САЙТ ПРАВОСЛАВНОГО ХРИСТИАНИНА






БИБЛИОТЕКА СВЯТЫХ ОТЦОВ И УЧИТЕЛЕЙ ЦЕРКВИ:


Феофан Затворник
Августин Блаженный
Анастасий Синаит
Антоний Великий
Афанасий Великий
Василий Великий
Василий Кинешемский
Георгий Задонский
Григорий Богослов
Григорий Нисский
Григорий Синаит
Димитрий Ростовский
Дорофей авва
Древние иноческие уставы
Евфимий Зигабен
Ерм. "Пастырь"
Игнатий Брянчанинов
Илия Минятий
Иннокентий Пензенский
Иннокентий Херсонский
Иоанн Кассиан Римлянин
Иоанн Кронштадтский
Иоанн Лествичник
Иоанн (Максимович) Тобольский и Сибирский
Исаак Сирин
Исаия Отшельник
Кирилл Александрийский
Лука Крымский
Макарий Египетский
Максим Грек
Марк Подвижник
Никита Стифат
Никодим Святогорец
Николай Сербский
Нил Синайский
Творения
Творения (2)
«К монаху Агафию»
Письма (1)
Письма (2)
Оптинские старцы
Паисий Святогорец
Патерики
Русские подвижники 18 - 19 веков
Симеон Новый Богослов
Тихон Задонский
Троицкие Листки (19 век)
Е. Попов. Нравственное богословие для мирян
Иоанн Сан-Францисский
Преп. Нил Синайский

Творения

(2)


Здесь можно скачать Творения (2)>>> в формате Microsoft Word (~ 135.1 Kb)

Слово о молитве

Слово подвижническое

Сказания об избиении монахов на горе Синайской и о пленении Феодула, сына Нилова

   Сказание первое. Святой Нил после недавней потери Феодула, не внимая утешению собеседников, оплакивает пред ними горе свое

   Сказание второе. Святой Нил рассказав, что привело его с сыном в пустыню, и кратко упомянув о недавнем убиении святых, на возражение собеседников, что избиение сие не согласно с путями Божия промысла, многими примерами из священной истории доказывает противное

   Сказание третье. Нравы и религия аравитян; также добродетели и труды святых пустынников, подвизающихся при горе Синайской

   Сказание четвертое. Внезапное нашествие варваров, избиение нескольких святых иноков, пленения Феодула, сетование святого Нила в уединении и утешение его

   Сказание пятое. Юноша, плененный вместе с Феодулом, спасшись бегством, приходит к беседовавшему с друзьями святому Нилу, подробно рассказывает ему о горестном избиении многих святых и извещает, что варвары положили на следующее утро принести Феодула в жертву утренней звезде

   Сказание шестое. Святой Нил, опечаленный вестью об опасности Феодула, находит для себя одобрение в примере великодушной жены-матери умерщвленного варварами юноши, мужественная кончина которого описана в предыдущем сказании. Жители Фарана отправляют послов к царю варваров с жалобою на недавний их набег; между тем святой Нил с братьею погребает тела убитых святых, а по возвращении послов сам отправляется отыскивать сына; попадается в плен к варварам, но скоро возвращает себе свободу; наконец получает известие, что сын жив, и находит его в Елузе

   Сказание седьмое. Феодул рассказывает святому Нилу почему не был принесен в жертву варварам, как продан ими и перешел в Елузу. Епископ рукополагает святого Нила во пресвитера, желает его с сыном оставить у себя, и когда собрались они идти в монастырь, снабжает всем на дорогу

О восьми лукавых духах

   О чревоугодии

   О блуде

   О сребролюбии

   О гневе

   О печали

   Об унынии

   О тщеславии

   О гордости

    Оглавление   
Слово о молитве


   Предисловие

    Распаляемого пламенем нечистых страстей, обыкновенно прохлаждал ты меня прикосновением боголюбивых твоих писаний, утешал до крайности изнемогающий мой ум и блаженно подражал в этом великому наставнику и учителю. И не удивительно: часть твоя всегда была славна, как и благословенного Иакова; потому что, хорошо послужив за Рахиль и получив Лию, домогаешься иметь и возлюбленную, как и за нее исполнивший семилетие. А я (не отрекусь), потрудившись целую ночь, ничего не поймал; и только в твоем слове, опустив мрежу, уловил множество рыб. Не думаю, чтобы они были велики, однако же, их сто пятьдесят и три, и их-то при равночисленности глав, исполнив твое приказание, послал я к тебе в кошнице любви.
    Дивлюсь же тебе и крайне соревную превосходному твоему расположению, с каким возлюбил ты главы о молитве, ибо не просто желательно тебе иметь их под руками и видеть написанными чернилом на бумаге, но желаешь укоренить в уме любовию и непамятозлобием. Но поелику вся сугуба, едино противу единаго (Сир. 42, 25), по слову премудрого Иисуса, то прими их не в букве только, но и в духе и уразумей, что букве непременно предшествует мысль, а без сего не будет и буквы. Посему и вид молитвы двоякий: один – деятельный, другой – созерцательный. Так и в числе: представляющееся с первого взгляда есть количество, а означаемое сим – качество. Поэтому, слово о молитве разделив на сто пятьдесят три главы, послали мы тебе евангельский оброк, чтобы ты отыскал в нем приятность иносказательного числа; и очертание треугольника и шестиугольника, дающее видеть и благочестивое ведение Троицы, а вместе и описание сего устройства. Число сто само по себе четырехугольно, а число пятьдесят три – треугольно и сферично, потому что число двадцать восемь – треугольно, а число двадцать пять – сферично*, ибо пятью пять есть двадцать пять. Поэтому имеет не только очертание четырехугольника в четверице добродетелей, но и мудрое ведение о сем веке, уподобляющемся числу двадцать пять, по сферичности времен; потому что идут седмица за седмицею, месяц за месяцем и год за годом, обращается время, и годовые перемены, как видим, следуют одна за другою по движению солнца, луны: весна, лето и т.д. Треугольник же означит для тебя ведение Святой Троицы; а еще: если чрез прибавление чисел дойдешь до числа сто пятьдесят три, которое также треугольно, то надлежит тебе разуметь ведение деятельное, естественное, богословское, или ведение веры, надежды, любви – золото, серебро, драгоценные камни.
    Таково число; краткости же глав не презирай, как умеющий и насыщатися и лишатися (Флп. 4, 12) и верно памятующий о Том, Кто и две лепты вдовицы не отверг, но приял предпочтительно богатству многих других. Посему, зная плод благорасположения и любви, сохрани его искренним братиям твоим, внушив им помолиться о недугующем, чтобы стал он здрав и, взяв одр свой, начал ходить по благодати Христа, Истинного Бога нашего. Ему слава во веки веков! Аминь.


