!

Лют есть зверь сребролюбия! А, между тем, этот лютый зверь угро­жает, братие мои, каждому из нас. Возраст старческий особенно подле­жит сему недугу душевному; и кто заранее не берет мер против него, тот неминуемо подвергнется сей заразе душевной. Это тем бывает жальче, что таковые старцы нередко имеют немало совершенств душевных. Но сребролюбие и скупость все мрачат и портят.

Пример помилованной блудницы, как мы сказали, должен служить в ободрение грешников к покаянию, а не к продолжению греха, не отлаганию покаяния до смерти. Ибо если праведник, как показывает пример апостола, небезопасен, то грешник на чем утвердит свою надежду?

(Не закончено).

Слово в Великую Среду

Чем занимаются теперь в мире? Приготовлением к светлым дням Воскресения Христова. И богатый и бедный равно движутся, суетятся о том, как бы сделать для себя праздник посветлее.

Будем ли винить за хлопоты праздничные? — Нет, это в порядке ве­щей. Доколе мы на земле, во плоти: дотоле нельзя забыть ни земли, ни плоти. Самые Павлы забывали их только тогда, как восхищаемы были до третьего неба. А в другое время и они вопияли: «окаянен аз человек, кто мя избавит от тела смерти сея» (Рим. 7; 24).

Итак, не будем осуждать, если каждый в нынешние дни проведет лишний час на торжище. Но не можем не предложить совета, как сделать праздник каждому для себя действительно светлым.

Есть ли сему средство? Есть и притом равно у всех. Это средство состоит в очищении себя молитвою и покаянием. Таким образом и толь­ко таким сделается у тебя на душе легко, чисто и светло: а когда на душе будет так, то и праздник будет светел и радостен. А без сего ничто не поможет. Плоть, пользуясь уготованным на празднике, возвеселится, а дух останется во тьме и хладе, в прежних узах и под той же тяжестью.

(Не закончено).

Слово в Великий Четверток

«Странствия владычня и безсмертныя трапезы, на горнем месте, высокими умы, вернии, приидите насладимся».

Наконец, и у Святой Церкви трапеза и пир духовный! Долго продол­жалось и говение и пост: зато и брашно и питие необыкновенные. Ибо трапезы и вечери мирские насыщают и услаждают на время; а потом не­редко тяготят собою и всегда уступают место новому гладу: здесь, кто вкусит достойне, не взалчет во веки: «безсмертныя трапезы». Человеко­любив бо наш Владыка! Не потерпел зреть рабов своих гладных; знает, что дух бодр, а плоть немощна: и вот, под конец поприща постного Сам уготовляет трапезу. «Странствия владычня и безсмертныя трапезы.» Кроме успокоения и ободрения для алчущих, вечеря сия послужит про­щанием для ее Устроителя. Ибо Ему надобно оставить всех и идти в дол­гий путь, надобно разлучиться не на краткое время. Как не разделить последних минут с другими и присными? Как не оставить им в память о Себе чего-либо? — Тем паче как нам не поспешить на такую трапезу? «Приидите убо насладимся!» Войдем все на сию вечерю; ибо хотя сказа­но: «высокими умы»: но это сказано по необходимости, потому что пред­лагаемое на вечери высоко по самому существу своему, так что кто лежит долу, тот не может достать устами предлагаемого. А, впрочем, нет ника­ких особенных условий. Сказано только: «вернии». Но без веры что же и ходить туда, где без веры нельзя сделать ни шага? И трудно ли иметь веру там, где распоряжает всем Сам Владыка и Господь всяческих, и где пото­му действует всемогущество? Оставив убо всякий страх и недоумение, взойдем на горнее место и, кто может, «насладимся», кто еще неспособен к тому, по крайней мере, посмотрим, что там предлагается, кто и как при­емлет, и что следует из предлагаемого и принятого?

 «Вечеру же бывшу, возлежаше со обеманадесяте ученикома» (Мф. 26; 20).

Так святой Матфей начинает описание трапезы Господней. Извест­но, по какому случаю была она: надлежало, по закону, в нынешний день,

 «Востав от вечери… положи ризы и прием лентион, препоясася. Потом влия воду во умывальницу, и начат умывати ноги учеником, и отирати лентием, имже бе препоясан» (Ин. 13; 4-5). Все повинуются: один Петр прекословит: «не умыеши ногу моею во веки!» (Ин. 13; 8). На­прасно! Прежде взяться бы за лентион, и омыть ноги Учителю и соуче­никам. Тогда услышал бы паки: «блажен еси, Симоне, яко плоть и кровь не яви тебе, но Отец, Иже на небесех». А теперь, хотя похвальное чувство выражается в словах твоих, но от той же плоти и крови: возвышенных, но все еще не могущих наследовать Царствия Божия. Посему и скажет­ся не прежнее, а другое: «аще не умыю тебе, не имаши части со Мною!» (Ин. 13; 8).

Теперь нет более преград. Да начнется пир, да явится веселие! И оно началось. Агнец снеден, горькое зелие вкушено, опресноки потреблены, чаша благодарения испита: Ветхий Завет исполнен. Но все это смертное, тысячу раз вкушаемое и ни разу не насыщавшее духа. Где же бессмертная трапеза? Где страннолюбив Владычне?

Не скучайте и не опасайтесь! Кто напитал пять тысяч пятью хлеба­ми, Тот напитает и нас. Если и неприглашенных приемлет, кольми паче не отпустятся тщы приглашенные. «Вернии, приидите насладимся!»

 «Ядущым же им» (ученикам), «прием Иисус хлеб и благословив прело­ми, и даяше учеником, и рече: приимите и ядите: сие есть Тело Мое! И прием чашу и хвалу воздав, даде им, глаголя: пиите от нея еси: сия бо есть Кровь Моя, Новаго Завета, яже за многия изливаема во оставление грехов» (Мф. 26; 26-28).

Итак, вот чем будут угощать нас: не хлебом, а телом, — не вином, а кровью! — сие есть Тело; сия есть Кровь! — И чьим Телом и Кровью? -Спасителя нашего: Тело Мое, Кровь Моя!

Кто бы мог приложить веру сему, если бы не вещал о сем Он же Сам, если бы не повторили того же, от лица Его, апостолы?

Но как же нам употребить эту снедь? Так любит нас Владыка! Видя, что все трапезы оканчиваются во нетление, и не делают нас бессмертными, Он уставляет брашно и питие нетленные. Их можно было составить только из Плоти и Крови, кои одни во всем мире не подлежали разруше­нию, а, напротив, имели силу оживлять, и Он не пожалел ни Своего Тела, ни Своей Крови, а предложил их на вечери, предложил не ученикам ток­мо Своим, а в лице их всем народам.

За нас первый принял святой Андрей, но принял с тем, чтобы пере­дать верно каждому из нас. И кому он не передает верно? Приступай всяк; на каждой трапезе церковной, то же Тело и та же Кровь, коих при­чащались ныне апостолы.

Но как приступить к сей трапезе? — Как вкусить Тело? Как пить Кровь?-Это — не по природе нашей. Ведал сие все Учитель, и позаботил­ся о нашей слабости.

Вкушаемое есть Тело, но вид у него тот же, хлеба; пиемое — Кровь, но образ и вкус его тот же, — вина. Таким образом снисходится к нашей природе, что вместо единого чуда каждый раз делается два: и хлеб и вино обращаются в Тело и Кровь и, обращенные, удерживают свой прежний вид, дабы таким образом было с нашей стороны место и вере.

Подлинно, не низкий ум надобно иметь, дабы насладиться сей трапезы. Надобно сим умом возлететь на высоту любви Спасителя к нам, полагающего за нас душу Свою. Но этот высокий ум — на сей случай — дает не ученость, а вера: «аще не уверите, ниже имате разумети» (Ис. 7; 9).

Итак будем веровать, приступая к трапезе Тела и Крови, не будем поникать умом долу, вопрошая: «како может… дати Плоть Свою ясти?» (Ин. 6; 52) или, подобно еретикам, недоумевая, как под видом хлеба и вина может сокрываться Тело и Кровь?

От человек это невозможно, а от нашего Спасителя, Который есть Бог и человек, вся возможна. Напротив, недостойно Его было преподать один хлеб и одно вино: ибо это может сто раз сделать каждый из людей. Ему, яко Богу, предлежало сделать большее; и Он сод ел ал самое боль­шее; «ибо никтоже больше любви имать, да аще кто душу положит за дру­ги своя». Аминь.

Слово в Великий Четверток

По окончании предстоящего священнодействия, вы будете слышать, братие, такое поучение, пред коим все наши вещания ничто, ибо вы буде­те слышать поучение от Самого Господа и Спасителя нашего, сказанное по омовении ног апостолам, а в лице их и всем нам. При таком слове самого Слова животного, всякое поучение со стороны нашей было бы неуместно и даже дерзновенно. Для чего же я изшел теперь пред вас? -Для того именно, чтобы обратить внимание ваше на сие слово Господа нашего, которое по краткости своей не обращает на себя внимания мно­гих; между тем, в нем вся сила, и все наши вещания не могут заменить в нем одной йоты. Итак, не опустите дорогого случая собрать драгоцен­ный бисер словес Христовых и положить их в самой лучшей и самой крепкой сокровищнице сердца своего. Вообще, братие, просим и молим вас, не останавливайтесь на том, что видят взоры, а переноситесь мыс­лью к Тому, Коего лицо мы изображаем пред вами, представляйте себе не слабого и ничтожного человека, преклоняющегося пред подобными себе, и может быть гораздо лучшими, человеками, а как Господь славы послу­жил вместо раба своим тварям, как, делая все нашего ради спасения, ради сего же спасения, умыл ныне и ноги ученикам, омывая символ священнотайне скверну деяний наших, и подая нам пример глубочайшего смире­ния. Если вы будете созерцать настоящее священнодействие в сем духе, то, мы уверены, что оно не останется без плода для душ ваших, и вы, возвратившись в дома, не будете разглагольствовать праздно о том, как совершалась церемония, кто и как говорил или действовал, а в тишине духа и сердца, со слезами умиления на очах, размыслите сами с собою прилежно, как должно действовать вам, как смирять свою гордость, обуз­дывать гнев, искоренять превозношения плоти, как, водясь любовью, пе­реносить уничижение, терпеть обиды и побеждать благим злое. О сем-то мы почли за долг напомнить вам кратко, для приготовления вас к послу­шанию вместе с нами проповеди Господней. Аминь.

Слово в Великий Четверток на Страсти Христовы

И одного простого слышания повести Евангельской о страданиях Христовых достаточно, братие мои, дабы видеть что сии страдания были ужасны. Когда представишь при сем, что их терпела плоть пречистая, душа пресвятая, для коих, по самой чистоте их, всякое мучение должен­ствовало быть гораздо чувствительнее, нежели для нашего грубого тела, для нашего оплотянелого духа; то страдания Господа становятся еще ужаснее. А когда, вслед за сим, помыслишь, что таким образом страдал не только Пресвятый, но и Всемогущий, что на кресте висел в муках не простой человек или Ангел, а Сам Единородный Сын Божий; то, поража­ясь ужасом и недоумением, вопрошаешь: что могло быть причиною столь беспримерного события, или паче сказать, таинства и чуда?

Явно, что не воины римские вознесли Сына Божия на Крест; явно, что Он терпит муки и смерть не потому, что коварный ученик предал Его, что ослепленные страстью фарисеи и книжники испросили Его на смерть, что человекоугодливый судья осудил Его и отдал на пропятие. Когда Божественный Страдалец восхотел показать свое могущество, то единое Его слово: Аз есмь! (Ин. 18; 6) повергло на землю всю спиру иудей­скую. И теперь, когда Он на Кресте истаивает в муках и вопиет: жажду! И теперь помрачающееся солнце, трепещущая земля являют, что вся тварь готова восстать на защиту своего Владыки.

Кто же связал «льва от Иуды?» Кто отдал Сына Божия на пропятие и смерть? — Правосудие Божие. — За что? — За грехи людей. — Чем Он виновен в грехах наших? — Тем, что принял их на Себя за нас. — Для чего принял? — Дабы освободить нас от казни за грех и примирить с Богом. — Как примирить? — Удовлетворив за грехи правосудию своею смертью. — Вот лестница, по коей взошел на Крест Сын Божий! Вот гвоздие, коим пригвожден Он ко Кресту! Вот терны, из коих соплетен венец на главу Его!