    153 главы

    (1). Если кто хочет приуготовить благовонный фимиам, то пусть, по закону, сложит по равной части стакти, ониха и ливана чистаго (Исх. 30, 34) кассии; это – четверица добродетелей. Если они полны и уравнены, не будет предан ум.
    (2). Душа, очистившись полнотою добродетелей, приводит ум в невозмущаемое устройство, делая его удобоприемлемым к желаемому состоянию.
    (3). Молитва есть беседа ума с Богом. Посему: какое состояние нужно уму, чтобы иметь возможность неподвижно предстоять пред своим Владыкой и беседовать с Ним без всякого посредника?
    (4). Если Моисею, покусившемуся приблизиться к горящей на земле купине, воспрещено было сие, пока не снимет сапоги от ног (Исх. 3, 5), то как же тебе, желая узреть Того, Кто выше всякого понятия и чувства, и беседовать с Ним, не отрешить себя от всякого страстного помышления!
    (5). Прежде всего молись о приобретении слез, чтобы плачем смягчить тебе ту грубость, какая есть в душе твоей, и, исповедав на себя беззаконие Господеви (ср.: Пс. 31, 5), получить от Него оставление грехов.
    (6). Пользуйся слезами к успешности всякого твоего прошения, потому что Владыка с великою радостью приемлет молитву, принесенную в слезах.
    (7). Если во время молитвы своей проливаешь потоки слез, то нимало не превозносись сам в себе, будто бы ты выше многих. Молитва твоя привлекла тебе помощь в том, чтобы мог ты усердно исповедывать грехи свои и умилостивлять Владыку слезами.
    (8). Посему не обращай в страсть того, что служит средством от страстей, чтобы не прогневать еще более Даровавшего благодать. Многие, проливая слезы о грехах и забыв цель слез, обезумели и вышли из себя.
    (9). Стой неутомимо, молись усильно, избегай всякой мысли о заботах и житейских расчетах; они смущают и тревожат тебя, чтобы ослабить напряжение сил твоих.
    (10). Когда демоны увидят в тебе расположение истинно помолиться, тогда влагают в тебя мысли о чем-нибудь даже нужном и вскоре потом оживляют памятование об этом, побуждая ум к разысканию; и он, не находя искомого, сильно печалится и унывает. Когда же станет человек на молитву, демоны напоминают ему о том, чего он доискивался и о чем помнил, чтобы ум, утомившись дознанием этого, утратил благоплодную молитву.
    (11). Старайся ум свой на время молитвы соделать глухим и немым; и тогда возможешь молиться.
    (12). Когда встретишь искушение или прекословие или будешь вызван на то, чтобы или, по причине сопротивления, возбудиться гневом к отмщению, или произнести какое-либо сильное слово, тогда вспомни о молитве и суде за нее, и тотчас остановится в тебе беспорядочное движение.
    (13). Что ни сделаешь в отмщение брату, оскорбившему тебя, все это во время молитвы послужит тебе в соблазн.
    (14). Молитва есть отпрыск кротости и негневливости.
    (15). Молитва есть ограждение радости и благодарения.
    (16). Молитва есть врачевство от печали и уныния.
    (17). Иди, продаждь имение твое и даждь нищим (Мф. 19, 21) и, взяв крест, отвергнись себя (см.: Мф. 16, 24), чтобы можно тебе было молиться без развлечения.
    (18). Если хочешь молиться с похвалою, отвергайся себя ежечасно и всякие беды любомудренно терпи за молитву.
    (19). Если, претерпевая что-либо тяжкое, пребудешь любомудрым, то плод сего обретешь во время молитвы.
    (20). Желая молиться как должно, не печаль душу, иначе тщетен твой подвиг.
    (21). Сказано: Остави дар твой пред олтарем и шед прежде смирися с братом твоим (Мф. 5, 24), и тогда будешь молиться безмятежно, потому что памятозлобие в молящемся потемняет владычественный ум и помрачает его молитву.
    (22). Те, которые, обременив себя печалями и памятозлобием, думают приступить к молитве, подобны черпающим воду и вливающим ее в разбитую бочку.
    (23). Если ты терпелив, то всегда будешь молиться с радостию.
    (24). Когда молишься должным образом, может встретиться тебе нечто такое, за что, по мнению твоему, справедливо будет непременно поступить гневно. Но гнев на ближнего во всяком случае несправедлив. Ибо если разыщешь, то найдешь, что можно дело и без гнева устроить хорошо. Поэтому употребляй все средства не давать выказываться гневу.
    (25). Смотри, чтобы, думая уврачевать другого, самому не остаться неисцельным и не положить препятствия молитве своей.
    (26). Щадя других и не изъявляя им своего гнева, сам найдешь пощаду, в общем мнении покажешься благоразумным и будешь включен в число молящихся.
    (27). Вооружаясь против гнева, не прекратишь еще в себе вожделения, потому что оно дает пищу гневу, а гнев возмущает умное око, вредя молитвенному состоянию.
    (28). Молись, не одними внешними телодвижениями выражая молитву, но с великим страхом обращай ум свой к сочувствию духовной молитвы.
    (29). Иногда, внезапно став на молитву, будешь молиться хорошо, а иногда и много потрудившись не достигнешь цели, и сие для того, чтобы тебе еще паче взыскать и, приобретши, иметь уже ненарушимое преуспеяние.
    (30). Когда приходит Ангел, мгновенно удаляются все тревожившие нас и ум бывает в полном упокоении, молясь здраво. А иногда не прекращается обычная брань, ум борется, и невозможно ему возвести взора, потому что предваряется различными страстями; впрочем, поискав более, найдет, и толкущему усильно будет отверсто.
    (31). Молись не о том, чтобы исполнились твои желания, потому что оные не во всяком случае согласны с Божиею волею, но молись лучше, как научен, говоря: Да будет воля Твоя (Мф. 6, 10) во мне. Да и во всяком деле проси у Бога доброго и полезного душе, сам же ты не во всяком случае этого домогаешься.
    (32). Молясь, просил я часто себе того, что мне казалось хорошим, и упорствовал в прошении, неразумно принуждая Божию волю и не предоставляя Богу устроить лучше, что Сам Он признает полезным, но, получив просимое, впоследствии крайне скорбел, зачем просил я, чтобы исполнилась лучше моя воля, потому что дело оказывалось для меня не таким, как думал я.
    (33). Есть ли иное какое благо, кроме Бога? Поэтому все, касающееся до нас, предоставим Ему, и нам будет хорошо, потому что Благий, без сомнения, есть Податель и благих даров.
    (34). Не домогайся немедленно получить просимое, как бы приобретая это силою. Богу угодно, если долго пребудешь в молитве, оказать тебе большее благодеяние. А что выше сего: беседовать с Богом и быть привлекаемым в общение с Ним?
    (35). Молитва есть восхождение ума к Богу.
    (36). Если желаешь молиться, отрекись от всего, чтобы все наследовать.
    (37). Молись, во-первых, об очищении от страстей, во-вторых, об избавлении от неведения и, в-третьих, о спасении от всякого искушения и оставления.
    (38). В молитве проси только правды и царствия, то есть добродетели и ведения, и прочее все приложится тебе (ср.: Мф. 6, 33).
    (39). Справедливо молиться не о собственном только своем очищении, но и об очищении всякого соплеменника, чтобы подражать в этом ангельскому нраву.
    (40). Смотри, действительно ли Богу предстал ты во время молитвы своей, или преодолевало тебя желание людской похвалы и ее старался ты уловить, наружную молитву употребив как покров.
    (41). Молишься ли с братиею или наедине, старайся молиться не по обычаю, но с чувством.
    (42). Молитве обычно размышление с благоговением, сокрушением и душевною болью при исповедании грехопадений с безмолвными воздыханиями.
    (43). Если ум твой во время молитвы засматривается на юность, то молится он не как монах, а как еще мирянин, украшая внешнюю скинию.
    (44). Молясь, по мере сил охраняй свою память, чтобы не что-либо свое внушала тебе, но возбуждала тебя к разумному продолжению молитвы, потому что ум во время молитвы обыкновенно крайне окрадывается памятию.
    (45). Память молящемуся приводит на мысль или представления о чем-либо давнем, или новые заботы, или лицо человека оскорбившего.
    (46). Демон крайне завидует молящемуся человеку и употребляет все средства – затруднить его в исполнении намерения, поэтому не престает посредством памяти возбуждать мысли о разных вещах и посредством плоти приводить в движение все страсти, чтобы положить ему препоны в превосходном его шествии и преселении к Богу.
    (47). Когда вселукавый демон многими усилиями не возможет воспрепятствовать молитве рачительного, тогда дает ненадолго ослабу и потом отмщает на самом молившемся: или, воспламенив гневом, уничтожает то прекрасное состояние, какое достигнуто молитвою, или, возбудив к какому-либо неразумному наслаждению, наносит поругание уму.
    (48). Помолившись как должно, ожидай, чего и не должно бы ожидать, и стой мужественно, охраняя плод свой, потому что от начала поставлен ты на то, чтобы делати и хранити (Быт. 2, 15). Поэтому, сделав, не оставляй неохраняемым того, над чем трудился; в противном случае, молясь, не получишь никакой пользы.
    (49). Всякая брань, восстающая у нас с духами нечистыми, бывает не ради чего иного, как ради духовной молитвы; потому что молитва сия для них крайне неприязненна и весьма ненавистна, а для нас спасительна и весьма благоприятна.
    (50). Для чего демонам хочется возбуждать в нас чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, памятозлобие и прочие страсти? Для того, чтобы ум, одебелев от них, не мог молиться как должно, потому что страсти, получив начало в бессловесной нашей части, не дозволяют уму действовать словесно и вникать в Божие слово.
    (51). Добродетели проходим мы по законам вещей сотворенных, а сии законы – по Закону первоначальному, их осуществившему; этот же Закон обыкновенно открывается в состоянии молитвенном.
    (52). Молитвенное состояние есть бесстрастный навык, высочайшею любовию на мысленную высоту восхищающий любомудрый и духовный ум.
    (53). Стремящийся к тому, чтобы молиться истинно, должен не только господствовать над раздражительностию и похотию, но не иметь и страстного помышления.
    (54). Кто любит Бога, тот всегда беседует с Ним, как с Отцем, уклоняясь от всякого страстного помышления.
    (55). Не всякий достигший бесстрастия молится уже истинно, потому что может он останавливаться на голых представлениях, развлекаться их рассмотрением и далеко отстоять от Бога.
    (56). Когда ум и не останавливается долго на голых представлениях вещей, и тогда он не вступил еще в область молитвы, потому что может заниматься рассмотрением сих вещей и размышлять о законах их, а все сие (хотя и голые это слова, однако же как действительное представление вещей) дает уму свой образ и далеко отводит его от Бога.
    (57). Если ум будет и выше исследований телесной природы, то не узрел он еще совершенного Божия местопребывания, потому что может быть в ведении мысленного и различно видоизменяться в отношении к сему ведению.
    (58). Если хочешь молиться, то необходим для тебя Бог, Который дает молитву молящемуся, поэтому Его призывай, говоря: Да святится имя Твое: да приидет Царствие Твое (Мф. 6, 9–10), то есть да приидет Святый Дух и Единородный Сын Твой. Ибо так научил, говоря: Духом и истиною достоит кланятися (Ин. 4, 24) Богу, то есть Отцу; потому что Троица сия – Бог.
    (59). Кто молится духом и истиною, тот уже не в тварях чествует Создателя, но песнословит Его в Нем Самом.
    (60). Если ты богослов, то будешь молиться истинно; и если истинно молиться будешь, то ты богослов.
    (61). Когда ум твой, по великой любви к Богу, понемногу отрешается от плоти и отвращается от всяких помышлений, ведущих начало от вожделения, или памятования, или сопряжения с плотию, исполняясь вместе и благоговения, и радости, тогда заключай, что близок ты к пределам молитвы.
    (62). Святый Дух, из сострадания к нашей немощи, посещает нас, хотя мы и нечисты, и, если находит ум наш правдолюбиво Ему молящимся, нисходит на него, и, побуждая его к делам духовной молитвы, уничтожает все окружающее его полчище помыслов или представлений.
    (63). Прочие посредством телесных изменений производят в уме помыслы, представления и усмотрения, а Бог действует противным сему образом. Он нисходит в самый ум, влагает в него ведение, какое Ему угодно, и посредством ума усыпляет невоздержность тела.
    (64). Кто любит истинную молитву и гневается или памятозлобствует, тот поврежден в уме, потому что уподобляется человеку, который хочет рассмотреть ясно и обращает туда и сюда глаза свои.
    (65). Если желаешь молиться, то не делай ничего противного молитве, чтобы Бог приблизился и ходил вместе с тобою.
    (66). Молясь, Божества не облекай в себе в образы и не дозволяй, чтобы и ум твой принимал на себя какой-либо облик, но невещественным приступай к Невещественному, и придешь в единение.
    (67). Остерегайся вражеских сетей, потому что иногда молишься ты чисто и невозмутимо – и вдруг предстанет тебе странный и чудный образ, который вводит тебя в самомнение предположением, что в образе сем видишь Божество, чтобы сим внезапным откровением убедить, будто бы Божество количественно, тогда как Оно не имеет ни количественности, ни очертания.
    (68). Когда завистливый демон во время молитвы не возможет возбудить твою память, тогда принуждает телесное сложение произвести в уме какое-либо странное мечтание и, сообразно с оным, настроить ум, а он, по навыку слагать представления, удобно преклоняется и, стремясь к невещественному и не облекаемому в образы вЕдению, обманывается, вместо света удерживая у себя дым.
    (69). Стой на страже своей, охраняя ум свой от помышлений, чтобы во время молитвы пребывать тебе в покое своем и чтобы Состраждущий к неведущим посетил и тебя; и тогда приимешь преславный дар молитвы.
    (70). Не возможешь молиться чисто, если связан ты делами вещественными и возмущен непрестанными заботами, потому что молитва есть отложение помышлений.
    (71). Связанный не может бежать, и ум, раболепствующий страстям, не увидит области духовной молитвы, потому что увлекается и носится всюду страстным помышлением, а не стоит непоколебимо.
    (72). Когда ум молится наконец чисто, неразвлеченно и истинно, тогда демоны приступают уже не с левой, но с правой стороны, представляют ему на вид Божию славу и какой-либо облик, приятный для чувства, так что уму кажется, будто бы он совершенно достиг цели молитвы. Но это, как сказал один чудный и ведущий муж, происходит от страсти тщеславия и от того, что демон прикасается к мозговому вместилищу и приводит в сотрясение кровеносные жилы.
    (73). Думаю, что демон, прикасаясь к сказанному выше мозговому вместилищу, изменяет свет ума, как ему угодно, и таким образом возбуждается страсть тщеславия в помысле, который решительно настраивает легкомысленный ум образовать в себе Божественное и существенное ведение. И таковой ум, не тревожимый плотскими и нечистыми страстями, но остающийся чистым, никак не предполагает в себе какого-либо вражеского действия, а потому заключает, что Божие это явление, тогда как оно произошло от демона, который посредством мозгового вместилища, по сказанному, изменяет сопряженный с ним свет ума и настраивает самый ум.
    (74). Ангел Божий, представ, одним словом прекращает в нас вражеское действие и возбуждает свет ума к непогрешительной деятельности.
    (75). Сказанное в Апокалипсисе об Ангеле, приносящем фимиам, да даст молитвам святых (Апок. 8, 3), думаю, указывает на сию благодать, подаваемую чрез Ангела, потому что сообщает ведение истинной молитвы, так что ум делается уже свободным от всякого волнения, уныния и нерадения.
    (76). О фиалах, полных фимиама, говорится, что это суть молитвы святых, какие приносят двадесять и четыри старцы (Апок. 5, 8).
    (77). Под фиалом же разуметь должно содружество с Богом или совершенную и духовную любовь, при которой молитва совершается духом и истиною.
    (78). Когда представится тебе, что во время молитвы твоей нет тебе нужды проливать слезы за грех, тогда вникни, сколько ты удалился от Бога, в Котором всегда должен ты пребывать, и проливай горячие слезы.
    (79). Да, познав меру свою, сладко восплачешь, подобно Исаии, именуя себя окаянным, потому что, будучи нечист, и нечисты устне имый, и живя посреде таковых же людий (Ис. 6, 5), осмеливаешься предстоять пред лицем Господа Саваофа.
    (80). Если будешь молиться истинно, то обретешь великую уверенность, и соберутся к тебе Ангелы, и озарят светом законы того, что происходит.
    (81). Знай, что святые Ангелы побуждают нас к молитве и стоят с нами, вместе и радуясь, и молясь о нас. Поэтому если вознерадим и приимем в себя противные помыслы, то мы крайне оскорбим их тем, что они столько за нас подвизаются, а мы и за себя не хотим молить Бога, но, пренебрегая их служение и оставляя их Бога и Владыку, входим в общение с нечистыми демонами.
    (82). Молись благодушно и несмущенно и пой разумно и стройно, и будешь как орлий птенец, парящий в высоту.
    (83). Псалмопение усыпляет страсти и заставляет утихнуть телесную невоздержность, а молитва приуготовляет ум к тому, чтобы приводить ему в действие свою деятельность.
    (84). Молитва есть действие, приличное достоинству ума, или лучшее и чистое его употребление.
    (85). Псалмопение есть образ многоразличной мудрости, а молитва есть начаток невещественного и многоразличного ведения.
    (86). Ведение весьма прекрасно, потому что оно содействует молитве, мысленную силу ума пробуждая к созерцанию Божественного ведения.
    (87). Если не приял еще ты дара молитвы или псалмопения, то жди неутомимо, и приимешь.
    (88). Глаголаше же и притчу к ним, како подобает всегда молитися и не стужати (си) (Лк. 18, 1). Поэтому не стужай и не унывай, как неприявший еще, потому что приимешь впоследствии. В притче присовокупил Господь и сие: Аще и Бога не боюся и человек не срамляюся: но зане творит ми труды жена сия, отмщу ея (Лк. 18, 4–5). Поэтому и Бог сотворит также отмщение вопиющих к Нему день и нощь вскоре (Лк. 18, 7–8). И ты благодушествуй, с трудолюбивым терпением пребывая в святой молитве.
    (89). Желай, чтобы дела твои устроялись не как тебе представляется, но как угодно сие Богу, и будешь несмущен и благодарен в молитве своей.
    (90). Хотя кажется тебе, что ты уже с Богом, однако же остерегайся демона блуда, потому что он великий обманщик, весьма завистлив, хочет быть деятельнее движения и трезвенности ума твоего и отвлечь его от Бога, даже когда предстоит он Богу с благоговением и страхом.
    (91). Если радеешь о молитве, то готовься к нападениям демонов и терпеливо переноси от них удары, потому что, как дикие звери, будут наступать на тебя и терзать все тело твое.
    (92). Как опытный боец, будь готов, увидишь ли внезапно мечтание, не колебаться, или – извлеченный на тебя меч или пламенник, держимый у тебя перед лицом, не смущаться, или – какой-нибудь неприятный и окровавленный образ, нимало не упадать духом, но стой, исповедуя доброе свое исповедание, и спокойно будешь смотреть на врагов своих.
    (93). Кто переносит печальное, тот сподобится и радостного; и кто терпит неприятности, тот не будет лишен и приятного.
    (94). Смотри, чтобы лукавые демоны не обманули тебя каким-либо видением, но, обратясь к молитве, будь благоразумен и моли Бога, чтобы, если мысль от Него, Сам просветил тебя, а если не от Него, скорее отогнал от тебя обольщение. И будь благонадежен – псы не устоят, если ты пламенно занят собеседованием с Богом, ибо тотчас, невидимо и неприметно поражаемые Божиею силою, далеко будут прогнаны от тебя.
    (95). Стоит твоего внимания знать и эту хитрость: демоны на время действуют друг против друга; и, если вздумаешь просить себе помощи, прочие демоны входят к тебе в ангельском образе, изгоняя вошедших прежде, чтобы обмануть тебя тою мыслию, что это святые Ангелы.
    (96). Имей попечение о великом смиренномудрии, и поругание демонское да не коснется души твоей, рана не приближится селению твоему, яко Ангелом своим заповесть сохранити тя (Пс. 90, 10–11), и неприметно отгонят от тебя всю сопротивную силу.
    (97). Кто имеет попечение о чистой молитве, тот слышит от демонов и шум, и стук, и голоса, и ругательства, но не падет и не выдаст им помысла, говоря Богу: Не убоюся зла, яко Ты со мною еси (Пс. 22, 4), и тому подобное.
    (98). Во время таковых искушений употребляй краткую и усильную молитву.
    (99). Если демоны будут угрожать тебе, что явятся внезапно в воздухе, поразят и расхитят ум твой или, как звери, будут терзать тело твое, не бойся их и нимало не заботься об угрозе их, потому что устрашают тебя, искушая, обратишь ли на них полное внимание или совершенно пренебрежешь их.
    (100). Если Богу Вседержителю, Творцу и Промыслителю всех, предстал ты в молитве, то почему же предстоял Ему так неразумно, что ничем не превышаемый Божий страх не остановил твоего внимания, а убоялся ты мух и комаров? Или не слышишь Того, Кто говорит: Господа Бога твоего да убоишися (Втор. 10, 20); и еще: Егоже вся боятся, и трепещут от лица силы Его и так далее (см.: 2 Пар. 36, молитва Манассии)?
    (101). Как хлеб служит пищею телу, а добродетель душе, так духовная молитва есть пища ума.
    (102). Не как фарисей, но как мытарь молись в священном месте молитвы, чтобы и тебе быть оправданным от Господа.
    (103). Старайся никому не просить в молитве зла, чтобы созидаемого тобою не разрушать тебе, делая молитву свою мерзкою.
    (104). Задолжавший тмою талант (Мф. 18, 24) да научит тебя, что если не простишь должнику долга, то и сам не получишь прощения, ибо сказано: Предаде его мучителем (Мф. 18, 34).
    (105). Когда стоишь на молитве, отложи в сторону телесные нужды, чтобы укус комара или мухи не лишил тебя величайшего приобретения, доставляемого тебе молитвою.
    (106). Сказывали нам, что одному святому, когда он становился на молитву, столько противоборствовал лукавый, что едва воздевает он руки, как демон преображается во льва, поднимает вверх передние ноги, вонзает когти свои в бока подвижнику и не оставляет его, пока не опустит он рук. Но молящийся до тех пор не опускал рук, пока не совершал обычных молитв.
    (107). Таков, как известно нам, был безмолвствовавший во рву Иоанн Малый, или, лучше сказать, величайший из монахов, который неподвижным пребыл в соприсутствии Божием, когда демон в виде дракона обвился вокруг него, пожирал плоть его и изблевывал ему в лицо.
    (108). Без сомнения, читал ты жития тавеннисиотских иноков, где говорится, что, когда авва говорил слово братиям, к ногам его приползли две ехидны, а он, нимало не смущаясь, изогнул ступни как бы сводом, пустил под них ехидн, продолжил слово до конца и тогда уже, показав их братиям, рассказал об этом.
    (109). Еще о другом духовном брате читали мы, что, когда он молился, приползла ехидна и коснулась ноги его, и он не прежде опустил руки, как совершив обычную молитву, и никакого вреда не потерпел сей возлюбивший Бога паче себя.
    (110). Да не возносится ввысь око твое во время молитвы твоей и, отвергшись плоти и души своей, живи умом.
    (111). Другому святому мужу, безмолвствовавшему в пустыне, когда он прилежно молился, явились демоны и в продолжение двух недель играли им как мячом, бросали вверх и подхватывали на рогожу, однако же никак не могли отвлечь ум его от пламенной молитвы.
    (112). Иному еще боголюбцу, когда, ходя по пустыне, приуготовлялся он к молитве, явились два Ангела и, став по сторонам, пошли с ним рядом, но он вовсе не обратил на них внимания, чтобы не утратить лучшего, ибо помнил апостольское изречение, в котором сказано: Ни Ангели, ни Начала, ниже Силы возмогут <>нас разлучити от любве Христовы (Рим. 8, 38–39).
    (113). Монах посредством истинной молитвы делается равноангельным.
    (114). Желая узреть лице Отца Небесного, никак не домогайся того, чтобы во время молитвы увидеть тебе образ или облик.
    (115). Не желай чувственно видеть Ангелов, или Силы, или Христа, чтобы не впасть в совершенное умопомешательство, приняв за пастыря волка и поклонившись враждебным демонам.
    (116). Начало заблуждения – тщеславие ума. Движимый тщеславием ум покушается Божество описать каким-либо обликом и какими-либо очертаниями.
    (117). Скажу это мое слово, какое говаривал и младшим. Блажен ум, который во время молитвы приобрел совершенное отрешение от всяких образов.
    (118). Блажен ум, который, молясь без развлечения, восприемлет непрестанно большую и большую любовь к Богу.
    (119). Блажен ум, который во время молитвы делается невещественным и нестяжательным.
    (120). Блажен ум, который во время молитвы приобрел совершенную нечувствительность.
    (121). Блажен монах, который признает себя отребьем всех.
    (122). Блажен монах, который со всею радостью взирает на спасение и преуспеяние всякого как на свое собственное.
    (123). Блажен монах, который всякого человека почитает как бы Богом после Бога.
    (124). Тот монах, кто от всех отлучен и со всеми в согласии.
    (125). Тот монах, кто себя ставит наряду со всяким, потому что во всяком непрестанно думает видеть себя самого.
    (126). Тот совершает молитву, кто всегда каждую первую мысль свою плодоприносит Богу.
    (127). Всякой лжи и всякой клятвы избегай, как монах и желающий молиться, иначе напрасно принимаешь на себя несвойственный тебе вид.
    (128). Если хочешь молиться духом, ничего не заимствуй от плоти, и не будет облака, предшествующего тебе во время молитвы.
    (129). Богу вверяй потребность телесную, и не усумнишься, вверяя Ему потребность духовную.
    (130). Если сподобишься приять обетования, то будешь царствовать; посему, взирая на оные, охотно будешь переносить настоящую нищету.
    (131). Не отказывайся от нищеты и скорби – этой пищи для молитвы нетягостной.
    (132). Телесные добродетели пусть сходятся у тебя с душевными, а душевные с духовными, последние же с невещественным ведением.
    (133). Молясь, замечай в рассуждении помыслов, если без труда они утихнут, отчего произошло это, чтобы не попасться в сеть и в заблуждении не выдать себя врагам.
    (134). Иногда демоны внушают тебе помыслы, и снова побуждают тебя молиться об их одолении или прекословить им, и добровольно отступают от тебя, чтобы, обольстившись, подумал ты, что начал препобеждать помыслы и устрашать демонов.
    (135). В молитве о преодолении страсти или демона, тревожащих тебя, вспомни того, кто говорит: «Пожену враги моя, и постигну я, и не возвращуся, дондеже скончаются: оскорблю их, и не возмогут стати, падут под ногама моима» (Пс. 17, 38 и 39) и так далее, но скажи сие благовременно, вооружаясь на сопротивников смиренномудрием.
    (136). Не думай, что приобрел ты добродетель, если прежде не боролся за нее до крови, ибо, по слову божественного Апостола, должно до смерти стоять «противу греха» (Евр. 12, 4) подвижнически и неукоризненно.
    (137). Если сделаешь одному пользу, то потерпишь вред от другого, чтобы, понесши обиду, сказал или сделал ты что-либо несообразное и худо расточил, что хорошо тобою собрано. В этом и состоит цель лукавых демонов. Потому должно тебе быть разумно внимательным.
    (138). Ожидай демонских на тебя устремлений, заботясь о том, как не впасть к ним в рабство.
    (139). Ночью демоны сами домогаются смущать духовного учителя, а днем через людей окружают его бедами, клеветами и опасностями.
    (140). Не отказывайся терпеть от этих сукновалов: если они, попирая ногами, бьют и, растягивая, терзают, то чрез это чувство твое делается светлее.
    (141). Пока не отречешься от страстей и ум твой противится добродетели и истине, до тех пор не найдешь благовонного фимиама в недре своем.
    (142). Желаешь ли молиться? Переселившись от всего здешнего, всегда жительствуй на Небесах, не голым только словом, но ангельскими деяниями и Божественным ведением.
    (143). Если только при безуспешности воспоминаешь о Судии, сколько Он страшен и нелицеприятен, то не научился ты еще работать Господеви со страхом, и радоваться Ему со трепетом (ср.: Пс. 2, 11). Ибо знай, что во время духовных отдохновений и пиршеств наипаче должно служить Ему с благоговением и чествованием.
    (144). Благоразумен тот, кто прежде совершенного покаяния дает в себе место скорбному памятованию о грехах своих и об осуждении на вечный огонь в наказание за них.
    (145). Кто пребывает во грехах и в раздражительном состоянии и без стыда осмеливается простираться к ведению Божественного или восходить до невещественной молитвы, тот да подвергнется апостольскому запрещению, потому что небезопасно ему молиться с обнаженною и непокровенною главою, ибо Апостол говорит: Должна есть таковая власть имети на главе предстоящих Ангел ради
    (1 Кор. 11, 10), то есть должна облечься стыдом и надлежащим смиренномудрием.
    (146). Как больному глазами не принесет пользы в самый полдень и при сильном свете долгое и напряженное смотрение на солнце, так уму страстному и нечистому вовсе не доставит пользы изображение страшной и высокой молитвы духом и истиною, а напротив того, возбудит Божий на него гнев.
    (147). Если пришедшего к алтарю с даром не принял Неимеющий ни в чем нужды и Нелицеприятный, пока не примирился он со скорбевшим на него ближним (см.: Мф. 5, 23), то смотри, сколько потребно осторожности и рассудительности, чтобы принести Богу благоприятный фимиам на алтаре мысленном.
    (148). Не будь словоохотен и славолюбив; в противном случае не только на хребте твоем, но и на лице твоем будут делать грешницы (ср.: Пс. 128, 3), и во время молитвы послужишь для них посмешищем, увлекаемый и уловляемый странными помыслами.
    (149). Внимательность, ищущая молитвы, обретает молитву, потому что молитва, как и прочее, следует за внимательностью, о которой и должно стараться.
    (150). Как всех чувств лучше зрение, так всех добродетелей Божественнее молитва.
    (151). Похвала молитвы – не одно ее количество, но и качество: сие дают видеть и восходившие во святилище (Деян. 3, 1), и сказанное: Молящеся не лишше глаголите (Мф. 6, 7) и так далее.
    (152). Пока обращаешь внимание на соразмерность тела и ум твой любит украшения скинии, не зрел ты до тех пор еще области молитвы, но далек от тебя блаженный путь ее.
    (153). Когда, стоя на молитве, ощущаешь радость, которая выше всякой другой радости, тогда действительно обрел ты молитву.