Нужны ли на все сие свидетельства слова Божия? Они бесчисленны. Вопросите пророков, и они скажут вам, что Сей, висящий на Кресте, Стра­далец грехи нашя носит и о нас болезнует, что Он «язвен быстъ за грехи нашя и мучен… за беззакония наша, что наказание мира нашего на Нем, и язвою Его мы все изцелехом» (Ис. 53; 4-5). Вопросите апостолов, и они скажут вам, что Бог «бе во Христе мир примиряя себе Крестом Его» (2 Кор. 5; 19), что милосердие Божие «не ведавшаго… греха по нас грех сотвори, да мы будем правда Божия о Нем» (2 Кор. 5; 21), что Сын Божий дал есть «Себе за ны, да избавит ны от всякаго беззакония» (Тит. 2; 14). Приложите слух ко гласу Самого Божественного Страдальца, и вы услышите, что пречистая Плоть Его отдана на мучение и смерть за живот мира (Ин. 6; 51), что пречистая Кровь Его изливается на Кресте во оставление грехов (Мф. 26; 28) всего рода человеческого.

Итак, этот Крест, стоящий на Голгофе, есть жертвенник всемирный! Этот висящий на нем Страдалец есть очистительная жертва за грехи всех падших сынов Адамовых! Кто требовал сей жертвы? — Закон и правда небесная, неизменная святость существа Божия и непреложный порядок мира нравственного.

И во-первых, святость существа Божия. Что Бог столько же свят, сколько благ и милосерд — это истина непререкаемая. Бога несвятаго мы не можем себе и представить. В чем же состоит сия святость? — В том, что Бог вечно любит одно благое и святое, и вечно отвращается всего злого и беззаконного; в том, что как от Бога исходит одно совер­шенное и правое, так и к Нему не может приблизиться никакая нечи­стота и скверна; в том, что Он, как вездесущий и всеисполняющий, ни­где и ни в ком не терпит греха, употребляет все на его истребление. Тако свят Господь Бог наш!

Смотрите же теперь, что пред сею святостью? Пред нею род челове­ческий, падший, безобразный и нечистый; пред нею целый бесчисленный сонм существ, именуемых людьми, из коих каждое уклонилось от цели бытия своего, расторгло блаженный союз свой с Творцом, приняло характер и правила действий врага Божия; пред нею, сею святостью, це­лая бездна грехов, преступлений, неправд и беззаконий!..

Может ли чистейшее око Божие сносить сие отвратительное зрели­ще? Может ли гром Всемогущества не двинуться против сего темного полчища пороков? Может ли святейшее лоно Творца спокойно носить в себе сие море зла?

Не может! — «Проклят всяк… иже не пребудет… в словесех закона и правды»! (Втор. 27; 26). Вот единожды и навсегда изреченное определе­ние правды Божией!

Вследствие сего, грешник долженствовал неминуемо погибнуть, ибо у него нет средства не только вознаградить за грех пред судом правды вечной, но и освободить себя самого от пагубной наклонности впадать в новые грехи. И погиб бы таким образом весь грешный род человече­ский, если бы не явился Ходатай, Искупитель и Споручник — Едино­родный Сын Божий!

В то время, как непреложная правда Божия готова была изречь суд и осуждение на погибавший во грехах род человеческий, сей Единород­ный Сын Любве Отчей оставляет престол славы, приемлет лицо ходатая, является пред Отцом и вещает: человек, созданный по образу Нашему, погиб во грехе; беззакония его навсегда разлучили его с Нами; святость существа Нашего не может терпеть преступника; но и любовь Наша не может не пещись о восстановлении падшего. Для сего нужна жертва за грехи его: да буду Я Сам сею жертвою! Да прейдут на Меня все беззако­ния сынов человеческих! Да понесу всю тяжесть наказаний, подоба­ющих грешнику. «Се, прииду сотворити волю Твою, Боже!» (Пс. 39; 8-9).

Любвеобильное ходатайство принято, и Сын Божий соделывается сыном человеческим, да понесет на Себе неправды всех сынов челове­ческих. Все, что Он, явившись потом на земли, совершает и терпит, все сие направлено к изглаждению грехов наших: для сего Он полагается в яслях, для сего приемлет обрезание, для сего бежит в Египет, для сего погружается в водах Иорданских, для сего терпит поношения от книж­ников, для сего не имеет где подклонить главы, для сего плачет на гробе Лазаря, для сего потеет кровавым потом в Гефсимании, для сего прием­лет лобзание от предателя. Довольно бы, казалось, подвигов для правды человеческой; но не довлеет для правды Божественной: она требует боль­шего — смерти преступника! И се, в довершение всех жертв, приносится и сия последняя: Сын Божий — на Кресте! Большего удовлетворения за грех не могло требовать само небесное правосудие: принесена жертва всесовершенная; ибо принесена в жертву самая жизнь, — жизнь не про­стого человека, а Того, Кто есть человек и Бог.

Что после сего видите вы на Кресте? Видите, что Бог всесвятый, не терпящий беззакония нигде, поражает проклятием и смертью грех в лице Самого Единородного Сына Своего. Что видите в Кресте? Видите, что Бог всеблагий, Который не оставляет без помощи создания Своего, лю­бит самых строптивых чад Своих, и для спасения их Сам восходит на Крест. Что видите в Кресте? Видите таинственное, чудесное сочетание правды и милости, суда и прощения, святости и благоутробия, страха для грешников нераскаянных и упования для грешников кающихся. Это -верх премудрости Божественной, которая изобрела средство и поразить грех со всею строгостью, и не погубить человека со всею его нечистотою.

В самом деле, вообразим на время, что благость Божия, разлучив­шись от правды Божественной, провозгласила бы прощение грешному роду человеческому без той жертвы за грехи, которая принесена теперь на Голгофе. — Что подумали бы мы тогда о Боге и Его святости? Не возмнили ль бы (и праведно), что Он, если и свят, то более милосерд, нежели праведен? Что если Он и дает закон, и требует исполнения, и угрожает наказанием: то все сие делает не по внутреннему, непрелож­ному требованию существа своего, а по одному изменяющемуся произ­волу? — Что можно нарушать закон и не быть отвергнутым от Законода­теля? Такая мысль, а она в сем случае неизбежна, могла бы соблазнить и не человека, наклонного ко греху; такой образ действий со стороны верховного Законодателя и Судии мог бы дать случай к беспорядку и не в одном нашем мире. А что было бы тогда с грешниками? Что вселило бы в них святой ужас и отвращение к греху, когда они не исполняются страхом и тогда, как видят пред собою Крест Сына Божия? Тогда Закон Божий потерял бы уважение, ему подобающее, добродетель — свое до­стоинство, грех — весь ужас…

И был ли бы успокоен самый кающийся грешник, не видя пред оча­ми правды Божией жертвы за грехи свои? Если мы легко смотрим иногда на свои беззакония и почитаем их делом не важным; если готовы бываем принять прощение во грехах, не думая, чтобы за них нужна была жертва, то это потому, что в нас нет чувства истинного покаяния: что совесть наша не раскрылась, как должно. Но посмотрите на тех, кои поняли, что значит грех, и прониклись живым чувством раскаяния, в коих совесть начала действовать со всею силою! Ах, они становятся судьями и врага­ми самим себе; не убегают, а ищут наказания; не удовлетворяются ни­чем, готовы бывают лишить себя всего, самой жизни, которою злоупо­требили против воли Создателя. И что представили бы им в успокоение, если бы не имели Креста Христова, не могли указать на язвы Господа, на Тело и Кровь Сына Божия, принесенные в жертву за грехи наши?

Да умолкнут же те, кои, в ослеплении ума, дерзают говорить, что дело спасения нашего могло бы совершиться без Креста Христова. Оты­мите Крест — и нет христианства; отымите Крест — и нет спасения миру; отымите Крест — и грешники все паки пред судом правды и гнева; отыми­те Крест — и нет успокоения кающемуся; отымите Крест — и грех неудер­жимо воцарится над всем!

Но кто может поколебать тебя, святое и треблаженное Древо? Рукою всемогущей любви водружено ты посреди всея земли для спасения на­шего, и будешь стоять несокрушимо, доколе останется на земле хотя един грешник, взыскующий своего спасения! Будешь стоять, как знамение правды и любви Божией к грешникам кающимся, как залог гнева и мук вечных для нераскаянных. Много приражалось к тебе волн и нападений, и все сокрушились: сокрушатся и те, кои будут паки приражаться к тебе. Стой, божественное Древо, и распространяй райские ветви твои по всей земли! Да соберутся под сень твою все падшие сыны Адама, и да оживут вкушением от плодов твоих! Но что произрастишь ты нам, размышля­ющим теперь и беседующим о тебе? Укроемся ли мы под сенью твоею в день суда и воздаяния?..

Укроемся, возлюбленные братие, если теперь не будем, подобно зло­получному прародителю нашему, сокрываться от лица Бога, взыскующе­го нас на покаяние; укроемся, если, преклоняясь до земли во храмах пред Крестом Христовым, не будем убегать от него, когда Он сретает нас, сре­ди жизни нашей, в скорбях и искушениях, посылаемых для нашего вра­зумления; укроемся, если, освящая себя верою в заслуги нашего Боже­ственного Ходатая, и приемля во имя Его оставление грехов, не будем снова распинать Его нашими беззакониями.

Падем же в духе пред сим животворящим Древом и скажем Распято­му на нем: видим, Господи, видим, сколь нестерпим грех для правды и святости существа Божия; видим, чего стоило Тебе, Человеколюбцу, ис­купление нас от проклятия закона и казни вечной; видим, что угрожает нам, если не воспользуемся безприкладною жертвою Твоею, за нас при­несенную; видим, и даем обет жить все остальное время не похотям и страстям, не миру и диаволу, а Тебе, Владыке и Искупителю нашему! Аминь.

Слово в Великий Пяток

 «Господи, кто верова слуху нашему, и мышцаГосподня кому открыся?» (Ис. 53; 1).

Так, за шесть веков до крестной смерти Спасителя нашего, предначинал о ней проповедь свою един из великих пророков народа Божия! Действием Духа Святаго пред ним поднята была завеса будущего, и он ясно узрел уничиженное состояние на Кресте Сына Божия, дабы пред­возвестить потом о нем своим современникам, а в лице их и всему роду человеческому. Пораженный страшным зрелищем Голгофским, пророк, вместо проповеди к людям, обращает речь к Богу и с недоумением во­прошает: можно ли говорить о таких предметах в слух человеческий? И не сокрыть ли всего виденного в глубине собственной души? Господи, кто верова слуху нашему, и мышца Господня кому открыся? Я готов, как бы так говорил он, провозвестить о том, что явлено мне во свете лица Твоего, но где те, кои способны принять возвещаемое? Пред Кре­стом Сына Твоего нужна вера величайшая: как обрести ее между чело­веками? Господи, кто верова слуху нашему, и мышца Господня кому открыся?

Спустя более двух тысячелетий после сего пророчества, и более осьм­надцати веков после события его на Голгофе, — теперь, когда Крест Хри­стов, будучи водружен посреди всея земли, соделался во спасение всех и каждого, — теперь можно бы, казалось, ожидать, что слово крестное не найдет уже себе противоречия в умах и сердцах человеческих, что при первом благовестии о тайне искупления, совершившейся на Голгофе, все преклонят слух и отверзут души свои к принятию жизни вечной.

Но, братие мои, что если бы древний пророк воскрес и стал теперь пред нами, думаете ли, чтобы он оставил или изменил для нас начало своей проповеди крестной? Уверены ли, чтобы он, взирая на всех нас — и стоящих здесь и отсутствующих — не воскликнул бы паки: Господи, кто верова слуху нашему, и мышца Господня кому открыся?

Ах, если б была вера в нас, то стал ли бы богач в нынешний же день затворять немилосердно утробу свою при виде собрата своего, требу­ющего помощи? Стал ли бы сто раз взвешивать каждую лепту, подаемую нищему, и как подаемую? Во имя Христа, умершего для нас и воскресшего, когда притом за все поданное сей же Умерший и Воскресший обе­щал воздать — там — сторицею?

Если бы была вера в нас, то стал ли бы наперсник мудрости искать разрешения тайн бытия человеческого, недоумений своей души и сове­сти где-либо в другом месте, кроме Евангелия, когда оно для того и дано, чтобы мы знали, кто мы, откуда и для чего?