    Оглавление   
Слово подвижническое


   Глава 1. Многие из эллинов и немалое число иудеев предначинали любомудрствовать, но одни ученики Христовы возревновали об истинном любомудрии, потому что они одни имели учителем самую Премудрость, показующую на деле, какой образ жизни приличен такому предначинанию. Ибо первые, как бы представляясь действующими на позорище, украшали себя чужою личиною, нося на себе одно имя и будучи лишены истинного любомудрия. Ветхим плащом, бородою и жезлом выказывали они свое любомудрие, но заботились о теле, служили похотям, как госпожам, были рабами чрева, допускали грубые удовольствия как дело естественное, покорствовали гневу, любили славу, с жадностию, подобно псам, кидались на роскошные трапезы, не зная того, что любомудрому прежде всего должно быть свободным и паче всего избегать того, чтобы быть рабом страстей или наемником и слугою невольников. Ибо, кто жил как должно, тому нимало не повредило, что был он рабом у людей, а у кого госпожами страсти, тот, служа удовольствиям, подвергается стыду и возбуждает великий смех.
   Глава 2. Иные из них вовсе не радят о деятельной жизни, занимаются же, как думают, любомудрием умозрительным, вдаются в исследования трудные, толкуют о том, чего и доказать нельзя, хвалятся, что знают величину неба, меру солнца и действенность звезд. А иные покушались иногда и богословствовать, хотя в этом и истина неисследима, и догадка опасна; жили же бесчестнее во грязи валяющихся свиней. Если же некоторые вели и деятельную жизнь, то стали хуже первых, подъяв труды для славы и похвалы, ибо не из чего иного, как из желания показать себя и из славолюбия, предначинали многое сии жалкие, дешевую и ничтожную награду прияв за таковое злострадание: потому что всегда молчать, питаться травою, прикрывать тело худыми рубищами и жить, заключившись в бочке, не ожидая за сие никакого воздаяния по смерти, хуже всякого безумия. Это значило настоящею жизнию ограничивать награды за добродетель, налагать на себя подвиги, за которые нет и времени получить венцы, вести непрестанную борьбу без всяких за нее воздаяний, быть в состязаниях, ничего не доставляющих, кроме пролития пота.
   Глава 3. Из иудеев же чтителями этого образа жизни оказываются потомки Ионадавовы, которые, принимая всякого желающего так жить, подчиняют тому же уставу, сами живя всегда в кущах, воздерживаясь от вина и от всякой роскоши, довольствуясь бедною трапезою, соразмерною с телесною потребностью. Поэтому они как весьма заботятся о нравственном образовании, так и проводят много времени в умозрениях, почему и называются ессеями, так что самое имя дает видеть в них людей мудрых.
    Одним словом, по их мнению, цель любомудрия вполне достигается, когда дела нимало не противоречат обету. Но что пользы от подвигов и многотрудного борения для них, отринувших Законоположника Христа? И у них гибнет также мзда за труды, потому что отреклись от Раздаятеля наград истинной жизни, и потому далеки от любомудрия. Ибо любомудрие есть исправление нравов, при истинном ведении Сущего. И далеки от него те и другие, и иудеи, и эллины, отвергнувшие Премудрость, снисшедшую с Небес, и покусившиеся любомудрствовать без Христа, Который один и делом и словом указал истинное любомудрие.
   Глава 4. Он первый жизнью Своею проложил путь к сему любомудрию, показав образ чистого жития, возносясь всегда душою выше телесных страстей, а напоследок, когда домостроительствуемое Им спасение людей потребовало смерти, не пощадив и души; и тем научая, что вознамерившемуся право любомудрствовать должно отречься от всего приятного в жизни, трудиться же, пренебрегая телом, господствовать над страстями и не высоко ценить самую душу, но, когда и ее должно положить для показания добродетели, охотно предавать ее. И сей-то заимствовав образ жизни, святые Апостолы подражали оному. Как скоро были призваны, отрешились они от жизни мирской, в ничто вменили отечество, род, имение, немедленно вступили в жизнь суровую и многотрудную, преодолевали все неудобства, скорбяще, озлоблени (Евр. 11, 37), подвергаясь гонениям, наготуя, терпя недостаток в самом необходимом, а впоследствии отваживаясь и на смерть. Во всем прекрасно подражали они Учителю и в жизни своей оставили образец наилучшего жития.
    Но поелику все христиане, будучи обязаны по сему образцу начертывать жизнь свою, или не восхотели, или не имели сил к подражанию, немногие же возмогли стать выше мирских мятежей, избежать бурной городской жизни и, таким образом поставив себя вне волнений, возлюбить иноческую жизнь, то одни последние соделали жизнь свою отпечатком апостольской добродетели, стяжанию предпочтя нестяжательность, чтобы ничем не развлекаться, пред пищею изысканною отдавая преимущество наскоро уготованной, чтобы, телесной потребности удовлетворяя снедью, какая случилась, предотвратить тем восстание страстей; возгнушавшись же одеждами пышными и сверх потребности сделанными, как примышлением человеческой роскоши, по нужде тела употребляли они ризу простую и нехитрую, презрев наслаждения, признав нелюбомудренным делом оставить попечение о Небесном, а занимать ум тем, что лежит на земле и само собою достается зверям, не знали они мира, став вне человеческих страстей: не было между ними ни преимуществующего, ни уступающего преимущество, ни судящего, ни судящегося.
   Глава 5. Ибо у каждого неподкупным судиею была своя совесть, и не случалось, чтобы один богател, а другой обнищевал, один истаивал голодом, а другой расседался от пресыщения, потому что скудость недостаточных восполнялась щедростью избыточествующих. Были у них равенство и одинаковость прав, а неравность изгонялась добровольным соединением преимуществующих с низшими. Лучше же сказать, не было тогда равенства, потому что и тогда производило неравности усердие старающихся более смириться, как ныне производит их неистовое стремление усиливающихся более прославиться.
    Изгнана была у них зависть, не имела места ненависть, бежало от них тщеславие, уничтожена была гордость, истреблено все, что могло стать причиною возмущения, – для сильнейших страстей были они какими-то мертвецами и бесчувственными, даже и во сне не мечтавшими о них, потому что вначале ежедневными подвигами и терпением прекрасно отклонили от себя и памятование о страстях. Одним словом, утвердившись в таком состоянии, стали они как бы светильниками, сияющими во тьме, неблуждающими звездами, озаряющими мрачную ночь жизни, окружающею их неволненностию указуя всем, как удобно укрыться в пристань, безвредно избежав нападения страстей.
   Глава 6. Но и это строгое житие, этот Небесный устав жизни, подобно изображению, которое от нерадения по временам списывающих делается постепенно менее похожим, напоследок дошли до несходства и стали совершенно далекими от первообраза. Распявшиеся миру, отрешившиеся от жизни мирской, отрекшиеся от того, чтобы жить, как прочие люди, подвизавшиеся же неизменностью бесстрастия преложиться в естество бесплотных Сил, снова обратились назад к житейским занятиям, к постыдным промыслам, помрачая строгое житие проводивших оное прежде прекрасно и своею невнимательностью делая, что хулят тех, которые могли быть восхваляемы и прославляемы за их добродетель. Держимся еще за рукоять рала, храня честную наружность, но стали уже непригодными для Небесного Царствия, потому что возвратились вспять и с великим тщанием держимся того, что обязаны были забыть, стараемся уже не о жизни, не требующей издержек и хлопот: безмолвие не признается у нас потребным к избавлению себя от застаревших нечистот, уважается же множество дел, требующее заботы, бесполезной для истинной цели, и соревнование о вещественном препобедило спасительные советы.
    Господь вовсе освободил нас от попечения о земном и повелел искать одного Небесного Царствия, а мы, как бы стараясь идти противным путем, не обратили на сие внимания, отрекшись от Владычных заповедей и от Господнего о нас попечения, возложили надежду на собственные свои руки. Ибо Господь говорит: Воззрите на птицы небесныя, яко не сеют, ни жнут, ни собирают в житницы, и Отец ваш Небесный питает их (Мф. 6, 26); и еще: Смотрите крин селных, како растут: не труждаются, ни прядут (Мф. 6, 28). Он запретил даже иметь суму, мешок и жезл (см.: Лк. 9, 3; 10, 4), повелел же довольствоваться одним нелживым обетованием, которое, посылая учеников Своих благодетельствовать прочим людям, изрек так: Достоин бо есть делатель мзды своея (Мф. 10, 10). Ибо знал, что обетование сие в промышлении о потребном для нас тверже нашей действенности.
   Глава 7. А мы не отказываемся приобретать, сколько можем, земли, закупаем стада овец, рабочих волов, отличных по виду и по величине, откормленных ослов, чтобы овцы в обилии доставляли нам шерсть для изделий, а волы, служа произведениям земледелия, давали и пищу нам, и корм себе и другим животным; подъяремные же вьючные животные, недостающее в одной стране восполняя привозимым из других стран, снабжали приправами необходимую пищу, увеличивая тем приятность жизни. Да и из искусств те, которые выгоднее и вовсе не оставляют нам времени вспомнить о Боге, похищают же у нас весь наш досуг, предпочитаем мы, осудив, как видно, или Попечителя в немощи, или себя самих за прежнее исповедание; и хотя не признаем сего словом, но обличаем себя в этом делами, восхищаясь жизнью мирян, когда занимаемся тем же, чем и они, и даже, может быть, больше их проводим времени в телесных упражнениях.
    Почему многие и благочестие почитают уже средством к приобретению и думают, что сия безмятежная и блаженная древле жизнь занимается не иным чем, как тем, чтобы, под видом притворного богочестия, избежать трудных служений и, приобретши же свободу наслаждаться беспрепятственно, простирать свои стремления к чему угодно, с великим бесстыдством величаясь пред низшими, а иногда и пред теми, которые имеют преимущество, как будто бы добродетельная жизнь почитается поводом к самовластию, а не к смирению и скромности.
    Посему и те, которые должны уважать нас, смотрят на нас как на бездельную толпу: люди чиновные и разночинцы смеются над нами больше, чем над толкущимися на рынках, потому что не имеем, как следовало бы, никакого отличия пред прочими, хотим быть известными не по жизни, но по одежде, от трудов для добродетели отказываемся, а славы за оные желаем с неистовством, показывая в себе одну тень прежней истины.
   Глава 8. И ныне иной, приняв на себя этот почтенный образ, но не омыв еще душевных нечистот, не изгладив в сердце своем отпечатлевшиеся следы прежних грехов, даже, может быть, еще бесчинно любуясь их представлением и нрава своего не обучив сообразоваться с данным обещанием, не зная, какая цель любомудрия по Богу, подъемлет брови по-фарисейски, высоко думая об одном внешнем образе как о преуспеянии в добродетели, и всюду ходит, нося с собою снаряды, которыми действовать не научился, видимою внешностью показывает в себе знание, которого не отведывал и краями уст, оказываясь вместо пристани подводною скалою, вместо храма повапленным гробом (см.: Мф. 23, 27), вместо овцы волком – на гибель уловляемых видимостью. Ибо, когда таковые, бежав из монастырей, потому что не перенесли строгости жизни, дают себе свободу в городах, тогда, уже тревожимые потребностями чрева, к обольщению многих приемлют на себя образ благочестия как приманку, будучи готовы делать все, к чему принуждает телесная нужда, потому что всего сильнее понуждения естественной необходимости, которая в затруднительных обстоятельствах искусно измышляет из оных исход.
    Особливо же когда присоединяется и умышленная праздность, тогда с большею хитростию находит себе место всякий предлог. Поэтому они так же неотступно, как тунеядцы, стоят при дверях богачей, подобно невольникам, бегают пред ними на площадях, расталкивая подходящих к ним близко, разгоняя встречных, стараются доставить им удобнейший проход и делают это по нужде в трапезе, не научившись удерживать сластолюбия при лакомых яствах и не восхотев, по Моисеевой заповеди, носить за поясом лопатку, чтобы ею при нужде ископать яму (см.: Втор. 23, 13). Ибо употреблявшие оную знали, что пределом всякого наслаждения снедями бывает гортань и что случайно восполняющее телесную скудость прикрывает неприличие безвременного пожелания.
   Глава 9. Посему-то и имя Божие хулится, и жизнь вожделенная соделалась предметом омерзения, и приобретение людей, живущих истинно добродетельно, почитается обольщением, и города обременяются ходящими туда и сюда без дела, и владетели домов терпят беспокойство, чувствуют неприятность при самом взгляде, видя, как они просят подаяния с бесстыдством, стоя при дверях, а многие, получив себе пристанище в доме, прикрывшись ненадолго притворною набожностию и личиною лицемерия оградившись от подозрения в злонамеренности, впоследствии же ограбив домовладетеля, уходят и тем делают, что вообще о монашеской жизни рассевается худая слава.
    Так наконец бывшие некогда наставниками целомудрия изгоняются из городов как губители оного; и не находят себе доступа, как нечистые, наравне с одержимыми проказою. Иной скорее вверится разбойникам и подкапывающим стены, нежели проходящим монашескую жизнь, рассуждая, что удобнее остеречься от злоумышляющего явно, нежели от внушающего доверие с умыслом заманить в сети. И сии-то, не положившие и начала богочестивой жизни, не познавшие, в чем заключается польза безмолвия, и, может быть, какою-нибудь необходимостью побужденные без рассуждения приступить к монашескому житию, и почитающие монашество случаем к купле для приобретения необходимого, вели бы себя, как думаю, благочестнее, если бы не ходили по дверям всякого, но предлогом к стыду – собирать обильные подаяния – имели бы и свою одежду, и желающих в дань телу приносить не одно необходимое, а что обрела роскошь прихотливых по неумеренности пожеланий. Но трудно врачевать страждущих такою неизлечимою болезнью.
   Глава 10. Может ли кто истолковать пользу здоровья тем, которые никогда не вкушали здоровья, но с самых пелен росли вместе с изнурительною болезнью и по привычке о порче своего естества думают, что в этом нет никакого недостатка против естественного состояния? Всякое слово будет напрасно и не исправит, когда старательность слушающих, уклонясь к худшему, имеет противное расположение к тому, что предлагается как совет, а наипаче, когда надежда выгод питается пожеланием и страсть заграждает слух для всякого совета, так что советы об уцеломудрении не находят никакого доступа, когда сердце устремлено к корыстолюбию, как оно ни гнусно.
    Но мы, возлюбленные, которые по любви к добродетели, как думаем, отрешились от мирской жизни, отреклись от мирских похотей и обещались идти вслед за Христом, для чего снова вдаемся в житейскую рассеянность и назло себе созидаем то, что прежде так прекрасно разорили? Для чего принимаем участие в худом умышлении проходящих дело свое, не как было им должно, своим старанием о суетном воспламеняя пожелания немощных, для простодушных соделываемся путем к любостяжанию?
   Глава 11. От Господа повелено нам врачевать, а не раздражать поползновенных и прежде нравящегося нам – иметь в виду полезное ближнему, чтобы, следуя безрассудным своим пожеланиям, не довести до преткновения многих из людей простых, став для них поводом к соревнованию о земном. Для чего вещество, которое научены мы пренебрегать, ставим в великое, имея привязанность к деньгам и имуществу, деля ум на многие и бесполезные заботы? Старание о сем как нас отклоняет от тщательного попечения о необходимейшем и приводит к тому, что не радеем о благах душевных, так в глубокую ведет пропасть тех, которые увлекаются житейскою пышностью и наслаждение, доставляемое богатством, почитают высочайшим благополучием, когда видят, что обещавшиеся любомудрствовать и хвалившиеся, что они выше удовольствий, стараются об оных больше их самих. Ничто не ведет так к неизбежному наказанию, как это – многих делать ревнителями худых своих дел: потому что погибель подражателей делается приращением наказания научившему и тем, которые не отказываются от подражания, как дела гнусного, угрожает немалое осуждение, когда бывает у них и учитель худых дел, которых избежали водящиеся целомудренным помыслом, признав учение предосудительным.
    Поэтому никто да не оскорбится сказанным, но или да исправит, что погрешительно по равнодушию многих делается к стыду имени, или да откажется и от имени. Ибо если предлежит нам любомудрствовать, то обладать имуществом излишнее дело для любомудрия, которое дает обет для душевной чистоты быть чуждым самого тела. А если для кого вожделенно приобретать имение и наслаждаться житейскими приятностями, то для чего чествуют они любомудрие словом, чуждаясь оного на деле, и, украшая себя досточестными именованиями, совершают дела, противные тому, что обещают.
   Глава 12. Потом не будем почитать для себя постыдным, что те, которых признаем низшими и называем мирянами, укоряют нас в нарушении Законов Спасителя и те, которые должны у нас учиться, учат нас пренебреженным нами заповедям Господним. Ибо, когда ссоримся и скажут они нам: Рабу же Господню не подобает сваритися, но тиху быти ко всем (2 Тим. 2, 24) и еще когда спросим о деньгах и имуществе и заметят они нам: Хотящему ризу твою взяти, отпусти ему и срачицу (Мф. 5, 40), тогда иное ли что сделают, как, издеваясь над нами, осмеют и пристыдят нас за противоречие дел данному обету? Ибо нет необходимости ссориться с оспаривающим у нас имение и делать все то, к чему принуждает заботливость о нем.