Если бы была вера в нас, то предавались ли бы мы так безумно со­блазнам мира и преступным обаяниям плоти, поставляли ль бы многие из нас всю цель жизни своей в удовлетворении чувств и страстей, падали ль бы так низко пред каждым кумиром гордости житейской и похоти очес?

Если бы была вера в нас, то могла ли бы приводить в такую безот­радную печаль смерть, когда Спаситель наш для того и сошел Сам во гроб, дабы воссиять для всех нас из него жизнь и нетление?

Ах, когда была вера в сердцах, тогда христиане были яко светила среди тьмы иудейства и язычества; тогда слово, сказанное христиани­ном, было сильнее всех обязательств, пример последователя Иисусова был лучше всех правил мудрости человеческой; тогда без сожаления рас­ставались, когда нужно, со всеми благами мира, без ропота переносили величайшие скорби и лишения, на самые муки и смерть шли с радостью.

И ныне, в ком есть истинная вера, тот не похож на других, и в каком бы звании ни находился, являет из себя человека, видимо принадлежа­щего не земле токмо, но и небу. В ком есть вера, тот и ныне — богат ли — богат не столько для себя, сколько для других, не златом точию и среб­ром, а смирением и любовью; беден ли и страждущ, — и бедствует и стра­дает без ропота, с упованием, якоже подобает наследнику жизни вечной; мудр ли, — не превозносится своими познаниями, повергает их в жертву, у подножия Креста Христова; прост ли и некнижен, — самою простотою дорожит, яко сокровищем. В ком есть вера, тот и ныне целомудр, благо­честив и праведен, кроток и любовен, воздержен, смирен и прост. В ком есть вера, тот и ныне взирает на жизнь, как на странствие, — на мир види­мый, как на временную гостиницу, — на плоть свою, как на темницу бессмертного духа, — на гроб, как на место своего успокоения.

Но много ли таковых? Покажите мне христианина, о коем можно бы тотчас, ничтоже сумняся, рещи: се раб Божий! Се последователь Хри­стов! Сколько, напротив, христиан, о коих трудно сказать: имеют ли какую-либо веру! Сколько христиан, коим если бы досталось переходить в язычество, то не следовало бы делать никакой перемены ни в образе мыслей, ни в образе жизни, кроме что взять себе другое имя! — И что много говорить? Осмотритесь вокруг себя: ныне день смерти Господа и Спасителя нашего; ныне Он взошел на крест за грехи наши, да доставит всем нам оправдание и живот вечный; ныне ли посему не собраться всем последователям Иисусовым у гроба Его? Но сколько людей, кои оста­лись теперь дома, сидят в праздности, не знают даже, что делать и как провести время, и, между тем, не спешат в храм, к подножию Креста Христова!..

Кого винить в нашей хладности и бесчувствии? Уже не Тебя ли, Гос­поди! Ты, может быть, мало сделал для того, чтобы просветить и вразу­мить, тронуть и возбудить, согреть и привлечь нас к Себе!.. Но что же бы можно было сделать более? Явись, грешник, кто бы ты ни был, у гроба сего и скажи сам, что нужно для тебя сделать и чего не сделано. Тебя надлежало вывести из тьмы естественного неведения на свет Божий: и над тобою возжено столько светил богопознания, что младенцы ныне более знают о Боге и жизни вечной, нежели сколько знали великие муд­рецы мира древнего. Для тебя необходим был пример жизни благой и праведной, — пример чистой любви, смирения и терпения: пред тобою жизнь и деяния Спасителя твоего, в коих не на словах, а на деле весь закон и все заповеди. Тебе нужно было и врачевство от расслабления ду­ховного: и ты окружен благодатью Духа Святаго, молитвами и таинства­ми Церкви. Тебе нужно всеоружие для сражения с врагами твоего спасе­ния: и оно всегда готово в сокровищнице Церкви. Итак, явись, грешник, у сего гроба и скажи сам Спасителю твоему, что нужно было для тебя сделать и чего не сделано. Он столько любит тебя, что если, действитель­но, что нужно для тебя, Он восстанет из гроба и паки взойдет на крест…

Между тем, возлюбленный о Христе собрат, рассмотрим беспристрастно, делали ль и делаем ли мы с тобою, что можно и должно было делать нам, дабы вера и Евангелие Иисусовы не оставались в нас бесплодными. У нас есть ум: употребляем ли мы его на познания наших обязанностей, нашей души и совести, — на уразумение Божественного лица Спасителя нашего, Его учения, жизни и смерти, для нас подъятой? — У нас есть воля и свобода, способные следовать или закону Божию и гласу Евангелия, или внушению чувств и страстей: действовали ль мы сею волею и свободою так, как повелевает Евангелие, стояли ль в истине и правде, сражались ли с собственными страстями и похотями? Нам преподано множество и естественных и сверхъестественных средств к иско­ренению в нас злых навыков, к очищению нашей природы, к укреплению в нас доброго расположения, к ограждению нас от соблазнов и искуше­ний, к препобеждению мира, плоти и диавола: многие ли из сих средств употреблены нами в дело, и не остаются ли доселе даже неизвестными нам, по нашему небрежению о них?

Кого же винить после сего, как не самих себя, если мы доселе оста­емся во тьме и хладе, во грехах и нечистоте, в бесчувствии и смерти ду­ховной? Если бы ты, человек, был камень, тебя можно бы взять и обде­лать, как угодно строителю. Если бы ты был древо, тебя можно было бы садить и пересаживать, как вздумал бы садовник. Если бы ты, грешник, был существо, хотя живое, но неразумное и лишенное свободы, с тобою можно было бы поступить, как поступают с бессловесными. Но ты — че­ловек, тебе даны ум и произвол, даны на всю вечность. Раз дав тебе дары сии и преимущества, Творец Премудрый никогда уже не возьмет их на­зад. Что же после сего остается делать с тобою самому всемогуществу Божию, как токмо наставлять и вразумлять тебя, убеждать и трогать, про­сить и молить тебя — о собственном твоем спасении?

И смотри — чем это всемогущество не вразумляет, не убеждает, не просит и не молит тебя: самим крестом и гробом Единородного Сына Своего, за тебя распятого и погребенного! — Виждь, глаголет оно, виждь, чего стоит грех твой, какой жертвы потребовал он для спасения твоего, виждь и уразумей, что будет, наконец, с тобою, если ты не воспользуешь­ся жертвою, за тебя принесенною! Аминь.

Слово в Великий Пяток

 «Чий образ сей и написание?» (Мф. 22; 20)

Так вопросил некогда Господь книжников Иерусалимских о златом пенязе, Ему представленном, дабы из того, что изображено на нем, взять ответ на недоумение их достойно ли… «дати кинсон кесареви, или ни?» (Мф. 22; 17). А мы вопросим ныне таким образом вас, братие мои, о пред­лежащем здесь изображении, вопросим для того, дабы показать, какую дань любви и благодарности подобает приять Божественному Страдаль­цу сему от нас, кои искуплены от греха и смерти не златом и пенязями, а драгоценною Кровью Его, на Кресте за нас излиянною.

Чий убо образ сей и написание?

Се образ величайшего Наставника в мудрости, Который на то родил­ся и на то пришел в мир, дабы свидетельствовать истину; — и свидетель­ствовал ее всюду и пред всеми, возвещал пути живота во храме и на тор­жищах, среди градов и весей, на суши и на водах, на горах и в юдолях, равно свидетельствовал пред прокуратором Римским и женою самарянскою, пред синедрионом и слепцом иерихонским, пред мудрыми и буиими мира, пред старцами и отроками, пред иудеями и язычниками. Какая истина не вышла из уст Его во всем свете? Какая заповедь не преподана Им во всей силе? Какое обетование жизни вечной не открыто и не утвер­ждено Им непоколебимо? Алтарь и престол, колыбель и гроб, меч и мре­жи, плуг и весы — все озарено светом Его Божественного учения. Глас истины во устах Его был так силен, что самые враги должны были умол­кать пред Ним и исповедать, яко «николиже тако… глаголал человек, яко сей человек» (Ин. 7; 46).

Но бедные грешники возлюбили паче тьму, нежели свет; страсти и предрассудки их, не терпя обличения, восстали на Проповедника исти­ны; — и се, Он, яко льстец и противник Моисея и пророков, поруган, уму­чен и взят от среды живых!..

Итак, это ваш образ и написание, любители и любимцы святой исти­ны! Окружите с благоговением гроб величайшего Свидетеля ее и восприимите от Него дух веры и мужества для борьбы с заблуждениями и упорством человеческим. Если хотите почтить память Его страданий и смерти: то дайте обет никогда не скрывать истины в неправде человече­ских мнений, а возглашать ее на кровах и стогнах, не изменять ей и тогда, когда против нее весь мир, когда за нею стоит для вас крест. Се жертва, коей ожидает от вас этот Божественный Страдалец за истину! Чий образ сей и написание?

Се образ величайшего друга и благодетеля человечества, проходя из града в град, из веси в весь, всюду оставлял Он следы Своей благо­сти: слепым подавал зрение, глухим слух, хромым хождение, мертвым жизнь; и благотворя телу, в то же время еще более благодетельствовал душе. По гласу любви Его, взыскующей всех погибших: сребролюби­вые Закхеи раздавали пол-имения нищим, всеми презираемые мытари обращались в апостолов, блудницы целомудрствовали, разбойники со креста переходили в рай.

Но злоба человеческая не усрамилась сих чудес любви; — и друг че­ловечества представлен Пилату, яко враг общественного спокойствия; и утеха Израиля предана на поругание язычникам и низведена во гроб!..

Итак, друзья человечества, это ваш образ и написание! Не ищите другого вождя и другого примера в ваших человеколюбивых подвигах и трудах на пользу бедствующих братий ваших, кроме Иисуса Распятого. Не ищите и других средств к уменьшению бедствий на земле, кроме тех, кои указаны Им в Его Евангелии, или сами собою выходят из духа Его заповедей. Научитесь, подобно Ему, благотворить не одному телу несча­стных, но и их душе, — благотворить, не ожидая за свои подвиги на земле ничего, кроме утешений совести; научитесь даже терпеть за ваши благо­творения, и полагать из любви к ближнему не только стяжания и труды, но самую душу свою. Се любовь к ближним по чину Иисусову!

Чий образ сей и написание?

Это образ величайшего Праведника и Подвижника в добродетели. «Кто от вас обличает Мя о грехе» (Ин. 8; 46), — вопрошал Он врагов Сво­их; и никто из врагов не мог обличить Его ни в едином грехе. Напрасно синедрион искал лжесвидетелей: они клеветали токмо на самих себя. Сам Пилат принужден был совестью своею умыть руки и сказать: «я непови­нен… о крове Праведнаго сего!» (Мф. 27; 24). Сам Иуда исповедал пред смертью, что он согрешил — предав кровь неповинную.

Но клевета человеческая не усомнилась и сего Праведника вменить со злодеями. Тот, для Коего было брашном, да творить волю Отца Свое­го, поставлен ниже Вараввы, и вознесен на Крест!..

Итак, подвижники добродетели и благочестия, это ваш образ и напи­сание! — Посмотрите пристальнее на этот венец терновый, на эти руки и ноги, прободенные гвоздями, на это сердце отверстое копием; посмотри­те и поверьте сими язвами вашу любовь к Богу и ближнему, вашу чисто­ту и правду, ваше терпение и мужество. Здесь показано, что значит жить для Бога и вечности, как должно хранить закон и правду, как сражаться с пороком и нечестием, где искать помощи среди скорбей и напастей века, и чем укреплять себя в грозный час смерти. Если хотите служить Госпо­ду воистину, то приимите и вы на рамена свои Крест Христов. Без распя­тия плоти и страстей — нет спасения человеку падшему!

Чий образ сей и написание?

Это образ Искупителя человеков, второго Адама, «иже есть Господь с небесе» (1 Кор. 15; 47). Заступив для нас место Адама первого, приняв на Себя грехи всего рода человеческого, Он, яко Искупитель и жертва, воз­несен для изглаждения их на крест, и, смертью Своею удовлетворив веч­ной правде, примирив нас с Богом, возвратил нам чистоту и невинность, отверз для нас рай, нами потерянный. После сего нет греха, побежда­ющего человеколюбие Божие; после сего «ниедино… осуждение сущым о Христе Иисусе» (Рим. 8; 1), и ходящим не по плоти, а по духу; после сего и для разбойников отверзт крестом рай, коль скоро они оставляют на­всегда грех и с верою от сердца вопиют: помяни мя, Господи, во Царст­вии Твоем! (Лк. 23; 42).

Итак, воздыхающие под тяжестью страстей грешники, это ваш об­раз и написание! Что надлежало бы претерпеть за грехи ваши вам, то самое претерпел за вас Сей Божественный Ходатай. Спешите же к живоносному гробу Его; слагайте у пречистых ног Его все ваши грехов­ные тяжести; взимайте правду и чистоту, для вас приобретенные; по­черпайте благодать и милость, текущую из язв Его. Но, примирившись с Богом и совестью, не возвращайтесь к прежним кумирам греха, да не явитесь виновными в Божественной крови, за вас пролиянной и вами злоупотребленной.

Чий образ сей и написание?

Это образ великого Царя и всемогущего Владыки, Который за то, что, будучи во образе Божием, уничижил Себя нас ради до смерти крест­ной, превознесен теперь над всем, и получил имя… «паче всякаго имене» (Флп. 2; 9), Коему Отец Небесный, яко возлюбленному Сыну, предал всякую власть на земли и на небеси, в руках Коего ключи не только всех дарований и всех благ земных и небесных, но самого ада и смерти; но Который, несмотря на высоту и славу свою, не стыдится прежнего уни­чижения, не сокрывает язв и венца тернового, благоволит являться рас­пятым и погребенным, дабы тем удобнее был доступ к Нему, дабы никто не мог усомниться в прежней любви Его ко всем бедным грешникам.

Итак труждающиеся и обремененнии, это ваш образ и написание! Страдалец Голгофский для того и воцарился над всем миром, дабы веру­ющим в Него все споспешествовало во благое. Теперь нет бедствия, кое­го бы Он не мог отвратить от вас; нет блага, коего Он не мог бы подать вам. Просите убо, и приимите (Ин. 16; 24). Нужны ли познания, — у Него все сокровища премудрости и разума. Нужна ли защита от врагов силь­ных, — у Него вся сила и могущество. Нужно ли здравие, — Он воскресе­ние и жизнь. Нужно ли благорастворение стихий, плодоносив земли, Ему служат источники, Ему работают бездны. Только просите с верою, ничто же сумняся; просите с решимостью употребить во благо проси­мое, просите, предая судьбу свою и самое прошение Его премудрости и всесвятой воде.

Чий образ сей и написание?

Это образ будущего нашего Судии и Господа. По безприкладной бла­гости Своей к нам, в надежде нашего обращения, Он продолжает являть­ся с Крестом и Плащаницею, стрегомый стражами Римскими, погребае­мый Иосифом и Никодимом, печатаемый печатью Каиафы. Но время дол­готерпения не без конца; настанет день, когда Он явится на облаках небесных, с силою и славою многою, окруженный Архангелами и Анге­лами; явится для того, чтобы возбудить от сна смертного и воззвать пред Свой праведный Суд всех сынов Адамовых, и произнесть над каждым из нас решительный приговор на всю вечность. Тогда потребуются уже не поклонения и лобзания, а одни дела веры живой и любви чистой. Тогда возвратимся от лица Его уже не в дома, как теперь для занятия суетою мира, для уготовления того, что требует плоть и кровь, а — или в рай и царствие, для празднования вечной Пасхи, или во ад, для нескончаемого плача и скрежета зубов.

Итак, все чающие воскресения мертвых и жизни будущего века, се ваш образ и написание! Станьте у гроба сего Мертвеца, подобно тому, как вы станете некогда пред страшным престолом Его же — Судии; станьте, и дайте Ему отчет в делах своих; сравните, что сделано для вас Спасителем вашим, и что делаете для Него, паче для вас же самих, вы. Вспомните, чего потребует Он от вас на Суде; и рассмотрите, есть ли хотя некая часть того в вас.

Если вы изменяете истине, за которую Он умер; если чужды любви и милосердия, для коих Он жил; если не храните правды и чистоты, коими Он облек вас; если те грехи, кои Он пригвоздил на Кресте, сни­маете со креста и полагаете в душу и сердце свое; если вместо того, чтобы готовиться к Суду и вечности; все время и силы ваши отдаете грехам и похотям, то знайте: сколько бы вы ни поклонялись сему изо­бражению, сколько бы ни лобызали сии язвы, ваш суд написан (Пс. 149; 9), — написан и подписан — сею же самою кровью, за вас пролиянною! Для грешников нераскаянных нет более Искупителя: остается один Су­дия и Мздовоздаятель! Аминь.

Слово в Великий Пяток

 «…дщери Иерусалимски, не плачитеся о Мне, обаче себе плачите и чад ваших..». (Лк. 23; 28).

Так говорил Господь сердобольным женам Иерусалимским, кои с плачем сопровождали Его из претории Пилатовой на Голгофу.

Но можно ли было удерживаться от слез, при виде умученного уже воинами Пилатовыми Страдальца, Который с тяжелым Крестом на раме­нах шествовал теперь посреди злодеев к месту лобному? Плачущие жены могли сказать в ответ то же, что Сам Господь говорил фарисеям при Сво­ем входе в Иерусалим: аще мы умолчим, камение возопиет! (Лк. 19; 40).

Теперь другое: на нашей ежегодной Голгофе нет более мучений для Сына Человеческого. Когда мы окружаем гроб Его, и поем песни исход­ные, Он сидит во славе одесную Отца, и внемлет хвалебным гласам Архан­гелов и Ангелов. Не тем ли более мы вправе от лица Божественного Стра­дальца воззвать теперь гласом Голгофским: дщери Иерусалимски — души чувствительные и состраждущие, при виде сей Плащаницы «не плачитеся» о Нем, «обаче себе плачите и чад ваших!»

Не плачитеся о Нем; ибо чаша лютых страданий, уготованная для Него правосудием небесным, давно истощена Им до конца; крест и смерть, яко необходимые для искупления рода человеческого от проклятия за грех, претерпены, состояние земного уничижения Сына Человеческого кончи­лось, и Он почил от всех дел Своих.

Не плачитеся о Нем: ибо смерть и гроб не удержали Его в своих узах; Он воскрес со славою; вознесся на небо с торжеством, ниспослал Пресвятаго Духа апостолам и всем верующим; и теперь сидит одесную Отца, ожидая, дондеже все враги Его положатся в подножие ног Его.

Не плачитеся о Нем: ибо что плакать о Том, Который наслаждается теперь блаженством и славою, коим нет ни предела, ни конца? Что про­ливать слезы над Тем, Который для того и восходил на Крест, дабы отъять всякую слезу от всяких очей?

Что же делать? Вопросите. Ужели на Крест и гроб Спасителя своего можно взирать хладным сердцем и сухими очами? Нет, братие мои, если где место нашим слезам и воздыханиям, то здесь: только сии слезы и воздыхания должны быть не о Нем, а о нас самих: «себе плачите и чад ваших!»

Плачите себе: ибо Спаситель ваш на небе во славе, а вы еще на зем­ле во плоти, в коей по естеству не живет доброе. Он среди Архангелов и Ангелов, а вы еще среди мира, который весь во зле лежит, еще посреди сетей и искушений, напастей и печалей века, так что не можете быть уве­рены ни в жизни, ни в самой добродетели своей.

Плачите себе: оплакивайте заблуждения вашей юности, исчезнув­шей в суете и помышлениях лукавых; рыдайте над грехопадениями му­жества и лет зрелых, кои безпощадно отданы в жертву честолюбию и любостяжанию, плотоугодию и роскоши; слезите над самыми сединами старчества вашего, богатого летами, но не нравами благими, удалившего от вас мир, но не освободившего вас от мира.

Себе плачите: ибо сколько даров и природы, или паче Творца ее и вашего, вами погублено! Сколько даров благодати отвергнуто или при­нято вотще! Сколько благих движений духа и сердца принесено в жертву суетным обычаям мирским! Какое множество учинено явных грехопаде­ний, кои, как камень, лежат теперь на вашей совести и тяготят душу!

Себе плачите: плачьте и всегда, тем паче ныне, у гроба своего Спа­сителя и Господа. Ибо чем заплатили вы за безприкладную любовь Его к вам недостойным? Какое употребление сделали из святых обетовании и заповедей Его? На какой кумир земной не меняли безумно Евангелия и Креста Его? Какую самую ничтожную выгоду земную не предпочитали делу вашего спасения?

Плачите убо себе и чад ваших. Плачите и чад, потому что они зачаты вами в беззакониях и рождены во грехах; потому что, вместо примера добра, вы служили для них нередко в соблазн и претыкание и, собирая для них наследие на земле, не приготовили им ничего на небе.

Плачитеся… и чад ваших, кои, оставив дом родительский, не вынес­ли из него с собою ни чистоты духа, ни чистоты тела, кои, преуспевая в познаниях мудрости земной, небрегут об уроках мудрости небесной, кои от малых лет быв преданы на жертву обычаям иноземным, сделались чуждыми между своих, хладными к вере и преданиям отцов.

Плачите себе и чад ваших: ибо, при таком несчастном положении вещей, что ожидает вас и чад ваших в будущем? Ожидает гнев Божий на земле и на небе; ожидает расстройство здоровья, превращение благосо­стояния домашнего и всех отношений семейных; ожидают взаимные рас­при, плач и горесть…

Себе убо плачите и чад ваших: плачите теперь, когда приемлются наши слезы и отираются рукою милосердного Спасителя, дабы не пла­кать вечно после, когда они не будут более приемлемы, и когда плачущие напрасно будут вопиять к горам: «падите на ны! и холмом: покрыйте ны от лица грядущего гнева!» (Лк. 23; 30). Аминь.

Слово в Великий Пяток

Вы слушали сейчас, братие мои, страшную повесть страданий Бого­человека. Се пред очами вашими самое изображение Божественного Стра­дальца, снятого уже со креста и почивающего во гробе. После сего и о нас подобает рещи то же самое, что апостол Павел вещал некогда о хри­стианах церкви Галатийской: «имже пред очима Иисус Христос предна-писан бысть, в вас распят!» (Гал. 3; 1).

Для чего убо Святая Церковь приближает таким образом не только к слуху, но и к самому зрению каждого из нас страдания и Крест Господа нашего? Для того, без сомнения, чтобы каждый из нас, пораженный сею близостью, оставил теперь прочие занятия, и обратил все внимание на Спасителя и Господа своего, — для того, чтобы каждый сам вступил ныне в непосредственную беседу с Ним. Да, братие мои, если когда вы можете обойтись без нашего поучения, то в настоящий день, и если мы взошли теперь на сие священное место, то не для обычного собеседования с вами, а чтобы напомнить вам о необходимости вашей собственной беседы со Спасителем вашим.

Скажет ли кто-либо, что он неспособен к сему? Увы, со всеми и о всем можем мы беседовать и беседуем сами, а с Господом и Спасителем нашим, с Тем, Кто умер за нас на Кресте, с Ним одним не можем!.. Если действительно есть в ком-либо сия жалкая невозможность, то что значит она? То, что мы бесчувственны и неблагодарны к нашему Спасителю, что мы никогда не думали, как должно о своем отношении к Нему, не обращали души и сердца ко Кресту Его: — если смотрели на Него иногда, то смотрели как на простое зрелище; если покланялись Ему, то подобно тому, как покланяется язычник своим рукотворенным изваяниям. Нет, Крест Христов не подобен сим бездушным изваяниям; он весь облит кро­вью живоносною, которая, по уверению апостола, стократ лучше глаго­лет, нежели кровь Авеля праведного (Евр. 12; 24).

Распятый на сем Кресте Господь наш, хотя почивает теперь яко мертв во гробе, но Он мертв для неверующих иудеев, а для тебя, христианин, Он и во гробе есть Божия сила и Божия Премудрость. Премудрость ли Божия не даст ответа нам, если только будем вопрошать ее с верою и смирением?