    Один перенес межу виноградника и часть присоединил к своему, иной на поле твое пустил скот, другой отвел воду, текущую в сад: ужели должно за это бесноваться, стать хуже неистового, всем таковым готовить мщение, к судилищам пригвоздить ум, который обязан заниматься созерцанием Сущего, и созерцательную силу обратить на делопроизводственную хитрость, чтобы с успехом изобиловать тем, что для нас нимало не полезно? Для чего оспариваем чужое как свое, уготовляя себе тяжкие оковы вещества, и не слушаем того, кто называет таковых злосчастными? Пророк говорит: Горе умножающему себе не сущая его, и отягчающему узу свою тяжце, (Авв. 2, 6). Ибо если преследующие нас легки, по слову сказавшего: Скорейшии (κουφοι) быша гонящии ны паче орлов небесных (Плач. 4, 19), а мы обременяем себя мирскими делами, то явно, что, медленнее двигаясь в течении своем, легко будем уловлены врагами, от которых спасаться бегством научил Павел, говоря: "Бегайте блудодеяния (1 Кор. 6, 18) и лихоимства". Иногда и со всею готовностью текущие к почести, если несутся не с напряженным усилием, остаются далеко позади, не получив желаемого потому, может быть, что более ускорены шаги преследующих врагов.
   Глава 13. Поспешающим к добродетели великим служит препятствием пристрастие к делам мирским, часто причиняющее гибель и душе и телу. Ибо что погубило израильтянина Навуфея? Не завидный ли виноградник соделался причиною его смерти, возбудив к нему зависть в соседе Ахаве? Что два с половиною колена заставило остаться вне земли обетования? Не множество ли скота? Что и Лота разлучило с Авраамом? Не великое ли число овец, возбудив непрестанные ссоры между пастухами, и самих наконец разделило друг с другом?
    Посему если имения завистливых возбуждают к убийству владеющих ими, самих владельцев отклоняют от занятия важнейшим, расторгают узы родства, друзей доводят до вражды, не имеют ничего общего с жизнью будущею да и телу не приносят никакой великой пользы, то для чего же, оставляя служение Богу, всецело предаемся суете? Ибо не мы сами промышляем о том, что нужно для нашей жизни. Все домостроительствует Бог: человеческое старание, если нет Божией помощи, по необходимости не достигает конца, Божие же Домостроительство и без человеческого старания доставляет совершенные блага. Какую пользу принес собственный труд тем, которым Бог сказал: "Сеясте много, и взясте мало: отдунух я (Агг. 1, 6, 9) от домов ваших"?
    Живущим же добродетельно разве недоставало чего необходимого? Не совершенно ли не заботились они об этом? Разве израильтяне, сорок лет не пользуясь ничем от земледелия, не питались, не имея недостатка в пище? Но и море творит вновь необычайную пищу, подав от себя перепелов, и непричастный влажности камень, распавшись, доставляет в обилии воду, и небо низводит манну, этот необычайный и небывалый дождь, и одежды и обувь, не ветшая, служат все время. Какую землю возделывая на потоке, питался Илия? Не вороны ли приносили ему пищу? А когда пришел в Сарепту, вдова, нуждающаяся в необходимом, не доставляла ли ему хлеб, похищая его из уст детей своих, чтобы соделалось явным, что добродетель предпочтительнее естества.
   Глава 14. Хотя сие и необычайно, однако же справедливо, потому что можно прожить и без пищи, когда угодно то Богу. Ибо как Илия совершил сорокадневный путь в крепости единой яди (3 Цар. 19, 8)? Как Моисей, восемьдесят дней беседуя на горе с Богом, пребыл не вкусившим человеческой пищи? Ибо, сошедши по прошествии сорока дней, когда, раздраженный слиянием тельца, разбил скрижали, немедленно снова взошел на гору и, еще столько же дней проведя на горе и потом прияв вторые скрижали, снисшел к народу. Какое же человеческое рассуждение возможет представить достаточное объяснение такого чуда? Как достало текучего естества человеческого, истощаемого столько времени, между тем как ничто не восполняло ежедневно утрачиваемой силы? Но недоумение сие решает Божие слово, когда говорит: Не о хлебе единем жив будет человек, но о всяком словеси исходящем из уст Божиих (Втор. 8, 3).
    И посему для чего Небесное жительство совлекаем на землю, обременяя вещественными бедствованиями? Для чего питаемии некогда на багряницах, одеваемся в гной, как в Плаче сказал о некоторых Иеремия (см.: Плач. 4, 5)? Ибо, когда упокоеваемся на помышлениях светлых и пламенеющих, тогда питаемся на багряницах, а когда, вышедши из такового состояния, вмешиваемся в дела земные, тогда одеваемся в гной. Почему же, оставив надежду на Бога, мышцу свою делаем опорою плоти, Промышление Владыки приписывая рукам своим? И что, как испытал Иов, вменено ему в великий грех, то есть, положив на уста руку, лобызать ее (см.: Иов. 31, 27), то не боимся мы делать ныне. Ибо у многих в обычае целовать руки и говорить, что от рук у них изобилие.
    Их-то давая разуметь под образами, говорит Закон: "Кто ходит на руках, тот не чист, у кого много ног, также не чист и, кто ходит всегда на четырех, не чист" (см.: Лев. 11, 27, 42). Ходит же на руках, кто на них опирается и на них возлагает всю надежду; ходит на четырех, кто, предавшись делам чувственным, ими занимает непрестанно владычественный ум, а многоножен, кто отовсюду окружен телесным. Поэтому премудрый Приточник хочет, чтобы совершенный имел даже не две ноги, но одну и та редко двигалась для дел телесных. Не учащай, – говорит он, – вносити ногу твою ко другу твоему, да не когда насыщься тебе, возненавидит тя (Притч. 25, 17). Если кто редко приступает ко Христу с прошением о потребности телесной, то возлюблен Им будет, ибо сие служит целию таковых друзей, как говорит Спаситель ученикам Своим: Вы друзи Мои есте (Ин. 15, 14). Если же будет делать это часто, то соделается ненавистным Ему.
   Глава 15. Кому же внушит доверенность и не будет мерзок всегда тревожимый сими потребностями и никогда не восставляемый к правой жизни, потому что не имеет голеней выше ног, чтобы на них воспрянуть от земли? Как голени, сгибаясь сначала, принимают на себя всю тяжесть тела, а приблизившись несколько к земле, делают, что немедленно подъемлется оно вверх, так помысел, различающий дела естественные, вслед за тем, как унизится до потребности тела, быстро подъемлет горе легкую мысль, не вознося с собою ни одной из порочных нечистот.
    Иметь прямые голени свойственно и тем, которые весьма преданы удовольствиям и всегда остаются долу, но свойственно также и Небесным Силам, потому что вовсе не имеют они нужды в телесном и не требуют для сего сгибать голени. Это подразумевая, как думаю, сказал великий Иезекииль, что голени их правы, и пернаты ноги их (Иез. 1, 7), чем изображается непреклонность воли и скородвижность оного естества в помышлениях. А человеку достаточно иметь сгибающиеся голени, и употреблять для восхождений, иногда телесных, а иногда духовных, возводящих горе, и, по сродству души с Горними Силами, часто вместе с ними созерцать Небесное, а по усилию тела, столько озабочиваться землею, сколько принуждает к тому потребность.
    Всегда же пресмыкаться в служащем к наслаждению – подлинно нечистое дело и не приличное человеку, получившему в удел разумное ведение. Ибо Закон ходящего на четырех назвал нечистым с ограничением, и не просто, но если ходит на четырех всегда (Лев. 11, 42), потому что сущим в теле дал время нисходить до потребности тела. И Ионафан, воюя с аммонитянином Наасом, ползущь (1 Цар. 14, 13) на четырех, одержал победу, потому что послужил одной только нужде естества. И сражающемуся с ползающим на персях змием (так толкуется имя Наас) должно было преобразиться несколько до сходства с ним в том, чтобы так же ходить на четырех, и потом, встав и приняв свойственное себе положение, с большим удобством преодолеть его.
    Глава 16. Чему научает нас и история Иевосфея? Не тому ли, что не должно крепко заниматься телесным и охранение себя вверять чувству? Иевосфей, царь, почивал в ложнице, а при вратах у себя, как сказано, дозволил стоять женщине. Пришедшие с Рихавом, нашедши, что привратница, очищая пшеницу, вздремала, тайно вошли и умертвили Иевосфея, которого нашли также спящим. Ибо все погружается в сон – и ум, и душа, и сердце, и чувство, когда превозмогает телесное.
    То, что привратница очищала пшеницу, показывает, что мысль прилежно занималась телесным и не слегка, но с каким-то тщанием заботилась о чистоте сего. Ибо, что не в виде только истории пересказывает о сем Писание, явствует из следующего. Почему женщина была привратницею у царя, которого должно было окружать множество воинов и оказывать всю честь, подобающую его сану? Или почему царь был столько скуден, что привратница очищала пшеницу? Но к истории нередко примешивается и несообразное по той причине, что означаемое тем истинно. Ибо ум у каждого, как царь, пребывает где-то внутри, придверником чувств имея сердце, и, когда оно вверяет себя телесному (ибо телесное дело очищать пшеницу), тогда злокозненные без труда тайно умерщвляют ум. Поэтому-то великий Авраам не вверяет женщине охранение двери, ибо знает обманчивость чувства: как оно, услаждаясь видением чувственного, разъединяет ум и убеждает вместе с ним приобщиться приятного, а это приобщение очевидно бывает опасно. Напротив того, сам он находится при двери, делая открытым доступ Божественным помышлениям и заключая дверь мирским заботам. Ибо что доставляется нам в жизни суетною попечительностию о сем? Не весь ли труд человечь, по слову Екклезиаста, во уста его (Еккл. 6, 7)?
    Пищи же и одеяния, по словам Апостола, достаточно к поддержанию этой жалкой плоти (см.: 1 Тим. 6, 8). Посему для чего же без конца и, как говорит Соломон, трудимся на ветер (ср.: Еккл. 5, 15), тщательностью о земном препятствуя душе наслаждаться Божественными благами, любя плоть и покоя ее более чем нужно? Из соседей воспитываем ее во врага и противника, так что не только борьба между ними делается сомнительною, но, с великим приращением в силах подвизаясь против души, радуется она, что не попускает душе достигнуть почестей и венцов.
    В чем состоит потребность тела, под предлогом которой простирает оно пожелание до бесполезного затруднения? Без сомнения, в хлебе и воде. И разве источники не доставляют в обилии воду? Разве хлеб не приобретается удобно всяким, у кого есть руки? Можем добывать его и другими работами, которыми и потребность телесная удовлетворяется, и мы мало или не вовсе развлекаемся. Но не требует ли великой заботы одежда? Нимало, если будем иметь в виду одну потребность, а не обычную нашу изнеженность. Ибо первый человек носил ли какие как бы из паутинной ткани одежды, или какой виссон, или порфиру, или шелковую ризу? Не из кож ли уготовал ему одеяния Создатель? И не злаками ли повелел питаться? Сии пределы положил Он телесной потребности. Такой дал устав и далеко отстранил распространяющееся ныне неблагоприличие человека.
    Не говорю же о том, что живущих хорошо, без сомнения, и ныне препитает Питающий птиц небесных и оденет такою славою Облекающий полевые лилии, не говорю, потому что никак невозможно убедить так много отступивших от сей веры. Но живущему добродетельно кто даже с прошением не предложит потребного ему?
   Глава 17. Если вавилоняне, люди-варвары, по праву войны взяв Иерусалим, уважили добродетель Иеремии и щедро оказали ему всякое телесное пособие, дав не только нужное для пропитания, но и сосуды, употребляемые обыкновенно при столе, то не уважат ли добродетельной жизни с детства паче варваров очистившие ум для уразумения прекрасного и ревнители добродетели? Ибо если сами по немощи естества не могут соделаться подвижниками оной, то чтут добродетель и удивляются ее подвижникам. Кто убедил сонамитянку устроить Елисею горницу, поставить там трапезу, престол, одр и свещник (ср.: 4 Цар. 4, 10)? Не добродетель ли сего мужа? Что склонило оную вдовицу, когда всю землю истощил голод, служение Пророку предпочесть собственной нужде? Без сомнения, если бы не изумляло ее любомудрие Илии, то не предложила бы ему и малого утешения в жизни, взяв оное у себя и у детей и из щедрости к пришельцу преждевременно избрав смерть, которую незадолго пред тем живо себе представляла.
   Глава 18. Соделали же их таковыми мужество, неутомимость в трудах и небрежение о делах житейских. Ибо, возлюбив умеренность и в том, чтобы не оскудевать, преуспев, так сказать, тем, чтобы иметь мало нужд, приблизились они к бесплотным Силам. Почему, будучи невидны по телу и незнатны, соделались могущественнее заведующих всем, с таким дерзновением беседовали с облеченными в диадему, с каким те не говорят с подданными. Ибо, на какое надеясь оружие или какую имея силу, сказал Илия Ахаву: Не развращаю аз Израиля, но разве ты и дом отца твоего (3 Цар. 18, 18)? Как и Моисей с ревностию противостоит фараону, не имея иного напутствия к отважности, кроме добродетели? Как Елисей, когда войско двух царей, израильского и иудейского, соединилось на брань, сказал Ахавову сыну: Жив Господь сил, Емуже предстою пред Ним в день сей, яко аще бых не лице Иосафата царя Иудина аз приял, то воззрел ли бых на тя, и видел ли бых тя (4 Цар. 3, 14)?
    Не устрашился он подвигшегося воинства, не убоялся раздражительности царя, который, вероятно, по случаю войны управлялся неразумным стремлением и у которого помысел был возмущен борьбою. Власть царя земного в состоянии ли сделать что подобное добродетели? Какая порфира разделяла реку, как милоть Илиина? Какая диадема прекращала болезни, как апостольские главотяжи? Пророк один обличил беззаконного царя, окруженного всем воинством, и поелику обличение возбудило гнев, царь, простерши на Пророка руку, и его не коснулся, и иссохшую руку не мог пригнуть к себе. Произошла пря между добродетелию и царским могуществом, и победа добродетели оказалась сильнейшею: Пророк не боролся и добродетель обратила в бегство противника, подвижник оставался в бездействии, но действовала вера, споборники царя соделались судиями борьбы и рука стала свидетельницею победы добродетели.
   Глава 19. Совершали же они это потому, что рассудили жить единою душою, презирая тело и телесные нужды, и то, что не имели ни в чем потребности, делало их выше всего. Ибо скорее решились бы оставить тело и освободиться от жизни во плоти, нежели изменить добродетели и для телесной потребности польстить кому-либо из живущих в изобилии. А мы, когда имеем в чем надобность, подобно молодым псам, которые, весело махая хвостом, ласкаются к бросающим голую, может быть, кость или крошки, сбегаемся к богатым, называя их благодетелями и попечителями христиан, и, одним словом, приписываем им всякую добродетель, хотя они до крайности порочны, только бы успеть нам в желаемом; не любопытствуем узнать, как жили святые, соревновать добродетели которых, конечно, и мы предполагали.
    Пришел некогда к Елисею Нееман, сирийский военачальник, принесши с собою многие дары. Что же Пророк? Оказал ли ему услугу? Поспешил ли к нему навстречу? Не чрез отрока ли одного объяснил ему потребность его, за которою пришел, не приняв его даже и на глаза к себе, чтобы не подумал, будто бы ради принесенного дано ему уврачевание? Не для того сие сказано, чтобы научились мы высокомерию, но чтобы ради телесной потребности не льстили заботящимся о том, что дали мы обет пренебрегать.
    Посему для чего же мы, оставив цель любомудрия, занимаемся земледелием и торговлею? Что великого привносим Богу своею заботою? Чтобы явствовало, что попечение о земледелии есть общее дело, человеческое старание рассекает землю, влагает семена, а Бог повременными дождями орошает землю, способствуя посеянному распростирать корни в размягченных недрах земли, изводит солнце, согревающее землю, и, теплотою вызывая растения вверх, посылает веяния ветров, соразмерные возрасту воспитываемых плодов. Вначале нежными дыханиями провеивает покрывающуюся зеленью равнину, чтобы горячими ветрами не пожечь согреваемых солнцем посевов, а сильными порывами ветров приводит в зрелость во влагалищах млековидный сок плода, во время молотьбы дает потребный жар, а во время веяния – пригодные ветры. Если не будет доставать чего-либо этого, то суетным окажется человеческий труд и ни во что обратится наше старание, незапечатленное Божиими дарами.
    Но нередко ни в чем этом не бывает недостатка, чтобы все пришло в совершенство, и сильный дождь, случившийся не вовремя, уносит или требующий еще молотьбы колос, или благовременно собранную пшеницу. А иногда в самой житнице губят ее червь и тля, похищая, так сказать, из самых уст готовую трапезу.
   Глава 20. Посему в чем и на что нам полезно наше старание, когда Бог правит кормилом и все движет и ведет, как Ему угодно? Скажем ли, что тело в немощах имеет нужду в утешении? Но сколько лучше умереть, нежели сделать что-либо не приличное нашему обету! Конечно же, если угодно Богу, чтобы мы еще жили, то или телу даст крепость, равносильную немощи, чтобы перенести нам трудность недуга и за мужество приять венцы, или примыслит средство к утешению страждущего, и не окажется недостаточным к спасению это примышление в Источнике спасения и премудрости. Посему прекрасное, подлинно прекрасное, возлюбленные, дело – снова войти в первобытное блаженство и взяться за житие древних, потому что, как думаю, удобно это всякому желающему. А если и потребуется какой труд, то не будет он бесплоден, достаточное имея для сего облегчение в славе предшествовавших и в исправлении тех, которые будут последовать. Ибо для начавших таковой образ жизни и оставляющих по себе другим образец совершенного жития немалую составит выгоду восприятие оставленного.