Итак, кто бы ты ни был, возлюбленный слушатель, первый мудрец или последний невежда, самый великий и важный в мире человек, или самый незначащий член общества человеческого, стань у гроба Господа своего, и начни беседу с Ним. Спроси, во-первых, откуда этот Крест и гроб, для чего Сын Божий претерпел столько ужасных страданий, под­вергся смерти и погребению, скажи с пророком: «кто сей, пришедый от Едома, и почто червлены ризы его, яко от Восора!» (Ис. 63; 1-2). Скажи и внемли, как он гласом того же пророка отвечает тебе, яко день воздаяния прииде… «лето избавления приспе» (Ис. 63; 4); настал, то есть, давно пред­сказанный час искупления рода человеческого, пришло время удовлет­ворить за грехи его правде небесной и примирить его с Богом: «сего ради не ходатай, ниже Ангел, но Сам Господь спасе нас» (Ис. 63; 9), спасе не благовестием токмо слова, не поданием токмо примера благого, как мог­ли бы служить ко спасению и подобные нам человеки, а соделавшись за нас умилостивительною жертвою, подъяв за нас самую смерть, коей под­лежали мы все, яко преступники закона Божия.

Желаешь ли знать, кто требовал столь великой жертвы за грехи? -И он гласом святого Павла отвечает тебе (Рим. 3; 22-24), что сего требо­вала правда Божия, нашими грехами раздраженная, что без сей очисти­тельной жертвы мы не могли быть терпимы неприступною для греш­ников святостью существа Божия, что без сего торжественного удо­влетворения закону весь порядок мира нравственного потерял бы свою силу и непреложность.

Вопроси далее с верою и любовью, что должно после сего делать человеку, искупленному от грехов и проклятия столь великою ценою, -что должно делать тебе самому, чтобы страдания и смерть Сына Божия не остались для тебя бесплодными? Ибо, не может же быть, чтобы кровь, пролиянная на Голгофе, омывала и освящала каждого и нехотящего, про­тив нашей так сказать, воли. И Господь, гласом того же апостола, ска­жет тебе, что для сего необходимы с нашей стороны, во-первых, жи­вая вера в Божественные заслуги и ходатайственную смерть Его за нас (Еф. 2; 8), а во-вторых, жизнь по сей вере, то есть жизнь чистая, правед­ная и богоугодная (Еф. 14; 20-23), что без покаяния во грехах, без ис­правления нашего сердца и нравов благодатью Духа Святаго, и смерть Спасителя останется без всякого плода за нас, и не только не спасет нас от гнева небесного, а послужит к вящшему (большему) нашему осуж­дению (Евр. 6; 4-9).

Приняв с благоговением сии вещания от гроба Господня, обратись потом, возлюбленный слушатель, к своей совести и своей жизни, и рас­смотри: есть ли в тебе подобная вера в Спасителя, и есть ли жизнь до­стойная сей веры? Так ли ты мыслишь, желаешь и действуешь, как при­лично христианину, и как предписал тебе мыслить, желать и действовать Спаситель твой? И если окажется что дело спасения в тебе еще и не зачи­налось, или и началось когда-либо, но потом забыто и оставлено; то по­думай, что ожидает тебя, за которого умер Сам Сын Божий, и который, однако же, о сей смерти Его не думаешь, как бы ее не было, или бы она не касалась тебя, или составляла нечто не важное. Если мысль о толикой с твоей стороны неблагодарности к Искупителю твоему и представление ужасной участи, которая ожидает презрителей Крови Сына Божия, тро­нет тебя (а как не тронуть, если у тебя есть сердце?); когда ты увидишь, что нельзя более продолжать тебе своего преступного равнодушия к смер­ти Искупителя, за тебя подъятой; что непременно надобно сообразить (сподобить) с нею жизнь свою: то обратись паки к своей совести и вопро­си сам себя,что нужно тебе сделать и делать отселе, как вести себя, что оставить, что изменить, дабы престать быть христианином по одному имени. Сообразив все это, решившись на жизнь христианскую, стань у гроба Спасителя твоего, призови на помощь благодать Его, дай обет быть верным совести и Евангелию; и иди в дом твой, иди и, снова размыслив, снова призвав Господа на помощь, немедля начинай дело спасения свое­го — в твердой уверенности, что Господь не оставит тебя ни вразумлени­ем, ни утешением, ни успехом благословенным.

Се, братие мои, предмет для собственного собеседования каждому из нас с почивающим во гробе Господом нашим! Се текст для проповеди, которую каждый должен сказать ныне сам себе! Видите, что должно быть и заключением сея проповеди! Это заключение, не как в наших пропове­дях, должно состоять не из слов, а из дел. От сея проповеди должна изме­ниться вся наша жизнь. Если вы займетесь сим важным предметом сей же час, как должно; то не будете иметь нужды в нашем поучении, сами скоро сделаетесь в состоянии учить и назидать других: а если не обрати­те на сие внимание, если ограничитесь, и ныне как и прежде, обыкновен­ным слушанием песнопений и чтений церковных, несколькими поклоне­ниями пред Святой Плащаницею и мимолетными воздыханиями; то хотя бы Ангел с неба сшел и возглаголал к нам, мы не получим плода от его проповеди; и, при всех наших благих, по-видимому, мыслях и чувствах, при всех наших поклонениях и даже слезах, останемся теми же, что были, грешниками, с прежними страстями в душе и язвами в совести. Посему собственным спасением вашим умоляем вас, братие, размыслить у сего гроба о том, к чему мы призывали вас, размыслить не поверхностно, не мимоходом, а так, как бы дело шло о вашей жизни и смерти: ибо точно здесь дело идет о жизни и смерти нашей, — жизни нескончаемой, смерти вечной. Здесь, в сем гробе, или наше вечное оправдание, или наше веч­ное же осуждение: отсюда путь или в рай или в ад! Выбирай любое; но одно из двух непременно избрать должен!

В самом деле, братие мои, если правосудие земное не оставляет без отмщения смерти и обыкновенного человека: то оставит ли без возмез­дия правосудие небесное Кровь Сына Божия, если мы окажемся ее презрителями? — Теперь можно, пожалуй, ограничиваться одним преклоне­нием главы пред лежащим во гробе Судиею нашим, одним хладным лоб­занием изображения язв Его; можно, пожалуй, взглянуть на них с равнодушием и отойти с надменным видом вольнодумца; можно чувство­вать, думать и делать у сего гроба, что угодно: Лежащий в нем, подобно обыкновенным мертвецам, не скажет теперь ничего; но надобно явиться пред сего Мертвеца и тогда, когда Он будет уже не во гробе, а на престоле славы и всемогущества; надобно будет пред Ним дать отчет там, где окру­жат Его уже не смиренные служители алтаря, а Херувимы и Серафимы. Имеяй уши слышати и ум внимати, да слышит и да внимает! Аминь.

Слово в Великий Пяток

 «Есть же обычай… да единого вам отпу­щу на Пасху: хощете ли убо, (да) отпущу вам Царя Иудейска? Возопиша же… еси, глаголюще: не Сего, но Варавву. Бе же Ва­равва разбойник» (Ин. 18; 39-40).

Вот, наконец, среди беззаконного суда над Иисусом и глас о Нем на­рода, — тот глас, в пользу коего ныне по разным странам столько лживых и безумных возгласов! Вот, наконец, и приговор над Иисусом так называ­емого свободного собрания общественного, — тот приговор, мнимым беспристрастием коего так жалко прельщаются целые царства и народы! — И Пилат, подобно нынешним мудрецам, уверен был в превосходстве до­бродетели пред пороком, почему и почитал совершенно достаточным по­ставить только невинного Иисуса пред народным собранием наряду с Вараввою, дабы спасти Его от казни крестной; но что вышло? Вместо гласа Божия, каковым привыкли иногда называть глас народа, из уст иудеев раздался ужасный голос духа злобы: не Сего, но Варавву!..

Остановитесь, несчастные избиратели! Что сделал вам пророк Гали­лейский, что вы осуждаете Его так безжалостно на смерть? Не Он ли отверзал очи вашим слепцам, исцелял ваших прокаженных, изгонял бе­сов, воскрешал мертвых? Не Он ли поучал всех и каждого путям живота вечного? С другой стороны, чем заслужил вашу любовь и предпочтение пред Иисусом Варавва? Не от него ли столько времени трепетали грады и мирные веси? Не его ли проклинают доселе за разбой и убийства жены, лишенные супругов, матери, обезчадевшие от детей? Не вы ли сами, на­конец, молитесь ежедневно и в храме, и в домах ваших о пришествии Мессии, Который стоит теперь пред вами, ожидая вашего приговора?

Никто и ничего не может сказать напротив; и, однако же, все вопиют: не сего, но Бараеву! Почему? Потому что божественное лицо и святое учение Иисусово не приходятся по страстям и народным предрассудкам иудейским; потому что Он не удовлетворяет и не показывает желания удовлетворить тем мечтательным ожиданиям, кои каждый создал в уме своем касательно лица и действий Мессии.

Нет сомнения, что несчастные избиратели иудейские следовали в сем случае даже не собственному, хотя бы и ошибочному, мнению, а чуждо­му наущению; нет сомнения, что фарисеями и книжниками внушено им теперь о лице и действиях Иисуса множество самых превратных поня­тий: что Он «друг мытарем и грешником»; что Он не хранит субботы (Ин. 9; 16); что если изгонит бесы, токмо о Веелъзевуле, князе бесовстем (Мф. 12; 24); что если бы даже был невиинен, то «уне есть… да един чело­век умрет за люди, а не весь язык погибнет» (Ин. 11; 50) — от мести гроз­ных римлян, в случае признания Его за Мессию и Царя Иудейского. Но, братие мои, лучшим ли от всего этого делается беззаконный приговор, который народное собрание иудейское произнесло теперь над Иисусом? Менее ли отвращения и ужаса внушает к себе это злосчастное ослепле­ние общественное? — Если Сын Божий, Спаситель человеков, отданный на суд народного мнения, не мог найти у него себе предпочтение пред Вараввою и осужден на смерть: то какая невинность и какая добродетель могут быть уверены, что глас ослепленного народа не принесет их в жерт­ву если не своим, то чуждым страстям и прихотям?

Итак, видите, когда и где явилась уже во всей силе слепота мнений и приговоров народных, коим лжеименная мудрость возмнила ныне под­чинить благоустройство обществ человеческих! Вопрос о сем решен еще на Голгофе, среди суда над Спасителем мира. — И что видим у тех наро­дов, кои в недавние дни, возревновав примеру Пилата, имели безумие отдать общественное благо свое на мнение и суд всех и каждого? Сколь­ко людей мудрых и добродетельных променено уже на Варавв и разбой­ников! Но иудеи, при всем ослеплении своем, все еще показали себя ра­зумнее мудрецов нынешнего века: они испросили токмо свободу Варавве, но не ставили его во главу и вождя над собою. А в наши несчастные времена Вараввы из темниц прямо идут восседать на лифостротоне, и не омытыми от крови руками берут нагло жезл всенародного правления!..

Возблагодарим, братие мои, Господа за то, что мы далеки от сих бе­зумных шатаний ума превратного, далеки и по месту, а еще более по духу, который господствует в благословенном Отечестве нашем. А между тем, собравшись ныне у подножия Распятого Спасителя нашего, Который пришел «умиротворить Крестом Своим» всяческая (Кол. 1; 20), размыс­лим о том, яже христианину, при настоящих обстоятельствах, подобает творити, яко богоугодная и потому душеполезная, и яже отметати, яко богопротивная и потому душевредная.

Что волнует и мятет ныне несчастные царства и народы? Мысль, ка­ким образом наилучше устроить общество человеческое, кому вручить в нем власть и силу: единому или всем и каждому?

Прежде всего, приметим, братие мои, что самый вопрос сей в очах истинного христианина есть уже безверие и богохульство. Как будто Промысл Божий, без воли коего не падает с главы нашей ни единого во­лоса, мог оставить судьбу целых царств на произвол случая, и не явил вседержавной воли своей о том, как и от кого им быть управляемыми? Не со всею ли ясностью сказано в слове Божием, что Сам Вышний владеет царством человеческим, и емуже восхощет, даст его? (Дан. 4; 41). Не Сам ли Бог глаголет устами Премудрого: «Мною царие царствуют, и сильнии пишут правду» (Притч. 8; 15)? Не Сам ли Он посему воспретил всякое ослушание власти предержащей, говоря: «несть… власть, аще не от Бога. Темже противляяйся власти Божию повелению противляется»? (Рим. 13; 1-2). Что же после сего недоумевать и вопрошать о том, что решено и утверждено Самим Богом?

Но вообразим на время, что жребий царств и образ управления наро­дов отдан на произвол самих людей: какому примеру всего лучше после­довать в избрании его, как не примеру Самого Бога? Ибо царства челове­ческие, очевидно, не могут иметь учреждения лучше того, как учрежде­но Царство Божие. Но оно учреждено так, что везде в нем видны не только строгий порядок и подчиненность, но и единодержавие.