    Будем избегать пребывания в городах и весях, чтобы живущие в городах и весях притекали к нам; устремимся в пустыню, чтобы привлечь к себе, если кому вполне приятно это, бегущих теперь от нас. Ибо в похвальной песни о некоторых написано, что оставили города, поселились на камнях и стали яко голубицы скорбяще (Иез. 7, 16). И Иоанн Креститель пребывал в пустыне, и все города со всеми жителями приходили к нему, чтобы увидеть кожаный пояс, стекались облеченные в шелковые одежды, соглашались беседовать под открытым небом имеющие у себя с позлащенными крышами дома, и упокоения на убранных драгоценными камнями ложах славнее стало возлежание на песке, и все было для них сносно, хотя делалось против обычая, потому что любовь к добродетели мужа отнимала у них ощущение скорбного, а удивление тому, что видели, закрывало трудность суровой жизни.
   Глава 21. Столько-то добродетель досточестнее богатства и жизнь безмолвная славнее множества денег! Сколько было в то время богачей, высоко думавших о своей славе? И о них молчат, их предали забвению, а муж неславный доныне воспевается с удивлением, и память пустынножителя для всех вожделенна, потому что добродетели свойственно быть славною и слух о себе посылать вестником доброт своих. Откажемся от скотопитания, чтобы восприять на себя пастырское звание. Оставим постыдную куплю, чтобы приобрести многоценный бисер (ср.: Мф. 13, 46). Бежим от возделывания земли, произращающей терния и волчцы, чтобы соделаться делателями и хранителями рая. Бросим все и изберем жизнь безмолвную, чтобы пристыдить тех, которые укоряют нас ныне за пристрастие к любостяжательности.
    Ибо ничто не посрамляет так нападающих, как сопровождаемое скромностью исправление укоряемых, потому что происшедшая в укоряемых перемена обращается в посрамление укоряющим. Гнусным же почитаю, и действительно гнусно то, за что все справедливо над нами посмеиваются. Иной, едва приступив к иноческой жизни, узнав только первые правила подвижничества, немедленно вызывается быть учителем в том, чему и не учился: как молиться, когда и какой наблюдать устав в пище; влечет за собою ряд учеников, когда сам имеет нужду в обучении, и тем в большей мере, чем более удобным почел для себя это дело, не зная, что из всего трудного самое труднейшее – иметь попечение о душах, которые прежде всего нужно очистить от застаревших нечистот, а потом с великою внимательностью довести до того, чтобы напечатлелись в них уроки добродетели.
    А кто не представляет себе ничего более, кроме телесного подвижничества, тому как исправить нравы подчиненных? Как переделать тех, над которыми возобладала худая привычка? Как помочь боримым страстями, не зная вовсе, что такое мысленная брань? Или как уврачевать приятые на брани язвы, когда сам еще лежит в язвах и имеет нужду в повязках.
   Глава 22. Всякое искусство для успеха в оном требует времени и многого учения. За одно искусство искусств берутся не учась. И за земледелие не отважится приняться неопытный; не посвященный во врачебное искусство не берется также за сие дело. Ибо они изобличат себя: один тем, что не окажет пользы больным, но даже болезнь их сделает больше тяжкою, а другой тем, что и хорошую землю обратит в бесплодную и негодную. На одно только богочестие, как дело удобнейшее, отваживаются необучившиеся, и многими это неудобоисполнимое дело почитается легким. Чего и Павел признает себя не достигшим (ср.: Флп. 3, 13), о том, будто бы в точности познали сие, утверждают не ведущие того самого, что не знают сего. Посему-то монашеская жизнь и соделалась презренною и проходящие ее у всех в посмеянии. Да и кто не посмеется, видя, что вчера носившего воду в корчме сегодня как учителя добродетели с подобострастием окружают ученики или утром удалившийся от общественных дел, по неудаче в них, вечером со множеством учеников, величаясь, ходит по всей площади? Если бы вполне были они убеждены, что великий труд – привести кого-либо к богочестию, и в точности знали, какою опасностью сопровождается дело, то, конечно, отказались бы от оного как превышающего их силы. Но пока не знают этого и начальствовать над кем-нибудь почитают славою, бросаются в такую пропасть и почитают легким ввергнуться в горящую печь, а сим возбуждают смех в знавших их вчерашнюю жизнь и прогневляют Бога такою опрометчивостью.
   Глава 23. Если ни почтенная старость, ни давнее дерзновение, ни священнический сан не отвратили Божия гнева от Илии, вознерадевшего об исправлении детей, то избавятся ли ныне от сего гнева не приобретшие доверия Божия прежними делами, не знающие или свойства греха, или способа к исправлению, но из любви к славе неискусно берущиеся за страшное дело? Посему-то Господь хотя, по видимому осуждая фарисеев, сказал: Горе вам, книжницы и фарисее, лицемери, яко преходите море и сушу, сотворити единаго пришелца: и егда находите, творите его сына геенны сугубейша вас (Мф. 23, 15), однако же в действительности укоризною им вразумляет тех, которые впоследствии впадут в те же прегрешения, чтобы, слыша сие: Горе, удержались от безвременного пожелания, признав, что угрожающее им бедствие страшнее людской славы.
    Да убедит их и Иов или подобно ему заботиться о подчиненных, или отказаться от такового начальства, как не умеющих поступать так же, как и он, даже не хотящих прилагать такое же старание о находящихся под их попечением. Ибо если он, желая, чтобы дети его были чисты от мысленных скверн, ежедневно приносил за них жертвы, говоря: Негли когда сынове мои в мысли своей злая помыслиша против Бога (Иов. 1, 5), то как же сии, не умея различить и явных грехов, потому что рассудок их помрачает пыль, возметаемая в борьбе со страстями, приступают к начальству над другими и принимают на себя врачевание других, не уврачевав еще своих страстей и не имея сил, вследствие своей победы, и иных так же вести к победе?
   Глава 24. Ибо прежде должно побороться со страстями, и со многим трезвением предать памяти, что было во время брани, и потом по испытанному на себе сообщить и другим правила борьбы, и соделать для них победу удобнейшею, сказав наперед способы, как вести брань. Ибо иные и преодолели в себе страсти, может быть, долговременным строгим житием, но не знают способа победы, потому что, как в ночном сражении, не следовали они за ходом всего дела и ум их не познал в точности вражеских злоумышлений. Сие-то, изображая в образах, учинил Иисус Навин, когда войско ночью переходило Иордан, приказав из среды реки взять камни и вне реки сложить из них столп и написать, как перешли Иордан, означая сим, что глубокие помышления страстного жития должно делать явными и во всей ясности предавать их позору, а не утаивать по зависти сего знания от других, чтобы не один перешедший знал способ перехождения, но и намеревающиеся сделать то же удобно совершили сей переход по данному им уроку и опыт одних соделался наставлением для других.
    Но не видят сего наши учители, не слушают, когда говорят другие, смотрят же только на одно свое убеждение, и братиям, как наемникам, предписывают рабские службы, в том поставляя всю славу, чтобы начальствовать над большим числом, и соревнуют в том, чтобы не меньше прочих, во время шествий своих, водить за собою невольников, показывая из себя более торгашей, нежели учителей.
   Глава 25. Ибо, когда почитают легким делом приказывать словом, хотя приказываемое и тяжело, а учить делом не соглашаются, тогда ясною для всех делают цель свою, что принимают на себя начальство сие, потому что стараются не пользу доставить приходящим, но исполнить свое удовольствие. Пусть же, если угодно, поучатся у Авимелеха и Гедеона, что не слово, а дело приводит подначальных к подражанию. Авимелех, нарубив беремя дров, понес и сказал: Еже видесте мя творяща, сотворите и вы (ср.: Суд. 9, 48), а Гедеон, ведя на общее дело, идет сам впереди и говорит: Мене смотрите, и такожде творите (Суд. 7, 17). И Апостол, который говорит: Требованию моему и сущым со мною послужисте руце мои сии (Деян. 20, 34), и Сам Спаситель, Который делает, а потом учит, кого не убедят учение делом почитать убедительнейшим учения словом?
    Но они смежают глаза для сих образцов, с высокомерием же предписывают, что должно делать. А когда, по-видимому, и знают нечто такое по слуху, тогда, подобно осуждаемым у Пророка за неопытность пастырям, носят мечь на мышце, почему, кроме мышцы, у них и око десное слепнет (ср.: Зах. 11, 17), потому что десная деятельность, по неразумию оставляемая в нерадении, вместе с собою угашает и светлость созерцания. Сему подвергаются те, которые строго и бесчеловечно наказывают, как скоро получают в руки власть налагать наказания: в них созерцательные помышления, принадлежащие к числу десных, вскоре угасают, а также деяния, будучи лишены созерцания, увядают, потому что не могут ни делать, ни видеть что-либо те, у кого не по бедре опоясан меч, а на мышце. При бедре же прикрепляют меч, которые Божиим словом пользуются против страстей своих. И носят его на мышце, у которых в руках власть наказывать чужие грехи.
   Глава 26. Так и аммонитянин Наас (что толкуется «змий») угрожает прозорливому Израилю выколоть у всякого десное око его (см.: 1 Цар. 11, 2), чтобы никакое правое помышление возобладавшего им не руководило к правой деятельности, ибо знал, что сие бывает причиною великого успеха в поступающих от созерцания к деятельности, потому что у таковых содеянное делается невинным, будучи предусмотрено прозорливыми очами вЕдения.
    А что принимать начальство над другими свойственно людям легким, для которых у себя дома нет никакой выгоды, – это явствует из опыта, потому что вкусивший безмолвия, начавший сколько-нибудь упражняться в созерцании не согласится связать ум заботами о телесном и, отвлекши его от вЕдения, когда он большею частью парит превыспренно, обращать к делам земным. Но еще более явствует это из пресловутой оной притчи, которую Иоафам предложил сихемлянам, говоря: Идуще идоша древа лесные помазати себе царя и рекоша к лозе виноградней: прииди, буди нам царь. И рече им лоза виноградная: еда оставлю плод мой благий, его же прослави Бог и человецы, и пойду владети древами (Суд. 9, 8–9, 11–13)?
    Когда, подобно сему, отказались и смоковница по своей сладости, и маслина по своей тучности, терн, дерево бесплодное и колючее, принял на себя начальство над ними, не имея тучности ни в себе самом, ни в деревах подчиненных, потому что дерева, требующие над ними настоятельства, притча назвала не садовыми, но лесными. А как виноградная лоза, смоковница и маслина отказались начальствовать над деревами лесными, увеселяясь более плодом своим, нежели начальническим саном, так усматривающие в себе какой-либо плод добродетели и ощущающие от сего пользу, хотя бы многие принуждали к таковому начальству, отклоняют от себя честь, воздаваемую многими, предпочитая тому пользу свою.
   Глава 27. Что покушался терн в притче сделать с деревами, то случается и с людьми, составившими подобные договоры. Ибо или изыдет, как сказано, огнь из терния и пояст (Суд. 9, 15) дерева лесные, или изыдет огнь из дерев и пояст терние. Когда составляются бесполезные договоры, тогда необходимо последовать опасности как для подчинивших себя неопытному учителю, так и для самих принявших на себя начальство по невнимательности учащихся. Ибо и неопытность учителя губит учащихся, и нерадение учеников вводит в опасность учителя, особливо когда ученики ленятся по недостатку сведений у учителя. Ибо и от учителя не должно быть скрыто что-либо, способствующее исправлению подчиненных, и учащиеся обязаны не оставлять в небрежении ни одного из повелений учителя. И им ослушаться, и ему не обратить внимания на погрешающих – опасно и гибельно.
    Да не почитают дела сего предлогом к покою и наслаждению. Всего многотруднее начальствовать над душами. Надзирающие над бессловесными и скотами не встречают в стадах ни в чем противоречия, и потому нередко надзор над ними бывает благоуспешен. А настоятелям над людьми различие нравов и хитрость разума делают настоятельство весьма трудным, и приступающим к оному должно умастить себя как на многотрудный подвиг, чтобы и недостатки всех переносить со всяким терпением, и великодушно научать их тому, что сокрыто от них по неведению.
   Глава 28. Поэтому умывальницу во храме держат на себе волы, а свещник устроен был весь плотно вылитый и выточенный. И как свещник означал, что поставленный просвещать других должен быть во всех частях тверд, не иметь ничего легкого или пустого и что в нем должно быть сглажено все излишнее, что для взирающих не было бы полезно видеть в образце неукоризненного жития, так волы под умывальницею означали, что приступающий к делу подобного рода не должен отказываться от всего, что ни приблизится к нему, но носить и тяготы, и нечистоту низших, пока носить это безопасно. Ибо если будет соделывать чистыми деяния приходящих, то, конечно, необходимо и самому ему стать причастным некоторой нечистоты. Так и умывальница, очищая руки умывающего их, сама принимает в себя нечистоту его. И тому, кто рассуждает о страстях и в других истребляет подобные скверны, невозможно миновать того, чтобы не оскверниться, потому что самое памятование обыкновенно оскверняет мысль говорящего. И хотя не живыми красками напечатлевает образы срамного, однако же надолго сквернит ум, возмущая потоки слова нечистыми именованиями.
    Да и настоятелю должно быть столько сведущим, чтобы ни один из замыслов врага не оставался ему неизвестным, и мог он порученным ему до подробности указать тайные ухищрения в борьбе, и, предсказывая злоумышления противника, без труда провозгласить им победу, и увенчанными извести с подвига. Но редко и нелегко сыскивается такой настоятель.
   Глава 29. Сие самое свидетельствует великий Павел, говоря: Не не разумеваем бо умышлений его (2 Кор. 2, 11). А чудный Иов, недоумевая о подобном сему, говорит: Кто открыет лице облечения его, в согбение же персей его кто внидет? Двери лица его кто отверзет? (Иов. 41, 4–5). И сие значит: не видно лица у него, потому что закрывает лукавство многими одеждами, уловляет обманчивою видимостию, а втайне коварно устрояет гибель. И чтобы не сопричислить и себя к не знающим свойств врага, Иов сказывает признаки его, как ясно знающий все его странности, и говорит: Очи же его видение денницы (Иов. 41, 9); утроба его щиты медяны (Иов. 41, 6). И сие говорит, обличая его злотворность, потому что, преобразуясь в образ денницы, ухищряется привлекать к себе взирающих на него, а щитами, которые внутри его, уготовляет смерть приближающимся. Да и притча дает уразуметь опасность дела, говоря: Разсецаяй дрова беду приимет в них: аще спадет сечиво (Еккл. 10, 9–10). Кто разбирает вещь в слове своем, и в том, что почитается соединенным, расторгает связь, и разделяет, что одно другому было совершенно чуждо, с намерением показать действительно доброе в почитаемом таковым, тот, если не оградит отовсюду слова, беду приемлет в слушающих, как скоро спадает сие ограждение со слова, подавая учащимся повод к соблазну.
   Глава 30. Так один из учеников Елисея, рубя дерева при Иордане, когда секира упала в реку, видя беду, воззвал к учителю: О, господине, и сие заемное (4 Цар. 6, 5). Сему подвергаются те, которые предпринимают учить понаслышке и не в состоянии бывают достичь цели, потому что говорят не по собственному уразумению. Когда в продолжение беседы уличаются, что сказали нечто противоречащее предположенному, тогда признаются в незнании, подвергаясь беде от употребленного слова. Потому и великий Елисей, ввергнув в глубину древо, сделал, что выплыло железо; и тем мысль, которую утратил ученик и которая почиталась сокрытою во глубине, Пророк уяснил и представил взору слушающих. Вот Иордан означает слово покаяния, ибо там совершалось Иоанном Крещение покаяния.
    Но кто слово о покаянии изрек неточно, обнаружением же сокровенной доброты заставил слушателей прийти в небрежение, тот поверг секиру в Иордан. Явно же, что явившееся древо вынесет секиру из глубины и заставит всплыть. Ибо прежде Креста слово о покаянии было сокрыто, потому и намеревавшийся сказать о нем что-либо был обличен, как отважившийся преждевременно, но после Креста оно для всех стало явным, как в свое время показанное древом.
   Глава 31. Говорю же сие, не то внушая, чтобы ни для кого не быть путеуказателем, и не возбраняя кого-либо из юных путеводить к богочестию, но советуя приобрести сперва навык к добродетели, соответственный величию дела, и не поспешно предаваться достижению цели, помышляя только о приятном – об услугах учеников и о доброй славе у внешних, опуская же из виду последующую за сим опасность, и прежде установления мира бранных оружий не переделывать в земледельческие орудия. Когда покорены все страсти, ниоткуда не беспокоят уже враги и оборонительных оружий не нужно употреблять в дело, тогда хорошо возделывать души других. А пока самовластвуют еще страсти, продолжается еще брань с мудрованием плоти, не должно отымать рук от оружия, но непрестанно надлежит иметь их под руками, чтобы злокозненные нашего упокоения не обратили в случай к нападению, не пленили нас без пролития крови.
    Ибо как доблестно подвизавшимся за добродетель и по великому смиренномудрию думающим, что еще не одержана победа, слово Писания подает такой совет: Раскуйте мечы своя на орала и копия своя на серпы (ср.: Ис. 2, 4), внушая им не нападать уже понапрасну на побежденных врагов, но для пользы многих душевные силы от бранного навыка обратить к возделанию тех, которые обилуют еще плодами порочных дел, так тем, которые, не пришедши в такое состояние, по неопытности или по неразумию принялись за дело, превышающее их силы, советует противное, говоря: Разсецыте рала ваша на мечи и серпы вашя на копия (Иоил. 3, 10).
   Глава 32. Ибо что нам пользы в земледелии, когда страна объята войною, которая препятствует воспользоваться произведениями земледелия, и оно доставит обилие скорее неприятелям, нежели трудившимся? Посему-то, может быть, и израильтянам, боровшимся еще в пустыне с разными народами, не дозволяет Бог иметь попечение о земледелии, чтобы не воспрепятствовало сие воинским упражнениям, а после покорения неприятелей советует заняться оным, говоря: Егда же внидете в землю обетования, насадите в ней всяко древо (Лев. 19, 23) плодовитое, но прежде, нежели внидете, не насаждайте". Ибо в первом повелении подразумевалось и последнее; и сие справедливо, ибо насаждаемое прежде совершенства не бывает прочно, особливо когда желающие насаждать носятся еще непостоянным нравом. А порядок и последовательность, если в ином чем, то и в делах богочестия, имеют место и должны быть вводимы в постановления с самого начала. Ибо утратившие из виду то, что составляет начатки, и уловленные обольстительным после по необходимости убеждаются сообразоваться с последовательностью порядка. И как Иаков, увлекшись красотою Рахили, презирал немощь очей Лииных, однако же не бежал от труда по приобретении таковой добродетели, но исполни седмины сея (Быт. 29, 28), так и желающему законно устроиться в образе жизни должно не от конца возводиться к началу, но от начала с успехом простираться к совершенству.
   Глава 33. Ибо таким образом и сам достигнет желаемого, и подчиненных неукоризненно приведет к концу добродетели. Но многие, не приложив никакого труда, не совершив ни малого, ни большего дела богочестия, без рассуждения гонятся за именем, выказывая страшное омрачение ума, не признавая в этом опасности, и не только не отказываются, когда другие призывают их к делу, но, обходя закоулки, насильно влекут встречающихся, обещая всякую услугу, как составляющие договоры с наемниками о пище и одежде.
    А при такой любви к делу, когда хотят с толпою показываться на распутиях, покоиться, опираясь на руки сопроводников, и вполне выдержать лицо учителя, – как принявшие на себя такое лицедейство, чтобы не оставили их оказывающие им эту услугу, необходимо им и в удовольствие служащих сделать многое, и дать свободу их пожеланиям, подобно вознице, опустившему бразды и дозволившему коням бежать свободно, нестись по стремнинам и пропастям и ударяться обо все, что под ногами, потому что некому остановить и удержать беспорядочных стремлений.
   Глава 34. Но таковые да слышат, как блаженный Иезекииль оплакивает сожалеющего о доставляющих пищу наслаждению других и уступчивостию желаниям каждого сокровиществующих себе горе, ибо говорят: Горе сшивающым возглавийцы под всякий лакоть руки и сотворяющым покрывала над всякую главу всякаго возраста, еже развратити душы: горсти ради ячмене и ради укруха хлеба (Иез. 13, 18–19). Так и они, из подаяний собирая себе потребное для тела и довольствуясь как бы из лоскутьев собранными припасами, обязанных молиться или пророчествовать с открытою головою пристыжают покрывалами, мужественное состояние возложением покрывал обращая в женственное и губя души, которым не должно умирать. Им наипаче, покорившись Истинному Учителю Христу, надлежало из всех сил отказываться от попечения о других. Ибо ученикам Своим говорит Он: Вы же не нарицайтеся учителие (Мф. 23, 8). Если и Петру, и Иоанну, и всему лику Апостолов советует оставаться вдали от такого дела и почитать себя малыми для сего достоинства, то после сего кто же вообразит о себе, что он выше Апостолов, и себе присудит достоинство, которое возбранено было им? Или, может быть, Сказавший: Не нарицайтеся учителие – возбраняет не быть, а называться только учителями?
   Глава 35. Если же кто непроизвольно, потому что принял одного или двоих, принужден бывает начальствовать и над многими, то прежде всего пусть тщательно испытает себя, делом ли, паче нежели словом, способен он научить тому, что делать, представив жизнь свою в образец добродетели учащимся, так что списывающие с сего образца не умалят красоту добродетели безобразием погрешности против подлинника. Потом пусть знает, что о подчиненных не меньше он должен беспокоиться, чем и о себе, потому что как за себя, так и за них даст отчет, как скоро принял на себя спасение их. И для святых особым попечением было – учеников своих оставить не меньшими себя в добродетели и из прежнего состояния привести в состояние лучшее.
    Так апостол Павел Онисима из бежавшего раба соделал мучеником; Илия из землепашца приуготовил пророка Елисея; Моисей Иисуса паче всех украсил совершенствами; Илий достиг, что Самуил оказался даже выше его. Ибо если и старательность самих учеников содействовала им к приобретению добродетели, то главною виною их преуспеяния послужило то, что они встретили учителей, которые так прекрасно возмогли затлевшую искру усердия возжечь в большей силе, и она соделала их светоносными, отчего стали они устами Божиими, послужили людям сообщением им воли Божией, потому что слышали Сказавшего: Аще изведеши честное от недостойнаго, яко уста Моя будеши (Иер. 15, 19).
   Глава 36. А к чему способен учитель, внушает Бог Иезекиилю, научая, какими и из каких должен он уготовлять учеников, ибо говорит: Сыне человечь, возми себе плинфу и положи ю пред лицем твоим, и да напишеши на ней град Иерусалим (Иез. 4, 1), означая сим, что учитель делает ученика из брения святым храмом. Прекрасно сказано и сие: Положи ю пред лицем твоим. Ибо усовершение в ученике произойдет скорее, если будет он всегда в виду у учителя: частые напоминания о прекрасных образцах начертывают сходные подобия в душах не очень жестоких и упорных. Гиезий и Иуда оттого впали, один в хищение, а другой в предательство, что удалялись от очей учителя, а если бы каждый из них пребывал при уцеломудрившем его, то не согрешили бы они.
    А что учителю угрожает опасность от нерадения учеников, сие изобразил Бог в следующих за тем словах, сказав: И положиши сковраду железну между тобою и между градом, и будет стеною между тобою и между ним (Иез. 4, 3). Кто не хочет сам разделять наказания с предающимся нерадению, после того как сделал его из плинфы городом, тот должен напоминать ему о наказаниях, забываемых возвращающимися вспять из такового состояния, чтобы наказания сии, став стеною, отделяли невинного от виновного. Сие-то повелевая, Бог Иезекиилю говорит: Сыне человечь, во стража дах тя дому Израилеву и, если увидишь меч грядущь, и не засвидетельствуешь им, и возмет от них чью-либо душу, от руки твоея взыщу (Иез. 33, 7, 3, 6, 8).
   Глава 37. Такую стену полагает для себя Моисей, говоря израильтянам: "Внемли себе, да не взыщеши последовати им, по потреблении их (Втор. 12, 30) от тебя". Бывает же сие с теми, которые не обращают тщательного внимания на свое сердце: по отсечении страстей, как некие отпрыски начинают возникать в них образы давних представлений, и если даст им кто свободу часто западать во владычественный ум и не возбранит входа, то снова откроет в себе приют страстям, после победы делая жизнь опять небезопасною от борений. Ибо страстям, когда они даже укрощены и, подобно волам, приобучены есть сено, свойственно, по нерадению укротителя, снова делаться дикими и приходить в зверскую свирепость. Посему-то, чтобы не произошло сего, сказано: "Да не взыщеши последовати им, по потреблении их (Втор. 12, 30) от тебя", чтобы душа, при взыскании восприяв навык услаждаться такими представлениями, не возвратилась к прежней порочной жизни. Великий Иаков, зная, что бывает это и что подобные вещи, если часто их видеть и часто о них думать, всего более вредят сердцу, самые ясные и открытые образы срамных представлений – богов чуждых – запечатав, сокрывает в Сикимех (Быт. 35, 4), потому что сей труд в борьбе со страстями сокрывает и губит их не на краткое какое-либо время, но даже до днешняго дне (Быт. 35, 4), то есть на все время, ибо слово днесь спротяженно всему веку, означая всегда настоящее время.
    А слово Сикимы толкуется: возложение на плечи, что означает труд в борьбе со страстями. Посему Иаков и Иосифу, боровшемуся со страстями, за труд в этой борьбе дает преимущественное достояние – Сикимы.
   Глава 38. Ибо и сам Иаков, говоря, что взял Сикимы мечем и луком (Быт. 48, 22), показывает, что борьбою и трудом возобладал над страстями, скрыв их в земле сикимской. По видимому же, противное нечто представляется в том, чтобы скрыть богов в Сикиме, и в том, чтобы положить идола в сокровении, ибо первое – скрыть в Сикимех – похвально, а последнее – положить идола в сокровении – укоризненно. Так с клятвою постановил сие Закон, сказав: Проклят, иже положит идола в сокровении (Втор. 27, 15), потому что не одно и то же навсегда скрыть в земле и положить в сокровении: сокрытое в земле и не являющееся уже чувству со временем изглаживается и из памяти, а положенное в сокровении, хотя утаивается, может быть, от посторонних, но, часто видимое самим положившим, обновляет воспоминание, втайне носящее в себе кумир.
    Ибо всякий срамной помысел, образуемый в мысли, есть сокровенное изваяние. Так, постыдное дело – таковые мысленные представления обнародовать, опасно и полагать изваяние в сокровении, еще же опаснее идти вслед и отыскивать уничтожившиеся уже образы, тогда как сердце удобно склоняется снова к изринутой страсти и на сторону идолов до земли перетягивает чашу весов. Ибо таково свойство добродетели: она весьма чувствительна и, если вознерадим, очень удобно перетягивается на противную сторону.
   Глава 39. Сие-то изображает, кажется, Писание под образом, когда говорит: Земля, на нюже вы входите предвижна есть в предвижении людий языческих (1 Езд. 9, 11). Ибо, как скоро имеющий навык к добродетели подвигся к противному, вместе с сим подвиглась и добродетель, потому что земля предвижна есть. А потому надобно вначале не давать доступа к сердцу представлениям, обыкновенно повреждающим помысел, и не позволять ему удаляться в Египет, потому что оттуда насильно отводится к ассириянам. Если сердце ввергается в омрачение нечистых помыслов (ибо так толкуется Египет), то уже насильно и поневоле увлекается к страстному деланию. Посему и Законоположник, заграждая вход сластолюбию и выражая сие в образе, повелел блюсти главу змия, потому что и он блюдет пяту (см.: Быт. 3, 15). У него целью такое действование, за которое если не возьмется, то нелегко ему будет влить яд при угрызении, а нам предлежит попечение сокрушать самое нападение сластолюбия, потому что, по сокрушении оного, действование змия слабо.
    Может быть, и Самсон не пожег бы нивы иноплеменников, если бы, отвратив головы у лисиц, не связал их хвостами. Ибо, по предварительным действиям в состоянии быв угадать козни ухищренных помыслов, невзирая на начала (потому что помыслы ухищряются сделать их видимо досточестными, чтобы достигнуть конца) по взаимном сличении крайностей мог он обличить несообразность помыслов, связав хвост с хвостом и между ними поставив свечою обличение.
   Глава 40. И чтобы утверждаемое сделать более ясным, раскрою сказанное в приложении к двум помыслам, ибо будет это истинным удостоверением и в рассуждении прочих помыслов. Нередко от тщеславия происходит помысел блуда и, хотя досточтимыми показывает преддверия путей, ведущих в ад, однако же скрывает те гибельные способы, которыми неразумно последующих ему вводит в таибницы ада. Ибо выставляет на вид иногда священство, а иногда совершенную монашескую жизнь, представляет, что многие приходят ради пользы, доводит до мечтания о прославлении за слово и дело и, когда, достаточно упитав его такими мыслями, отведет от естественной трезвенности, тогда, живо изобразив ему встречу с женщиною, конечно, честною, влечет к совершению срамного дела, свободу совести низведя до крайнего стыда. Посему намеревающийся связать хвосты пусть возьмет концы двух помыслов: конец тщеславия – честь и конец блуда – бесчестие – и, когда ясно увидит, что они противоположны, тогда пусть думает, что поступил, как Самсон. И еще помысел чревоугодия концом имеет помысел блуда, а помысел блуда концом имеет помысел печали, потому что печаль и уныние немедленно следуют в побежденном таковыми помыслами, по отрезвлении его.
    Поэтому подвизающийся пусть размышляет не о наслаждении снедями и не о приятности удовольствия, но о конце того и другого и, когда найдет, что за обоими помыслами следует печаль, тогда да знает, что связал он хвост с хвостом и нивы филистимлян уничтожил обличением.
   Глава 41. Посему если брань со страстями имеет нужду в таком сведении и в такой опытности, то восприемлющие на себя предстоятельство над другими да знают, сколько потребно им ведения, чтобы и подчиненным благоразумно указать путь к почести вышняго звания (Флп. 3, 14), с ясностью научить всему, что нужно в борьбе, и самому не представлять только образ победы, ударяя руками по воздуху, но вести действительную борьбу с сопротивником, наносить ему смертельные удары и не понапрасну разводить в воздухе руками, но сокрушать самого противоборца. Ибо борьба сия гораздо труднее борьбы телесной: там сгибаются у борцов тела, которые без труда можно выпрямить, а здесь падают души, которые, если однажды ниспровергнуты, едва уже могут быть восставлены.
    Если же кто, борясь еще со страстною жизнью и будучи обагрен кровью, предпримет из разумных душ созидать Божий храм, то он, без сомнения, услышит: Не ты созиждеши Мне (2 Цар. 7, 5) храм, яко муж кровей ты (2 Цар. 16, 8); чтобы построить храм Богу, нужно мирное состояние. И Моисей, который приемлет скинию и ставит ее вне стана, дает сим видеть, что учителю должно быть как можно далее от бранного шума и, решившись вести жизнь мирную и невоинственную, поселиться вдали от обагренного кровью воинства. Когда найдутся такие учители, им нужны ученики столько отрекшиеся от самих себя и своей воли, что ничем не отличают себя от неодушевленного тела или от вещества, данного в руки художнику, чтобы как душа в теле производит, что хочет, и тело нимало ей не противодействует и как художник показывает на веществе искусство свое и вещество не препятствует намерению его, так учитель в учениках производил познания добродетели и они были ему послушны и ни в чем не прекословили.
   Глава 42. Пожелать с пытливостию изведывать распоряжения учителя и оценивать его приказания значит препятствовать собственному своему преуспеянию. Ибо, конечно, не то в действительности основательно, что кажется основательным и вероятным неопытному. О касающемся до искусства иначе судит художник и иначе не знающий искусства. Одному правилом служит его сведение, а другому – вероятность: вероятное же редко попадает на истину, а чаще уклоняется от правильности, вводясь в обольщение сродностию. По видимому что кажется неразумнее сего, если кормчий, когда корабль несется косвенно к плаванию, называемому у мореходцев прямым, велит, оставив край корабля, поднятый над водою, садиться на край, погруженный в воду, между тем как ветер сильнее давит и погружает тот край, который велел он обременить! И хотя вероятность советует обременить край, поднятый вверх, и не переходить на край, которому угрожает опасность, однако же пловцы слушаются более кормчего, нежели своих примышлений. Необходимость убеждает их поработиться искусству того, кому поручено их спасение, хотя видимое не удостоверяет их в том, что происходит на деле.
    Посему вверившие другим собственное свое спасение, оставив вероятное, да уступят искусству сведущего, его сведение признав достовернейшим своих рассуждений. И во-первых, отрекшись от себя, ничего, даже и самой малости, да не оставляют вне, убоявшись примера Анании, который, думая утаить от людей собственность, свыше приял осуждение за татьбу.
   Глава 43. Но да предадут как самих себя, так и все свое, вполне зная, что оставленное, непрестанно привлекая к себе мысль, сильно будет отвлекать от лучшего, а напоследок и вовсе отторгнет от братства. Посему-то Дух Святый написал жития святых, чтобы каждый из проходящих какой-либо образ жития возводился к истине подобными примерами. Посему для чего Елисей, подчинившись учителю, отрекся от мира? Сказано: Оряше волами двеманадесятьма супругома волов пред ним, и закла волы, и испече я в сосудех воловных (3 Цар. 19, 19, 21), а сие дает разуметь горячность усердия; не сказал: "Продам супруги волов и распоряжусь как должно", не стал рассуждать, что проданные волы принесут больше пользы, но, всецело предавшись пожеланию, влекущему его к сопребыванию с учителем, пренебрег видимое и постарался паче освободиться от сего, потому что отвлекало оно от правого преднамерения; знал же он, что замедление часто бывает причиною перемены в намерении.
    Посему и Господь, предлагая богатому совершенство жития по Богу, повелел ли бы продать имение и отдать нищим, а себе ничего не оставлять, если бы не знал, что оставляемое, равно как и все имение, делается причиною развлечения? Думаю же, что и Моисей, когда намеревающимся очиститься в великой молитве повелевает обрить все тело (см.: Лев. 14, 9), предписывает сим совершенное отречение от имущества. А во-вторых, так да забудут сродство и свойство, чтобы вовсе никогда не утруждать себя и напоминанием о них.
   Глава 44. Если ковчег сделал, что коровы, впряженные в колесницу его, забыли свое естество и, когда тельцы их заперты были дома и коров никто не понуждал, безошибочно совершили путь, не уклонившись на десно, ниже на шуе (1 Цар. 6, 12), даже обращением выи не показав привязанности к детям и мычанием не выразив болезнования о разлуке с рожденными, но, и обремененные тяжестию ковчега, и влекомые назад полновластною силою естества, идя как бы по правилу, никуда не совратились с прямого пути, благоговением к возложенному на них ковчегу препобедив естественную сострадательность, то почему же не делать того же самого намеревающимся подъять мысленный ковчег? И должно сделать даже большее, чтобы в делах необходимых над природою разумною не оказалось превосходства в естестве бессловесных, когда разумный не делает по рассудку того, что бессловесные делают по необходимости.