Чтобы совершенно убедиться в сем, пройдем мыслью по неизмери­мому Царству Божию и, первее всего, взойдем, хотя и недостойные, на небо. Видите ли несчетные сонмы Херувимов и Серафимов, неизмери­мые лики Архангелов и Ангелов? Все светлы, все чисты, все могуще­ственны, все блаженны: но все хранят неизменяемый порядок и подчи­ненность. Низшие приемлют озарение от высших, высшие — от высочай­ших, сии — от первых и старейших; и все соединены навеки под единою главою — Единородным Сыном Божиим, Который есть владыка Херуви­мов и Серафимов, началовождь Архангелов и Ангелов.

Не подобный ли порядок и чин усматриваются и на видимом нами небе? В средине — солнце, яко глава и царь; вокруг него, по непрелож­ным законам, вращаются планеты; за ними текут спутники, или луны. Самые кометы, в их своеобразном беге, соблюдают зависимость свою от солнца: к нему единому возвращаются и от него единого, как бы получив новое назначение, уходят. Нарушься этот порядок — сия строгая подчиненность хотя на одну минуту, и весь мир наш сотрясется в са­мых основаниях своих.

Сойдем с неба на землю и посмотрим, что на ней. Здесь, после па­дения владыки земли, злополучного прародителя нашего, нет уже пер­вобытного совершенства и согласия; и, однако же, везде является зави­симость и подчиненность низшего высшему, везде закон единства. Нет между тварями земными ни одного, большего или меньшего отделе­ния, которое не представляло бы собою некоего вида иерархии, по тому самому и называются они не безглавыми обществами, а царствами, в коих существа, одаренные превосходнейшими качествами, именуются даже царями.

Посмотрим при сем на самого человека: в теле его множество чле­нов, но всеми управляет глава, и она едина. В душе его множество спо­собностей, но над всеми царствует ум, и он един.

Между дикими животными господствует на земле безначалие и ра­венство: зато ни одно из них не может встретиться с другим живым су­ществом, чтобы не нанести или не потерпеть смерти, по крайней мере, вреда и страха.

Сойдем, наконец, мыслию, при свете слова Божия, даже во ад (да дарует Господь, чтобы мы сходили туда одною мыслью, и для того имен­но, чтобы не сойти туда когда-либо на самом деле!). Где более мятежа и безначалия, как во аде? Ибо отчего и произошли ад и геенна, как не вслед­ствие мятежа на небе Ангелов против Вседержителя? Но и духи злобы поняли, что, при совершенном равенстве и безначалии, не может суще­ствовать никакое общество: и вот те, кои на небе не захотели повиновать­ся всемогущему Творцу и Благодетелю, во аде должны раболепствовать пред велениями сатаны-всегубителя!..

Видите теперь, чем держится весь мир, видимый и невидимый? Он держится повиновением и подчиненностью. Видите, прежде всего, ка­кой главный закон господствует в Царстве Божием? Закон порядка и единодержавия. Как же после сего думать и утверждать, что царства человеческие могут существовать иначе, нежели как существует Царст­во Божие? Тем паче, когда устав царств земных изречен самим Влады­кою неба и земли?

Посмотрим теперь на мир Божий с другой стороны. Явно, что он не таков, каким вышел из рук Творца, что в него вкралось зло, вредящее его совершенству и блаженству тварей. Поелику зло это не могло быть от Бога, то откуда произошло оно? От злоупотребления той самой свобо­дой, которую так неразумно ставят ныне во главу угла. Возмутился про­тив Бога на небе Архангел, и отторг вместе с собою, как выражается Тайновидец, третию часть звезд (Откр. 12; 4), то есть Ангелов. Возмутился в Едеме против заповеди Божией первозданный человек, и, изгнанный из рая сладости, распространил вместе с собою по лицу земли грех и про­клятие. Вот откуда зло в мире — от крамолы и мятежа!

Чтобы еще более убедиться в истине всего нами утверждаемого, воз­зрите, братие мои, наконец, на образ Божественного Страдальца, предле­жащий теперь очам нашим! Для чего Сын Божий сошел с неба, претер­пел страдания столь ужасные и умер на Кресте? Для того, чтобы прими­рить небо с землею, удовлетворить за грехи наши правде вечной, возвратить нам возможность паки чадом Божиим быти (Ин. 1; 12) и на­следниками Царствия Небесного; чтоб вместе с нами восставить и все, через нас падшее и возмутившееся, и соединить, как выражается святой Павел, под единою главою (Еф. 1; 10). Значит, Сын Божий воплотился и пострадал именно для того, дабы Крестом Своим изгладить столь ужас­но тяготеющие над нами и всем миром последствия нашего мятежа едемского. Если бы злополучные прародители наши, прельщенные пагубным советом змия губителя, не возмечтали быть яко Бози и не восстали дерз­новенно против заповеди своего Творца и Благодетеля, то на земле не было бы ни греха и проклятия, ни болезней и смерти; а посему не было бы нужды и в сей ужасной жертве всемирного искупления. Тогда Сын Божий являлся бы среди нас, как является в мире Ангельском, окружен­ный величием и славою; а теперь видите, чем увенчана Его глава — терна­ми! Видите, чем украшены его руце и нозе — язвами гвоздинными! Види­те, чем проникнуто Его сердце — копием!

Помни же все сие, христианин, и, подобясь Спасителю твоему, кото­рый, будучи Единородным Сыном Божиим, «не восхищением», — как гово­рит апостол, — «непщева быти равен Богу, но Себе умалил, зрак раба приим… смирил себе, послушлив быв даже до смерти, смерти же крестныя» (Флп. 2; 6-8), востекай и ты на высоту и духовную и вещественную, и частную и общественную путем не превозношения и гордыни, а веры, смирения, преданности и любви ко всему, что дано тебе в руководство свыше и поставлено над тобою Самим Богом. Дминь.

Слово в Великую Субботу

Между священными законами, данными народу Израильскому че­рез Моисея, есть закон и на тот случай, когда бы нашлось где-либо на поле тело человека убиенного, а между тем не было бы известно, кто убийца: — в сем случае старейшины ближайшего к мертвецу града долж­ны были собраться к телу его, и, по принесении в жертву юницы, умыть над главою ее руки, и потом сказать над убиенным собратом своим: «руце наши не пролияша крове сея, и очи наши не видеша: да не будет кровь неповинна на людех твоих Израили!» (Втор. 21; 1-9).

И пред нас, братие мои, изнесено, как видите, тело Убиенного; а убий­цы нет при нем! Мы собрались, по-видимому, для оплакивания мучени­ческой кончины сего Страдальца. Но это еще не доказательство нашей невинности. А убийцы? Разве они не делают иногда того же, не показы­вают сожаления, не проливают даже слез над жертвою их злобы?

Можем ли, убо, стать у сего гроба и, призвав во свидетели Бога, ска­зать: руки наши не проливали сей крови, и очи наши не видели?

Не проливали сей крови?.. А что же делали эти руки, когда сопле-тали клевету на брата своего, или сеть для обольщения невинности? -Не проливали крови сей? А что же другое делали, когда подписывали приговор яко преступнику тому, кто чист руками и сердцем, или со­ставляли подлог и неправду в обязательствах и завещаниях? — Не про­ливали этой крови? А что же проливали, когда поднимались на угрозу бедным и сирым, на заушение тех, кои не могли ничем отвечать нам, кроме вздохов и слез?

Божественный Страдалец предан, умучен и умерщвлен не от кого другого, как от неправд и страстей человеческих: Он вознесен на Крест, яко жертва за грехи всего мира. Итак, чтоб быть невинным в ранах и смерти Его, надобно быть чистым от греха и беззакония. Но где и в ком сия чистота? Вопросим святого Иова — он ответствует: кто бо чист будет от скверны; никтоже, аще и един день житие его на земли (Иов. 14; 3-4). Спросим святого Давида — он вопиет: «вси уклонишася и…неключими быша: несть творяй благостыню, несть даже до единаго!» (Пс. 13; 3). Спросим святого Павла — он повторяет то же: «вси… согрешиша и лишены суть славы Божия!» (Рим. 3; 23). Спросим свою совесть: она говорит еще более, то есть, что мы сами вопрошающие о сем — есмы, если не первые, то далеко и не последние из грешников.

После сего нечего нам с старейшинами Израилевыми свидетельство­вать о своей невинности. Надобно употребить над Сим убиенным Стра­дальцем те же слова, только в противном смысле, то есть, стать у сего гроба и сказать: наши, наши руки наложили сии язвы и пролили сию дра­гоценную кровь! Сей грехи нашя носит и о нас болезнует! (Ис. 53; 4). — В Иуде продало Его наше корыстолюбие; в учениках, Его оставивших, из­менило Ему наше легкомыслие; в Пилате осудило Его наше неправосу­дие и лицеприятие; в разбойнике и книжниках глумились над Ним наше вольномыслие и кощунство; в воинах пронзила Его наша лютость и буй­ство; в Каиафе запечатали гроб Его наше нечестие и ожесточение: Сей грехи нашя носит и о нас болезнует!

Без сомнения, Спаситель наш, приняв на Себя неправды наши, ни­когда не возвергнет их паки на нас: нет, Его любовь и милость к нам нераскаянны! Но, когда мы, освобожденные смертью Его от клятвы и казни за грехи наши, снова предаемся беззаконию; то они сами собою паки упадают на нас со всею их тяжестью, и мы снова являемся врагами Богу, виновными в смерти Сына Его, в крови и страданиях возлюбленно­го Спасителя нашего, еще более виновны, нежели судии, Его распявшие. Ибо они, распиная Его, не знали, наверное, Его Божественного достоин­ства: «аще бо быша разумели», — говорит апостол, — «не быша Господа сла­вы распяли» (I Кор. 2; 8). А мы совершенно знаем, Кто Распинаемый, — что Он есть Единородный Сын возлюбленного Отца, сияние славы и образ ипостаси Его. Посему, презирая смерть Его, за нас подъятую, мы подле­жим ответу, как Его убийцы.

Подлежать ответу в убийстве Сына Божия! — Чувствуешь ли ты, греш­ник, весь ужас сей мысли? Чтобы объяснить тебе это, вообрази, что близ дома твоего найден человек убиенный: что этот человек так важен, что все царство не стоит его единого. Представь за сим, что на тебя пало подозрение (только подозрение) в его убийстве, и правосудие готовится преследовать тебя, как убийцу. В какой бы ты при сем пришел страх! И каких не употребил бы мер, чтобы доказать или свою невинность, или вознаградить, если можно, содеянное? — Но, вот убиен, и кто убиен? Не простой человек, а Сын Царя Небесного: мы сами не можем не признать своего участия в Его мученической смерти, и что же мы делаем, вследствие сего? Не чувствуем даже важности (тяжести) своего преступле­ния! Ибо, если б чувствовали хотя сколько-нибудь, то давно престали б быть рассеянными зрителями сих ран и сего венца тернового. Если бы чувствовали сколько-нибудь, то давно употребили бы все силы и сред­ства на то, чтобы освободиться от грехов, кои делают нас виновными в Крови Спасителя нашего.

Но, при всем желании моем, я, скажешь, не могу уже возвратить про­шедшего: грехи, мною содеянные, вечно останутся грехами. Правда, воз­любленный, что мы с тобою не можем возвратить прошедшего; но мо­жем располагать настоящим, даже будущим, поколику оно имеет перей­ти в настоящее. Итак, сделаем то, что можем. Грехи и страсти человеческие умучили и вознесли на Крест Спасителя нашего: престанем убо грешить и быть рабами страстей: утвердим волю и желание свои в законе Господ­нем; начнем служить Богу живому и истинному, с тем же усердием, с каким служили доселе миру и страстям своим; сделаем, говорю, все это, и Кровь Сына Божия, пролитая на Кресте, хотя пролита от нас, то есть, от грехов наших, но не будет против нас, а за нас — в наше оправдание, в наше спасение, в нашу добродетель и заслугу; грехи наши останутся и тогда грехами, но разность в том, что коль скоро мы перестанем грешить, то они сделаются как бы чуждыми для нас, ибо их примет на Себя Иску­питель наш, примет и изгладит Крестом Своим.

А без сего — жестокий властелин, сколько бы ты ни покланялся сему Страдальцу, лютое бичевание, Им претерпенное, — от тебя, который, по слепому произволу лютого сердца своего, так безпощадно бичуешь под­властных тебе.