    А может быть, и Иосиф заблудился в пустыне потому, что в сродстве имен искал предела совершенства. Почему человек, с желанием дознать истину спросивший у него о причине скитания, когда узнал, что причиною – пристрастие к своим (Иосиф, если бы не имел ошибочного суждения об искусстве, спросил бы не о том, где братья пасут, но где кормят стада), говорит ему: Отидоша отсюду: слышах бо их глаголющих: пойдем в Дофаим (Быт. 37, 17) (а «Дофаим» толкуется: достаточное оставление), научая сим, что заблуждается привязанный еще к телесному и что невозможно иначе достигнуть совершенства, как достаточно оставив пристрастие к плотскому сродству.
   Глава 45. Ибо если кто оставит Харан, что означает чувства (ибо «Харан» толкуется: пещеры), и выйдет из юдоли Хеврон, то есть низких дел, и из пустыни, по которой скитается ищущий совершенства, но не переселится в достаточное оставление, то не будет ему никакой пользы от долговременного бедствования, как уклонившемуся от совершенства по привязанности к сродству. Да и Господь, исправляя мысль Богородицы Марии, искавшей Его между сродниками (см.: Лк. 2, 49), и признавая недостойным Себя, кто любит отца или матерь паче Его, выразительно внушает сим оставление родственных уз. По преуспеянии же в этом недавно еще освободившимся от мятежей советовать должно пребывать в безмолвии, и частыми выходами не растравлять ран, наносимых сердцу посредством чувств, и к старым кумирам грехов не привносить новых изображений, но отклонять нападение новых представлений, употреблять же все старание об изглаживании старых.
    Трудно безмолвие для отрекшихся недавно от мира, ибо тогда память, воспользовавшись временем, приводит в движение всю хранящуюся в ней нечистоту, не имев досуга делать это прежде по множеству неистощимых дел. Но после трудности доставляет безмолвие и пользу, освобождая со временем ум от смущения скверными помыслами. Ибо если предлежит кому омывать и очищать душу от всего оскверняющего, то обязаны они удаляться от всех дел, от которых умножается нечистота, давать рассудку большую тишину, устраняться от раздражающего, избегать сожительства со сродниками, возлюбив уединение – сию матерь любомудрия.
   Глава 46. Но легко им снова впасть в сети, от которых почитали себя освободившимися, когда небоязненно стараются быть в сообществе с толпами людей всякого рода. Ибо перешедшему на сторону добродетели нет пользы увеселяться теми же делами, от которых, сам осудив их, бежал. Привычка – сильный поток, почему должно бояться, чтобы в достигнутом с великим тщанием безмолвии не возобновить опять гнусных предначинаний и не привести на память забытых худых дел. Ибо ум едва только уклонившихся от порока подобен телу, начавшему восстановляться в силах после долговременного недуга, для которого, как неукрепившегося еще совершенно, и маловажный предлог бывает причиною возвращения болезни. И в этих людях колеблются, слабеют разумные силы, почему должно бояться, чтобы не возвратилась страсть, обыкновенно раздражаемая, когда кружимся в народной толпе. Посему-то и Моисей не хотевшим что-либо потерпеть от погубляющего повелел пребывать внутри затворенных дверей, сказав: "Да не изыдете кийждо из дверий дому своего (Исх. 12, 22), да не коснется вас погубляющий". То же, кажется, повелевает и Иеремия, когда говорит: Не исходите на нивы и на пути не ходите, понеже меч вражий обитает окрест (Иер. 6, 25).
    Мужественным подвижникам свойственно и смело вступать в брань с неприятелями, и невредимо избегать их злоумышления. А если кто не в состоянии еще бороться, то безукоризненно пусть останется дома, в безмолвии находя себе безбедную безопасность. Таков был Иисус Навин, о котором написано: Слуга же Иисус, юноша не исхождаше из скинии (Исх. 33, 11). Ибо, наученный сказанием об Авеле, знал, что выходящие в поле по давнему соперничеству убиваются телесными братьями и друзьями по плоти.
   Глава 47. Но не меньше сего и из сказания о Дине в точности можно дознать, что подлинно девическому и женоподобному разуму свойственно приниматься за то, что выше нашего состояния, и обольщаться мыслию, что и для сего достанет моих сил. Если бы Дина не предалась поспешно обозрению того, что у туземцев, конечно предположив, что имеет достаточные к тому силы, и нимало не увлеклась приятностью видимого там, то не растлила бы безвременно душевной рассудительности, уловленной представлением чувств прежде, нежели законно вступила в собеседование с мужеским разумом. Бог, зная, что страсть сия (разумею самомнение) водворилась у людей, и желая с корнем исторгнуть оную из нашего навыка, говорит законодателю Моисею: Благоговейны сотворите сыны Израилевы (Лев. 15, 31), ибо знал, что чуждо благоговению – поспешно приступать к подвигам не по силам. Поэтому не усовершившись не должно вмешиваться в общественные мятежи, но бежать от них как можно далее, поставив мысль вдали от раздающегося шума.
    Ибо немного пользы устранившимся от житейских дел оглашаться молвою о них и, оставившим город, подобно Лоту, сидеть при вратах действований, исполняясь тамошнего смятения. Но, по примеру великого Моисея, должно удалиться вне, чтобы не стало не только дел, но и гласа о них, как говорит он: Егда изыду из града, простру руце мои на небо, и громи престанут (Исх. 9, 29).
   Глава 48. Ибо тогда бывает истинная тишина, когда не только действия, но и памятования о них, утихнув, дают душе время прийти в состояние увидеть впечатленные образы, вступить в борьбу с каждым из них и исторгнуть его из сердца. Когда же образы привходят одни за другими, тогда невозможно изгладить прежних отпечатков, потому что рассудок занят новыми образами и труд отсечь с ними страсти по необходимости делается тягостнейшим оттого, что, постепенно возрастая, приобретают они силу и, подобно рекам, при непрестанном течении вновь вливающимися представлениями помрачают душевное зрение.
    Как желающие ложе реки увидеть сухим (может быть, ради чего-либо лежащего там и достойного исследования) никакой не получат пользы, исчерпывая воду на том самом месте, на котором, по их мнению, лежит искомое ими, потому что опустевшее место тотчас вновь наполняется притекающею водою (а когда преградят течение вверху, без труда откроется дно, так как оставшаяся вода стечет сама собою и сухою оставит им землю для желаемого исследования), так удобно бывает истощить деятельные образы страстей, когда чувства ничего уже не доставляют извне; когда же, подобно потоку, дают они новые и новые ощущения, тогда не только трудно, но и невозможно совершенно очистить ум от такого прилива. Ибо страсти хотя и не беспокоят, не находя случая к возбуждению в частых свиданиях с людьми, однако же, неприметно возвращаясь, более и более укрепляются, со временем приобретая новые силы.
   Глава 49. Как часто попираемая земля, ежели и есть на ней терния, не производит их вновь, потому что попирание ногами препятствует росту (но эти терния, в недрах ее распростирая глубокие, сильные и весьма сочные корни, как скоро дозволит время взойти, дают ростки), так страсти, которым частые свидания с людьми препятствуют выказываться наружу, воспользовавшись безмолвием, делаются более сильными и нападают с великою лютостию, тяжкою и опасною делая брань для тех, которые вначале не радели о борьбе с ними. Посему-то и Пророк повелевает: Потребите семя от Вавилона (Иер. 50, 16), советуя истреблять образы, пока они еще во влагалищах чувств, чтобы, пав на землю сердца, не дали ростков и, напоенные обильными и бесполезными дождями последовательного ими занятия, не принесли стократных плодов порока. А другой Пророк и ублажает тех, которые не дожидаются зрелости страстей, но истребляют при самых сосцах, говоря: Блажен, иже имет и разбиет младенцы твоя о камень (Пс. 136, 9). А может быть, и великий Иов, любомудрствуя сам с собою, дает разуметь кого-либо подобного, говоря, что в воде растут рогоз и ситник, а лишившись напоения, всякое былие изсыхает (ср.: Иов. 8, 11–12). И сказанное: Мраволев погибе, занеже не имеяше брашна (Иов. 4, 11), кажется, означает нечто подобное.
    Ибо великий Иов, желая показать злокозненность страсти, изобрел для нее сложное наименование, составив из имен самого отважного льва и ничтожнейшего всех тварей муравья, потому что нападения страстей начинаются маловажными представлениями, неприметно вкрадываясь наподобие муравьев, а последствия делаются весьма важными для подвергшегося сим нападениям и не меньше опасны, как и нападение льва. Почему подвижнику надлежит тогда бороться со страстями, когда приступают они, как муравей, приманкою предлагая свою ничтожность. Ибо, если успеют достигнуть крепости льва, делаются непреоборимыми и сильно угнетают, если не давать им пищи; пищею же их, как говорено уже было неоднократно, служат посредством чувств входящие образы страстей, потому что образы сии питают страсти, каждый кумир преемственно водружая в душу.
   Глава 50. Поэтому и в храме Законодатель устроил окна решетчатая (Иез. 41, 16), означая сим, что вознамерившимся сохранить сердце свое чистым, как храм (подобно тому как там решетчатыми окнами сделано, что не могло входить ничто нечистое), должно оградить чувства забралами помыслов – страхом будущего Суда, забралами, которые бы преграждали вход вновь рождающимся и вторгающимся нечистым образам. И посему-то, может быть, разболеся Охозия, так как паде из окна решетчатого (ср.: 4 Цар. 1, 2), ибо, во время искушений предавшись удовольствиям, оставить без внимания учение о воздаянии значит упасть из окна решетчатого. Что же тяжелее этого недуга?
    Ибо болезнь телесная есть противоестественное состояние, когда равновесие стихий преобладанием одной выведено из естественного состояния. Болезнь же душевная есть уклонение от правого помысла, когда душа препобеждена болезнетворными страстями. Таковою решетчатою преградою зрение способного слышать оградил Соломон, говоря: Очи твои егда узрят чуждую, уста твоя тогда возглаголют стропотная (Притч. 23, 33), называя стропотным, что после греха встретит душу во время воздаяния. Размышление о сем и приведение себя в надлежащее состояние отклоняет всякое опасное зрение очей. Соломон сказал и о том состоянии помысла, какое должно быть в это время: Возляжеши яко в сердцы моря и якоже кормчий во мнозе волнении (Притч. 23, 34).
   Глава 51. Ибо если кто во время борьбы с раздражающим его зрением в состоянии будет угрожающими наказаниями привести себя в такое противоборство, в каком бывает человек, обуреваемый в море, то он без труда одолеет поборающих его, не чувствуя наносимых ударов, так что скажет: Биша мя, и не поболех, и поругашася ми, аз же не разумех (Притч. 23, 35), то есть: "Они били меня, думая надругаться, а я не чувствовал ударов, потому что стрелы младенец быша язвы их (Пс. 63, 8), не обратил внимания и на обольщение их, не показав и вида, что замечаю присутствие их". Так и Давид, презирая таковых сопротивников, сказал: Уклоняющагося от мене лукаваго не познах (Пс. 100, 4), то есть не чувствовал, когда пришли и когда удалились.
    А кто не знает даже и того самого, что у чувств есть великое общение с чувственным и что от сего общения легко впадаем в обольщение, тот, не подозревая, какой бывает вред от чувств, и неосторожно увлекаясь ими, как и во время обольщения узнает злокозненность, не научившись наперед различать сего? А что у чувств бывает борьба с чувственным и чувственное налагает дани на побежденные чувства, сие явствует из войны ассириян с содомлянами. Писание исторически излагает сие предприятие четырех царей ассирийского народа против пяти царей содомских, описывая сначала совещание, союз и мирные жертвы при море Соленом, потом рабство пяти царей в продолжение двенадцати лет, после сего отпадение их в тринадцатый год, а в четырнадцатый войну, в которой четыре царя нападают на пятерых царей и берут их в плен (см.: Быт. 14, 1–11).
   Глава 52. И сказание оканчивается этим, а мы из сего сказания научаемся тому, что касается нас самих, и познаем борьбу чувств с чувственным, ибо каждый из нас до двенадцати лет от рождения, не имея еще чистого рассудка, бессознательно подвергается рабству (и чувства выполняют приказания вещей чувственных, как их владык: зрение – вещей видимых, слух – звуков, вкус – соков, обоняние – запахов, осязание – всех чувственных вещей, какими в движение приводится чувство сие) и человек по младенчеству не в состоянии бывает различать и разрешать своих ощущений. А как скоро рассудок станет приходить в зрелость и начнет чувствовать вред, немедленно замышляет отступничество и бегство из такого рабства. И если человек, укрепившись рассудком, утвердится в этом решении, то навсегда останется свободным, спасшись бегством от жестоких владык. Если же решимость его в сем предприятии слаба, то человек чувства свои, побежденные владычеством чувственного, снова предает в плен, и остаются уже они в мучительном рабстве без всякой благой надежды.
    Посему-то пять царей, по сказанию, побежденные четырьмя царями, бегут к кладязем смоляным (ср.: Быт. 14, 10), научая тем нас, что побежденные чувственным, как бы в пропасти или кладези, в каждое чувство низвергают все чувственное, а именно что ощутимо для каждого из них, не помышляя уже более ни о чем видимом, потому что погрузились пожеланием в земное и наслаждение здешним возлюбили паче наслаждения мысленным.
   Глава 53. Так и раб, возлюбивший господина своего, жену и детей, по сродству с телесным отрекаясь от истинной свободы, делается вечным рабом, провертев ухо шилом (см.: Исх. 21, 5–6), чтобы не восприять когда-либо слова о свободе, услышав естественным отверстием слуха, но, возлюбив настоящее, навсегда пребывать рабом. Посему-то и руку жены, взявшей за ятра, когда бьются между собою два мужа, Закон повелел отсечь (см.: Втор. 25, 11–12), потому что во время борьбы помыслов о выборе мирских и Небесных благ, оставив сей выбор, взялась она за служащее к рождению и растлению (Законодатель родотворными членами означил дело рождения). Посему отрекаться от мирских дел нет пользы для тех, которые не остаются при своей решимости, но снова увлекаются и уступают помыслу, а потому часто возвращаются к оставленному и объявляют тем о пристрастии своем к этому, как и жена Лотова, оглянувшись назад, доныне стала примером для непокорных, превратившись в соляной столп (см.: Быт. 19, 26). Такова и привычка, изображением которой была жена Лотова и которая вознамерившихся удалиться невозвратно возвращает к себе.
    Что же говорит и Закон, который повелевает вошедшему в храм, по совершении молитвы, не возвращаться теми же вратами, которыми вошел, но выходить в противоположные врата, совершая путь по прямому направлению и не обращаясь назад (см.: Иез. 46, 9)? Не то ли, что усилия в прямом шествии к добродетели не надобно расслаблять сомнениями? Ибо частые склонения к тому, от чего мы удалились, без сомнения, повлекут вспять от навыка, и, ослабляя стремление вперед, всецело привлекут к себе, и заставят возвратиться к прежним худым делам.
   Глава 54. Ибо привычка сильна на то, чтобы удержать при себе и не позволить снова возвратиться к прежнему навыку добродетели, потому что от привычки происходит навык, а навык обращается в природу; превратить же и изменить природу трудно. Если и поколебать ее несколько насилием, то скоро возвращается сама в себя, но, исторгнутая из своих пределов, не достигает совершенства, если великий труд не даст ей возможности снова возвратиться назад тем же путем, чтобы от приобретенной привычки опять перейти к оставленному навыку. Посмотри на душу, следующую своим привычкам, как она восседает на идолах, пригвоздив себя к не имеющим образа веществам, и отрекается [1] от восхождения к учению, которое готово руководить ее к высшему, и говорит: Не могу востати пред тобою, яко обычная женская ми суть (Быт. 31, 35).
    И душа, с давнего времени упокоевающаяся делами житейскими, восседает на идолах, которые сами по себе не имеют образа, но приемлют образ от человеческого искусства. Ибо богатство, слава и прочее житейское – не что-либо, не имеющее образа, но не имеют они в себе ничего определенного и членораздельного, привлекательным подобием подделываются под истину, ежеминутно превращаясь из одного вида в другой, образ же даем им мы сами, когда о том, что не пригодно ни к чему полезному, человеческим помыслом составляем полезное представление.
   Глава 55. Ибо, когда удовлетворение необходимым потребностям тела простираем до огромных издержек, приправляя пищу тысячами сладостей, богато испещряя одежду до роскоши и пышности, а потом, обвиняемые в той суетности, что по-пустому и напрасно величались роскошными издержками на такую потребность, которой можно удовлетворить малым, придумываем оправдание, что поступаем как должно, тогда что иное делаем, как не усиливаемся придать образ не имеющим образа веществам? Справедливо же такую душу назвали мы и восседающею на них, ибо душа, утвердившая в себе таковые суждения о сказанном, пригвождается к здешнему, служа уже идолам, а не истине и не имея сил возвратиться к ней, но привычками, как месячною нечистотою, оскверняя природу всего здешнего. Под словом же седе (Быт. 31, 34) Писание разумеет здесь леность к деланию доброго и сластолюбие, – леность, когда говорит: Седящыя во тме и сени смертней, окованныя нищетою и железом (Пс.106, 10), потому что тьма и оковы служат препятствием к деланию, – сластолюбие же, когда говорит об обратившихся сердцем во Египет и рассуждающих друг с другом: "Вспомнили мы, егда седяхом над котлы мясными и ядохом мясо до сытости (Исх. 16, 3)". Ибо подлинно сидят над котлами те, которые изнеженною и непрекращающеюся горячностью разжигают в себе пожелания. Матерь же сластолюбия – чревоугодие, ибо оно порождает сластолюбие, а может быть, и многие другие страсти; от него, как от корня – отпрыски, возникают прочие страсти и, в скором времени став деревами, на породившей вырастают в достигающие до небес пороки, потому что сребролюбие, гнев, печаль суть порождения и отростки чревоугодия.