А без сего — этот терновый венец — от тебя, гордый и неразумный мудрец, который поставляешь жалкий ум и познания твои в том, чтобы глумиться безумно над предметами веры и нравственности христиан­ской, потому только, что они выше понятий твоего бедного разума.

А без сего — эта рана в сердце Божественного Страдальца — от тебя, недостойный пастырь Церкви, который, имея права выну входить во свя­тая святых, вносишь туда с собою мерзость запустения душевного, уста­ми и руками совершаешь тайну спасения, а в сердце и мыслях делаешь тайну неправд и беззакония.

А без сего, то есть без исправления жизни и совести, без предания себя в волю Искупителя нашего, без сообразования себя с Евангелием и примером Его, что бы мы ни делали, как бы набожны ни казались, все мы пред судом правды Божией обретаемся яко убийцы сего Божественного Страдальца: на всех нас Кровь Праведника сего!

Теперь мысль сия легко может казаться неважною для многих: никто не взыщет сей крови; мы приходим к жертве нашей и отходим, яко не­винные. Но так не будет всегда. Настанет время, когда сей же Божествен­ный Страдалец явится судиею всемогущим, когда сии руце вместо Еван­гелия приимут молнию и громы на нераскаянных. Что будет тогда с то­бою, бедный грешник? Что речешь? Чем оправдаешься? Куда скроешься? Где найдешь покров и защиту? «Страшно (есть)…впасть в руце Бога живаго»! (Евр. 10; 31). Сто крат страшнее впасть в сии руце за Кровь Сына Божия!

Познаем же, братие мои, благотворную силу сея святыя и страшные тайны! Убоимся самого преизбытка любви Божией к нам недостойным. Окропленные кровью Завета Вечного, отвергнем грех и всякую нечисто­ту, да причастницы жизни вечныя будем! Аминь.

Слово в Великую Субботу

 «Будет с миром погребение Его» (Ис. 57; 2). «И будет покой Его честь» (Ис. 11; 10).

Евангелист Ветхого Завета, великий провидец Исайя, предызобразив пророчески страдания и смерть Искупителя мира, и показав, како праведный погибе, и никтоже приемлет сердцем, потом как бы в мирное довершение печальной картины, присовокупляет: и будет с миром по­гребение его! А в другом месте своих дивных видений он предсказывает еще более, не только мир при гробе Спасителя, но и славу: «и будет покой Его честь»!

Трудно было исполниться и первому предсказанию Пророка, тем труднее — последнему. Можно ли было ожидать мира окрест гроба Иису­сова после того, что совершилось у Креста Его на Голгофе? Если ды­шащих злобою первосвященников и книжников не мог удержать от злохулений и насмешек взор на скончавающагося в муках крестных Страдальца; то тем менее можно бы ожидать великодушия и пощады к бездыханному телу Его же, уже умершего. Напротив, почти необходимо надлежало предполагать, что ожесточенная злоба врагов Иисусовых по­ставит за долг себе обратить священные останки Божественного Стра­дальца в предмет всенародного поношения, приложит даже попечение о том, чтобы истребить все следы Его существования.

О чести же какой-либо при погребении Иисусовом, казалось, невоз­можно было и думать. Ибо какая честь Тому, Кто, яко мнимый враг Бога и Моисея, осужден был кончить жизнь Свою на Кресте среди злодеев? -И кто бы оказал ее? Разве ученики Иисусовы? Но они еще до смерти Учителя, «вси оставльше Его, бежаша» (Мф. 26; 56). При таких обстоя­тельствах и то уже было бы приятною неожиданностью, когда бы Пречи­стое Тело Иисусово не лишено было хотя того, что законом и обычаем предоставлялось телу каждого понесшего казнь смертную.

Но слово святого Провидца не могло пройти мимо. У гроба Иисусо­ва должны были явиться не только мир, но и честь, им провиденные; -и они явились: сначала мир, а потом и честь.

В самом деле, посмотрите на погребение Господа в вертограде Иоси-фовом: что может быть его мирнее? Видя, как небольшое число друзей Его воздает Ему теперь последний долг, можно подумать, что сему по­гребению предшествовали не ужасы Голгофы, а кончина совершенно мирная и безмятежная. Вечерний покой вертограда, если прерывался те­перь чем-либо, то разве тихими слезами погребающих, кои, вместе с дра­гоценным миром льются на тело возлюбленного Учителя, и разве некою поспешностью в действии, коей неотложно требовал наступающий по­кой субботний. Несравненно больше движения и больше шума было недавно при погребении Лазаря; хотя он умер на ложе своем, в объятиях сестер и друзей своих.

Откуда и как явился у гроба Иисусова этот покой неожиданный? Все сделал закон о праздновании дня субботнего, которое наступило вскоре по смерти Господа на Кресте. Этот закон связал собою, иначе ничем не­укротимую, злобу врагов Иисуса; он заставил их удалиться немедля до­мой с Голгофы. К тому же самому содействовал и другой закон о пасхе, которую надлежало вкушать в тот вечер. Агнец пасхальный в сем случае оказал услугу Агнцу Божию, закланному на Кресте, отвратив от Него внимание врагов Иисусовых на себя. Мы видели, как они побоялись вой­ти вчера в преторию Пилата, дабы не потерять чистоты, требуемой зако­ном для вкушения пасхи. Тем паче страшно было для них по закону при­косновение к телу умершего; и вот почему нет никого из них при погре­бении Иисуса!

Но как же друзья Иисусовы не убоялись сего страха? Разве для них не существовал закон о пасхе и субботе? Существовал и для них; и они выполняют его, сколько можно: ибо о женах, бывших при погребении, замечается, что они не пойдут в субботу, то есть ныне, ко гробу Иисусову для помазания Тела Его именно потому, что это противно покою дня субботнего: «в субботу убо умолчаша по заповеди» (Лк. 23; 56). Но с дру­гой стороны, сии погребатели пользуются снисхождением того же за­кона, или паче обычая народного, коим позволялось ближайшим к умер­шему лицам погребать его пред самым наступлением суббот и пасх, дабы тело не оставалось непогребенным в продолжение праздника, чего закон не терпел ни под каким видом. В силу сего-то права действуют теперь Иосиф с Никодимом!

Но нас должно удивить в сем случае не столько это обстоятельство, сколько то, откуда и как явились эти погребатели в сие время. Ибо хотя Иосиф с Никодимом давно принадлежали к прчитателям и ученикам Иисусовым; но из опасения своих собратов по синедриону, коего они были членами, никогда не смели выказать сего явно. Теперь же, смот­рите, какая перемена! Доколе Иисус был жив и пользовался славою ве­ликого чудотворца, когда принадлежать к числу последователей Его составляло даже не малую честь: Иосиф, — как говорит Евангелие, — «был потаен — страха ради иудейска» (Ин. 19; 38). А теперь, когда Иисус умер на Кресте; когда мнение о Нем превращено и помрачено в уме большей части народа; когда всякий знак любви к Нему, тем паче ува­жения, отзывался уже изменою синедриону, и, следовательно, был край­не опасен: теперь Иосиф является всенародно учеником и почитателем Иисусовым; и не только является таким, но и что делает? Входит к игемону Римскому с просьбою взять тело Распятого, и, взяв его, погребает с честью. На все это требовалось много мужества; посему-то еван­гелист и говорит: дерзнув, «вниде к Пилату, и проси телесе Иисусова» (Мк. 15; 43). Дерзнув, то есть отважившись на все. «Пусть, — как бы так рассуждал сам с собою Иосиф, — и Пилат и синедрион думают о мне, что угодно; пусть преследуют меня мои собратия; а я сделаю свое дело, воздам последний долг моему Учителю».

Любовь к Нему и уважение, столько времени сокрываемые в сердце Иосифа, теперь, как потоки, долго удерживаемые, проторглись со всею силою. Почему теперь, когда, по-видимому, надлежало ожидать против­ного? Может быть, причиной такой перемены в Иосифе были и знамения чудесные, происшедшие на Голгофе, кои убедили в святости Иисуса даже сотника Римского; но более всего располагало к тому Иосифа самое серд­це его, полное любви и уважения ко всему святому и возвышенному. Таковые сердца могут до времени таить, что в них есть доброго; но не могут рано или поздно не стать прямо за истину; и любят обнаруживать себя именно в минуту опасности, когда требуется больше самопожертво­вания, что было теперь и с Иосифом.

Уже во всем этом немало чести для Погребаемого. Ибо Тот, Кто яко преступник закона, распят на Кресте, будет погребаем с великим усердием, и даже, несмотря на краткость времени и стесненность об­стоятельств, с немалым великолепием. Потому что Никодимом одних благовонных ароматов и мастей принесено, яко литр сто (Ин. 19; 39), такое, то есть, количество, какое употреблялось при гробе людей самых высоких и богатых. Но всего этого пророчеству мало. Погребается Царь, как провозгласил о том сам Пилат своею надписью на Кресте Иисусо­вом, и как не могли того сокрыть, при всем старании, враги Иисусовы, просившие Пилата переменить надпись. У гроба Царя должна быть почетная стража воинская: где взять ее? Этого не могут доставить ни­какой Иосиф с Никодимом. Будьте покойны: эту стражу доставят сами враги Иисусовы, и таким образом, не думая и не ведая, воздадут Ему честь истинно царскую. Видите ли, ко гробу Иисуса Назарянина уже спешат воины римские, те воины, при имени коих трепещет весь свет, побежденный их оружием и мужеством! Кто послал их? Пилат. Зачем и для чего? Затем, что первосвященники вспомнили теперь пророчество Иисусово о Его воскресении, то пророчество, которое пришло в забве­ние у самых учеников Его. Вы слышали вчера, как они ходили к Пилату с опасением, чтобы ученики Иисусовы не похитили тела Учителя, как Пилат, хотя — нехотя, дозволил им приставить ко гробу Его кустодию, как первосвященники, не удовольствовавшись сею стражею, положили еще печать на камне, заграждавшем вход в погребальную пещеру.

Лукавая и злобная мысль с их стороны была во всем этом: но мы должны смотреть не на то, что делают по безумию своему люди, а на то, что из действий их выходит, наконец, по распоряжению Промысла. Каиафе думалось и хотелось кустодиею и печатью своею положить ко­нец благой памяти о Иисусе, а на самом деле все это послужило к боль­шей Его чести и прославлению. Ибо не будь при гробе Иисусовом стра­жи римской, не лежи на камне печать: тогда воскресение Иисусово не было бы так достоверно и несомненно. И не Каиафа мог бы сказать тогда: что удивительного, если тела не нашлось в гробе? — Его взяли ученики ночью, так как это крайне легко было сделать. Но теперь нельзя уже сказать ничего подобного. Сами стерегли, сами печатали: стража и печати целы; а Погребенного нет. Где же Он? Воскрес, как Сам прори­цал о том, и как свидетельствуют о том же бывшие на страже у гроба воины. Для врагов Иисусовых, как справедливо возглашает и Святая Церковь, осталось после сего одно из двух, — или Погребенного да дадят, или Воскресшему да поклонятся!

И будет покой Его честь. Одного, по-видимому, недоставало к сей чести теперь — того, что при погребении Иисуса не присутствовал никто из ближайших учеников Его. Но самый этот недостаток служил к полно­те: ибо показывал, что, без чрезвычайного тайного предраспоряжения свыше, Тело Господа имело остаться вовсе без погребения. С другой сто­роны, присутствие теперь в вертограде погребальном учеников Иисусо­вых нисколько не придало бы важности действию. Ибо, что удивитель­ного, что ученик погребает учителя? Даже могло бы некоторым образом ослабить будущее действие воскресения и дать повод врагам Иисусовым -в подкрепление клеветы — указывать на то, что Он и погребаем был соб­ственными Его учениками. Но теперь нет места подозрениям: из учени­ков никого не было при погребении, не было, впрочем, не по холодности и недостатку любви к Учителю, а, между прочим, потому, что Он Сам предварительно запретил им вдаваться, во время смерти Его, без особой нужды, в опасность. Зато они все окажут любовь свою другим, лучшим образом, — тем, то есть, что каждый — в свое время и в своем месте -положит за Него душу свою.

Таким образом, в час погребения Господня все благорасположилось так, что священнодействие сие, вопреки всякому ожиданию, произошло не только в тишине и мире — и будет с миром погребение Его, — но и с особенною честью: и будет покой Его честь! А это все потому, что после смерти на Кресте, — когда Самим Страдальцем провозглашено: соверши-шася! — не было уже нужды ни в новых ранах, ни в новом уважении и безчестии. К чему он теперь?

Крестом и смертью Богочеловека окончено и совершено все, что было необходимо для нашего спасения: рукописание грехов человеческих изглаждено; правда и закон удовлетворены: слава Божия восстановлена; благодать и царство для рода человеческого заслужены. Вместе с сим должно было кончиться и уничиженное состояние нашего Искупителя и уступить место состоянию славы и величия, которое и началось теперь у самого Его гроба: и будет покой Его честь!

Признаем убо с благоговением, братие мои, что гроб Иисусов, по­добно Кресту Его, окружен был своего рода знамениями, кои тем отрад­нее для сердца, что являются совершенно неожиданно и в ту пору, кото­рую Сам Спаситель назвал «годиною и областью темною» (Лк. 22; 53). Возблагоговеем пред сими знамениями и почерпнем из гроба Иисусова дух веры и терпения, дух мужества и упования на Промысл Божий, ни­когда не оставляющий верных рабов Своих, и среди самой тьмы стра­стей человеческих блюдущий их яко зеницу ока. Если мы верные после­дователи Иисуса Распятого, и Дух Его живет в нас: то истина и правда должны быть для нас дороже всего на свете; а кто дорожит таким обра­зом правдою и истиною, тот редко не подлежит вражде и гонениям от мира. Но что бы ни делала с нами злоба человеческая, хотя бы возносила на крест, хотя бы самый гроб наш печатала печатью Каиафы; доколе мы верны Господу, дотоле, несмотря на все, мы совершенно безопасны: ибо Господь и Владыка наш не подобен земным покровителям и заступни­кам, коих вся сила кончается и исчезает у гроба. Нет, Он обладает и мерт­выми так же, как живыми, или лучше сказать, пред Ним нет мертвых, все живы; действие Его могущества во всей силе, можно сказать, и открыва­ется токмо за пределами сей жизни, которая сама, во многом еще, отдана на произвол страстей человеческих.

Посему, оканчивая слово наше над сею Плащаницею Спасителя на­шего, и мы скажем вам Его же собственными словами: «не убойтеся убо от убивающих тело, души же не могущихубити. Убойтеся же… могущаго и душу и тело воврещи в дебрь огненную: ей, глаголю вам, того убойтеся!» (Мф. 10; 28; Лк. 12; 5). Аминь.

Слово в Великую Субботу

Ныне, возлюбленные, день погребения Господа, день великий и священнотайный. Важен был седьмой день творения, ибо в него, как пове­дает Моисей, почи Бог от всех дел Своих, яже сотвори в предшествую­щие шесть дней. Настоящая суббота еще важнее; ибо в нее почил от Сво­их дел Сын Божий, по совершении всех дел посольства Своего на земли, после второго творения.

Первое творение было делом одного всемогущества: рече и быша, повеле и создашася. Второе творение было уже делом не одного всемогу­щества, а всех совершенств Божиих, преимущественно свободы и люб­ви. Первое творение не стоило никакого усилия Творцу, второе стоило великих усилий Сыну Божию, и что я говорю: усилий? — стоило муче­ний — самых ужасных, смерти — самой лютой. Велик убо настоящий день покоя, священнотайно пребывание Его во гробе.

Деятельность Сына Божия, по-видимому, вся прекратилась с Его смертью на Кресте: тело Его, подобно прочим мертвецам, соделалось бездушным, недвижным, ничего не чувствующим: так Он снят со Креста, так помазан мастями благовонными, так погребен, так запечатан в Своем гробе. Но когда видимо все прекратилось, невидимо в ту же пору все началось. Послушайте, как изображает Святая Церковь эту новую, не­зримую, великую деятельность, почивающего во гробе, Господа: «Во гробе плотски, во аде же с душею, яко Бог, в рай же с разбойником, и на престо­ле был еси, Христе, со Отцем и Духом, вся исполняяй, неописанный!»

Вот, что делал и где был почивавший в малом вертограде и еще в меньшем гробе Иосифове! Настоящий день был для Него днем покоя по плоти, но величайшей деятельности по духу и Божеству. Измученная плоть осталась во гробе, не разлучаясь с Божеством, ее проникавшим. Пресвятая душа, также не разлучаясь Божества, сошла во ад, для возве­дения оттуда всего, способного взойти горе. Дух, исполненный Божеством, явился в раю, куда вошел едва ли не первый, благоразумный разбойник. Наконец, Божество Сына пребывало, как и всегда, на престоле «со Отцем и Духом». Подлинно, исполнено деятельностью и присутствием Богоче­ловека все и вся.

Но, наполнено ли, возлюбленный, Господом наше с тобою сердце? Что там: рай или ад? Без Господа и Его благодати и рай — не рай, а с Господом и Его благодатью и ад будет не ад. Если внутри тебя, в душе твоей, произрастают древа райские, — добродетели и вера, то благодари Почивающего во гробе: это Его насаждение, — благодари и приими Его в своем рае, как Иосиф в вертограде, представь Ему твое сердце вместо ложа погребального. Если же ты, по несчастью, допустил в душу свою пламень страстей, неумирающий червь самолюбия и похотей, хлад и тар­тар сребролюбия и бесчувствия; то будь уверен, что Он посетит ныне и твой внутренний ад, ты услышишь от Него — в совести твоей — слово жизни, воззывающее тебя из бездны, в коей находишься.

Не пренебреги, возлюбленный, ее гласом, в каком бы виде ты ни услышал слово спасения. Если когда благовременно выходить через по­каяние из внутреннего ада, то в нынешний день, когда Спаситель изво­дит из ада даже и тех, нераскаянных в свое время, грешников, кои про­тивились проповеди Ноя, егда ожидаше их Божие долготерпение пред потопом. Аминь.

Слово в Великую Субботу

Есть на нынешний день проповедь, которую никто на земле не слы­шал и слышать не будет, никто на земле не читал и читать не будет, кото­рая, однако же, достойна того, чтобы пред нею возблагоговели и земля и самое небо.

Какая это проповедь? Та, о коей свидетельствует святой апостол Петр в своем послании. «Христос», — пишет он, — «единою о гресех наших пост­рада, праведник за неправедники, да приведет ны Богови, умерщвлен убо быв плотию, ожив же духом, о немже и сущым в темнице духовом сошед проповеда, противльшымся иногда, егда ожидаше Божие долготер­пение, во дни Ноевы» (1 Пет. 3; 18-20), «да суд убо приимут по человеку плотию, поживут же по Бозе духом» (1 Пет. 4; 6).

Видите теперь, Кто говорил в нынешний день проповедь? Сам Гос­подь и Спаситель наш, умерший за нас на Кресте.

Видите, где говорена она? Во аде, когда по разлучении пречистой души Его от тела Он сошел духом Своим в это узилище душ умерших.

Видите, кто были слушателями сей проповеди: души несчастных современников Ноевых, кои противились Божию долготерпению, когда проповедовал Ной и угрожал от лица Божия потопом.

Видите, наконец, какая цель была этой единственной проповеди: что­бы эти несчастные, понесши суд и наказание и волнами потопными и заключением трехтысячелетним во аде, воспользовались нисшествием в него Спасителя, и ожили по Богу духом.

Будем ли ожидать, чтобы и нам когда-либо, подобно современникам Ноевым, произнесена была проповедь уже не на земли, а во аде?

Но возлюбленный Спаситель наш, Который един имеет ключи ада и смерти, раз только, по уверению слова Божия, сходил во ад со Креста, в день настоящий.

Будем ли воображать, что Он для нас паки сойдет туда уже не со Креста, а с престола славы Своея? Нет, Он явится всем уже тогда, как предстанет пред Ним на Суд весь род человеческий, в конце мира; явится уже не для проповеди, а для произнесения суда последнего.

Будем убо содевать спасение свое на земли: будем пользоваться теми средствами, кои предоставлены нам ко спасению в слове Божием и таин­ствах Святой Церкви.

Кто может сказать, что сих средств недостаточно? — Посему к тому, который, живя среди сих средств, погубит нерадением душу свою, к тому со всею силою и справедливостью должны быть обращены слова — к древ­нему Израилю: погибель твоя, Израиль, от тебе бысть.

От чего да спасет всех нас умерший для спасения нашего Господь! Аминь.

Слово в Великую Субботу

Не знаем, братие, куда ваши мысли склоняются от сей Плащаницы, а наши — к нашему собственному гробу. И наша жизнь, думается нам, так пройдет, как прошла теперь четыредесятница; и для каждого из нас наступит потом великий пяток смерти; а за сим — Великая Суббота ус­покоения в недрах земли, — Великая — по самому продолжению ее для нас. Ибо Господь низшел во гроб токмо на три дня; а нам долго, долго надобно будет оставаться под землею. Размышление о сем так полезно для души нашей, что иные из добрых христиан почитают за долг иметь у себя наготове и на виду свои гробы, а мы, по крайней мере, в настоя­щий день перенесемся мыслию к нашему гробу, и посмотрим, что бу­дет тогда с нами.

И на нашу главу, когда мы будем лежать во гробе возложат венец; ибо Церковь не лишает самого последнего из сынов своих сего знака окон­чания подвигов земных. Из чего бы вы хотели, чтобы составился для вас венец сей? Из роз и кринов райских? Пусть украшаются ими достойные! Что касается до нас, то лучше, чтобы этот венец, подобно венцу Спасите­ля, соплетен был из тернов, то есть, из скорбей и лишений, кои понесены во имя Его. Доколе мы ходим во плоти, эти терны противны нашему внеш­нему человеку, ибо бодут главу его: а в час смерти — это наилучшее укра­шение для души! По сим священным тернам на главе Ангелы Божий все­го скорее признают нас за истинных последователей Распятого и отвер­зут нам рай, стяжанный Крестом Его.

Будут, вероятно, на нас во гробе нашем и язвы. О, если бы они проис­ходили не от одной руки врача, и не от свирепости токмо болезни! Если бы между сими ранами нашлось хотя несколько из тех язв, коими хва­лился некогда святой Павел, говоря: «аз бо язвы Господа Иисуса на теле моем ношу!» (Гал. 6; 17). Увы, и мы носим в продолжение нашей жизни многие язвы, и душевные и телесные, но их нельзя назвать Господними! -Ибо кто их возлагает на нас? Или собственная наша плоть с ее страстя­ми и невоздержанием; или мир за наше раболепство его безумным пра­вилам и прихотям. Не с такими язвами являться пред Господа! Их долж­но врачевать покаянием, доколе есмы на земли живых.

Явятся, вероятно, и при нашем гробе какой-либо Иосиф с Никодимом для воздания нам долга последнего. Кто бы ни были они, да покажут свое усердие к нам и да почтут память нашу не множеством ароматов, не напрасными издержками на украшение гроба и могилы нашей, а усугуб­лением о грехах наших молитв Церкви и дел благотворения. Ибо что пользы для души в пышности убранств надгробных? Пред престолом Судии всевидящего для ней нужен будет не тленный покров из злата и сребра, коим покрываются гробы, а драгоценная риза заслуг Христовых, единая могущая прикрыть наготу духовную.

Наконец и наш гроб, подобно гробу Спасителя нашего, будет запеча­тан печатью. Благодарение Господу, что это уже печать не Каиафы, а ма­тери нашей, Святой Церкви! Но чтобы сия священная печать ее имела над нами всю силу, и могла хранить прах наш неприступным для духов злобы поднебесной, для сего требуется, чтобы мы в продолжение жизни сохранили нерушимо ту печать освящения, коей она же, Святая Церковь, запечатлела нас при купели Крещения, и чтобы поступали во всем, как истинные и верные чада ее. А если мы будем христианами только по име­ни, небрежа о исполнении святых Уставов Церкви; если в нас не будет внутреннего душевного союза, родственного пособия и единого духа с сею нашею Матерью, то святая печать ее не будет иметь силы над гробом нашим; спадет с него, как спадают печати с веществ, не могущих дер­жать их на себе.

Таковы, братие мои, мысли, с коими стояли мы утром над сею Пла­щаницею, воспевая песни исходные Зиждителю нашего спасения. Кто хочет, пусть разделит их с нами и продолжит их для себя. У гроба Спаси­теля, после Его смерти, ни о чем так ближе и приличнее нельзя помыш­лять, как о конце собственного жития на земли. Аминь.