    Чревоугоднику прежде всего нужны деньги на удовлетворение пламенеющего всегда вожделения, хотя оно никогда не удовлетворяется, а на препятствующих приобретению денег необходимо возбуждаться гневу; по необходимости также следует печаль, когда гнев по бессилию не перешел в дело. Ибо и ходящий на персех и чреве (ср.: Быт. 3, 14), когда есть у него вещества, производящие удовольствие, ходит на чреве, а когда недостает сего, пресмыкается на персях, где кроется гнев, потому что сластолюбцы, лишаясь удовольствий, гневаются и огорчаются.
   Глава 56. Посему великий Моисей на перси иерею возлагает слово, знаменательно сим означая, что стремления страсти гнева должно обуздывать помыслом, потому что слово судное есть разумная сила. И иерей сдерживает страсти разумом, потому что несовершен; совершенный же Моисей всецело отлучает от себя все гневное, потому что не слово носит, но отлучает самую грудь, ибо сказано: Взем Моисей грудь, отлучи ю возложение пред Господем (Лев. 8, 29). Иные же как не отсекают всецело гнева, так и разумом не сдерживают страсти, но препобеждают ее трудом; и это суть те, которые отъемлют грудь вместе с рамом (ср.: Лев. 9, 21), потому что «рамо» (плечо) есть знак труда и делания.
    А подобным образом и сие: Ходить на чреве (ср.: Быт. 3, 14) – по самой истине означает удовольствие, потому что чрево есть ближайшая причина удовольствий. Когда оно наполнено, тогда сильны пожелания и других удовольствий, а когда оно в оскудении, пожелания сии остаются более покойными и невозбужденными. И здесь есть разность между преуспевающим и совершенным, ибо Моисей, совершенно отринувший наслаждение снедями, и утробу и ноги измы водою (Лев. 8, 20), под утробою давая разуметь удовольствие, а под ногами восхождения и преуспеяния. Преуспевающий же измывает то, что в утробе, а не целую утробу. Великая также разность в словах измы и исперут (Чис. 8, 7), ибо первое добровольно, а последнее делается по приказанию.
   Глава 57. Как совершенному должно с самопроизвольным усердием возбуждаться к добродетельным поступкам, так преуспевающему надлежит покоряться наставлению настоятеля и с крайнею заботливостью всю грудь отлучать, а утробу не отлучать, а измывать. Ибо мудрый в силах всецело отринуть и искоренить гнев, но не может отсечь утробы, потому что природа принуждает и самого воздержного употреблять необходимые снеди. Когда же душа не водится правым и твердым законом, но растлена прелюбодейными удовольствиями, тогда сожигается за сие утроба, так как вожделение остается ненасыщенным, хотя и переполнены телесные приемники, последует же расторжение утробы, по причине опадения лона (см.: Чис. 5, 22), ибо бессильным делается сердце к рождению доброго.
    С воспламенением утробы от многоценности снедей расслабевают и духовные силы, ибо их слово Закона подразумевало под словом лоно. Посему сластолюбец ходит на чреве, излившись весь в усладительных удовольствиях. А начинающий добродетельную жизнь отъемлет тук от утробы, отказываясь от снедей, утучняющих тело. И преуспевающий измывает то, что в утробе, а совершенный измывает всю утробу, совершенно отвергая излишнее для необходимой потребности.
   Глава 58. Весьма же кстати к словам на персех твоих и чреве приложено: Ходити будеши (Быт. 3, 14), потому что удовольствие возможно не неподвижным и покоящимся, но движущимся и исполненным смятения страстей. Чревоугодию же паче сего сродственно сладострастное движение. И сама природа, желая показать сродство их, орудиям сожития назначила место под чревом, сею близостью означая тесную связь. Ибо если ослабевает сия страсть, то ослабевает от оскудения того, что выше, – чрева, а если усиливается и приходит в движение, то оттуда подается ей сила. Но не сей только страсти питателем и воздоителем бывает чревоугодие: оно истребляет в человеке все доброе. Ибо, как скоро возобладает и возьмет верх, обыкновенно упадают и истребляются добрые качества: воздержание, целомудрие, мужество, терпение и все прочие добродетели. Сие-то приточно изобразил Иеремия, сказав: "Стену Иерусалимлю окрест разори (Иер. 52, 14) архимагир (начальник телохранителей) вавилонский", назвав архимагиром страсть чревоугодия. Ибо как архимагир прилагает все старание услужить чреву и придумывает тысячи искусственных способов доставить удовольствие, так и чревоугодие все приводит в движение, служа удовольствию гортани: и разнообразие снедей низлагает, и истребляет твердость добродетелей.
   Глава 59. Ибо сладости и приправы и для хорошо уже утвердившейся добродетели делаются осадными и стенобитными орудиями, колеблющими и ниспровергающими ее твердыню и укрепление. Но как роскошь губительна для добродетели, так умеренность обыкновенно разрушает так же укрепления порока. Как стену Иерусалима, то есть души умиренной, разорил архимагир вавилонский, поваренным искусством вринув ее в плотские удовольствия, так валяющееся тесто израильского хлеба ячна ниспровергло кущи Мадиамли (ср.: Суд. 7, 13).
    Ибо умеренный образ жизни, катясь и преуспевая, по большей части уничтожает блудные страсти. Мадианитяне служат образом блудных страстей, потому что они приводят к Израилю блудниц и обольщают великое множество юных. Весьма же прилично сказано в Писании, что мадианитяне имеют кущи, а Иерусалим стену, потому что объемлющее добродетель укреплено и твердо, а содержащее в себе порок есть одна видимость, куща, ничем не отличается от призрака.
   Глава 60. Посему-то святые убегали городов и отвращались многолюдных встреч, зная, что обращение с людьми развратными гораздо тлетворнее заразительной болезни. Посему, ничего не взяв с собою, оставили имущества свои в добычу другим, отказавшись от развлечения ими. Посему-то Илия, оставив Иудею, обитал на пустынной и наполненной зверями горе Кармильской, кроме дерев, ничего не имея к утешению себя пищею, потому что довольствовался древесными плодами, ими удовлетворяя необходимой потребности. Подобно и Елисей вел такую же жизнь, заимствовав у учителя с другими добрыми качествами и любовь к пустынножитию. И Иоанн, живя в пустыне иорданской, вкушал акриды и дикий мед, показывая многим, как не трудно удовлетворять потребности телесной жизни, и укоряя за обременительное наслаждение. А может быть, что и Моисей, вообще предвозвещая что-либо подобное, дает израильтянам закон о манне – собирать ее изо дня в день, прикровенно повелевая сим, чтобы содержание человеческое было только однодневное, а не вперед заготовленное, ибо почитал приличным разумной природе довольствоваться тем, что есть, а раздаятелем прочего признавать Христа. Заботящийся же о том, что впереди, показывает тем, что не верит Божией милости, как будто она не всегда источает людям неистощимые дары.
   Глава 61. И кратко сказать: посему-то все святые, ихже не бе достоин мир, оставили обитаемую вселенную, в пустынех скитающеся и в горах и в вертепах и в пропастех земных, и проидоша в милотех (и) в козиях кожах, лишени, скорбяще, озлоблени (Евр. 11, 38, 37), бегая человеческих благовидных пороков и странных дел, наполняющих города, чтобы силою их стремления, как потоком, не быть насильно увлеченными в безразличное смешение толпы, радуясь же пребыванию со зверьми и вред от них почитая меньшим вреда от людей, лучше же сказать, бегая от людей, как от злокозненных, и доверяясь зверям как друзьям, потому что они не учат пороку, но дивятся добродетели и чтут ее. Так Даниила погубили, как им думалось, люди, а львы спасли; и они, сохранив осужденного по ненависти несправедливо, дали тем знать, что нет справедливости у людей, провозгласив правдивый суд над осужденным несправедливо; и добродетель мужа соделалась для людей предлогом к зависти и раздору, а для зверей поводом к уважению и чести.
   Глава 62. Посему, в ком всеяна любовь к улучшению, поревнуем добродетели святых и, отказавшись от служения повелениям плоти, поищем свободы, пойдем вслед осла дивияго, отпущенного Создателем в пустыню, не слушающего стужания данническаго и смеющегося многу народу града (ср.: Иов. 39, 5, 7).
    И если доныне готовили мы его к ношению бремени, наложив на него ярмо греховных страстей, то разрешим, по крайней мере, от уз. Если и будут прекословить сему не урожденные господа, но приобретшие владычество по навыку, то, конечно, слыша, если только услышат, что не одним языком и не просто голосом, но внутренним расположением говорим им: Господь его требует (Мф. 21, 3), немедленно отпустят его, чтобы, украшенный апостольскими ризами, соделался колесницею Слова или, отпущенный на древнюю пажить Слова, вслед всякаго злака искал (ср.: Иов. 39, 8), то есть, последуя исполненным силы изречениям Божественного Писания, путеводился ими в жизнь неукоризненную, приобретая вместе и обильную пищу, и великое наслаждение. Но должно при сем доискаться, как пущенный Богом в пустыню дикий осел вслед всякаго злака ищет, имея <>жилищем пустыню и селением сланость (ср.: Иов. 39, 8, 6), когда солончак и пустыня большею частию не очень способны к произращению травы. Разве скажет кто, что для того, в ком не было страстей, при истреблении в себе питающего страсти достаточно взыскать поучения Божественным словесам.
   Глава 63. Оставим дела житейские и обратимся к душевным благам. Долго ли будем оставаться при детских игрищах, нимало не восприемля мужественного образа мыслей? Долго ли будем в поступках немощнее самых малых младенцев, и их примером не руководствуясь к преуспеянию в важнейшем? Они с изменением возраста изменяют и расположение к играм и легко оставляют пристрастие к служившему забавою. В детстве служат им забавой, может быть, орехи, кости, шары, и к ним бывают пристрастны, пока не придут в совершенный разум, и почитают для себя достаточным заготовлять это. Но как скоро, преуспев, делается кто мужем, бросает сие и с великим тщанием принимается за дела.
    А мы остаемся в младенчестве, дивясь тому, что свойственно детству и достойно осмеяния, не хотим позаботиться о лучшем и подумать о том, что прилично мужам, но, оставив это, забавляемся делами земными, доставляя повод к смеху тем, которые судят о делах сообразно с естественным порядком возрастов. Как срамно глядеть, когда совершенный муж сидит на куче золы и чертит на пепле детские забавы, так срамно, и гораздо срамнее, видеть, что имеющие в виду наслаждение вечными благами роются в прахе земных вещей и несообразностию поступков срамят совершенство обета. А причиною сего у нас, как кажется, то, что не представляем себе ничего важнее видимого, из сравнения малоценности настоящих благ не познаем превосходства благ тамошних, и, озаряемые блеском благ, почитаемых здесь досточестными, останавливаемся на них, и к ним прилепляемся пожеланием. Ибо при отсутствии лучшего всегда высоко ценится худшее, заступая место лучшего. А если бы имели мы более высокое понятие о благах будущих, то не останавливались бы с удивлением на благах здешних.
   Глава 64. Поэтому начнем устраняться настоящих благ, пренебрежем и имущество, и деньги, и все, что погружает в себя и потопляет помысел, выбросим груз, чтобы ладия сколько-нибудь поднялась из воды; обуреваемые, выкинем и многие снаряды, чтобы мог спастись кормчий – ум и с плавателями – помыслами. Если плывущие морем во время бури небрегут о своих товарах и своими руками бросают груз в море, имущество ставя ниже жизни, чтобы корабль, обременяемый тяжестью груза, не подвергся опасности, зачерпнув в себя воды, облегчают его, бросая в глубину, может быть, и дорогие редкости, то почему же мы для лучшей жизни не пренебрегаем того, что душу влечет в бездну? Почему не столько силен страх Божий, сколько силен страх моря? Те из любви к временной жизни невысоко ценят утрату того, что везут, а мы, говоря о себе, что вожделеваем Вечной Жизни, не пренебрегаем и малости, но решаемся лучше погибнуть вместе с грузом, нежели спастись, лишившись его.
    Посему, умоляю, совлечемся всего – противник стоит обнаженный, потому что борцы не вступают в борьбу одетыми: закон борьбы изводит их на поприще обнаженными. В жар ли, в холод ли так они выходят, вне поприща оставляя одежды. Если же кто из них откажется обнажить себя, то должен отказаться и от борьбы. А мы, дав обет подвизаться, когда у нас борьба с сопротивниками, которые гораздо деятельнее борющихся чувственно, не только не совлекаемся одежды, но, тысячи бремен неся на плечах, вступаем в подвиг, доставляя тем противникам множество удобств захватить нас.
   Глава 65. Как сражаться с духами злобы домогающемуся имуществ, когда отовсюду удобно наносятся ему удары? Как бороться с духом сребролюбия осыпанному деньгами? Как обогнать обнаженных от всякого попечения демонов облекшемуся в тысячи забот? Божественное Писание говорит: Наг побегнет в той день (Ам. 2, 16).
    Наг, кто не облечен в многочисленные рубища заботы о делах житейских, наг, кому многосложные помыслы о деньгах и имуществе не препятствуют в скорости бега, потому что нагого трудно и даже невозможно уловить злоумышляющим. Если бы великий Иосиф был наг, то египтянка не нашла бы, за что ухватить его, ибо говорит Божественное слово: Ухвати его за ризы, глаголющи: лязи со мною (Быт. 39, 12). Ризы же суть дела телесные, за которые влечет преобладающее сластолюбие; и кто заботится о них, тому необходимо увлекаться, борясь с совлекающими. Так, подвижник целомудрия, как скоро увидел, что и необходимою потребностию тела насильно увлекается к удовольствию общения и единения, познав, что должно было нагим жить при госпоже, которая могла удержать и принудить его, оставль ризы своя, бежа и изыде вон (Быт. 39, 13), как в раю, ходя в добродетели нагим в подражание первозданному, который, в преимущественный дар прияв от Бога наготу, хранил ее, пока преслушанием не доведен до потребности одежд. Ибо, пока боролся с сопротивниками, внушавшими нарушить Божию заповедь, как борец на поприще, стоял нагим; побежденный же и оставивший борьбу, как и следовало, был облечен в ризу, с прекращением подвижнического состояния оставив и наготу.
   Глава 66. Посему-то Приточник, обращая речь к умащающему, говорит: Отими ризу его, прейде бо (Притч. 27, 13). Пока был вне поприща, хорошо пользовался и одеждами неборющихся, облечением в одежды скрывая в себе мужество борца. Но поелику вступил в подвиг, отими ризу его, потому что бороться должно нагому, и не только нагому, но даже и умащенному. Обнажение делает, что борца не за что ухватить противнику, а умащение елеем, если и будет схвачен, дает возможность ускользнуть из рук схватившего.
    Почему противники стараются друг друга осыпать землею, чтобы, пылью придав шероховатость гладкости елея, сделать противника удобоудержимым, когда будет схвачен. Но что там – пыль, то в нашем подвиге дела земные, и что там – елей, то здесь неимение попечений; и как там умащенный удобно разрешает так называемые у них прицепки, а если падет на него пыль, с трудом избегает руки противоборца, так и здесь не пекущийся ни о чем неудоболовим для диавола, а кто заботится и попечениями, как бы пылью какою, придает шероховатость гладкости непопечительного ума, тот с трудом избавляется из руки диавольской.
   Глава 67. Не иметь попечений свойственно душе совершенной, а сокрушать себя заботами – душе нечестивой, ибо о совершенной душе сказано, что она якоже крин в тернии (Песн. 2, 2), а сие означает душу, которая среди заботящихся о многом живет без попечений. Крин и в Евангелии означает душу, не имеющую попечений, ибо сказано: Не труждается, ни прядет, а паче Соломона облекается славою (ср.: Мф. 6, 28–29). О тех же, которые имеют много забот о телесном, говорится: Все житие нечестиваго в попечении (Иов. 15, 20). И подлинно нечестиво на целую жизнь распростирать попечение о телесном и не оказывать никакого старания о будущем; для тела, хотя оно и не требует большего о нем тщания, тратить все время, а для души, у которой такой длинный путь к преуспеянию, что не достанет и целой жизни для довершения оного, не уделить и сколько-нибудь времени. Ибо если и уделяем по видимому несколько, то делаем это лениво и нерадиво, уловляемые блистательностью видимого, подвергаясь тому же самому, что терпят обольщаемые гнусными распутными женщинами, которые, по недостатку красоты природной, примышляют поддельную для обмана зрителей, примышлением притираний поправляя свое безобразие. Ибо, однажды будучи препобеждены суетностью настоящего, не в состоянии мы видеть гнусность вещества, обманываемые пристрастием.
   Глава 68. И потому-то не останавливаемся на необходимой потребности, но, поставив для себя целию неумеренное пресыщение жизнью, домогаемся всякого рода приобретений, не примечая того, что мерою приобретения служит телесная потребность и преступающее меру сию есть уже бесчиние, а не потребность. Как соразмерная с телом рубаха составляет и потребность, и украшение, со всех же сторон обвислая, опутывающая ноги и влекущаяся по земле при безобразии делается препятствием во всякой работе, так и имение, превышающее телесную потребность, и для добродетели служит препятствием, и подвергается великому порицанию тех, которые в состоянии исследовать природу вещей.
    Посему не должно обращать внимания на тех, которые обольщены чувственным, и безрассудно следовать тем, которые, по невнимательности к мысленному, пристрастились к земному. Это значило бы то же, что для цветов сделать судьями слепых или для мусикийских звуков – глухих, лишенных способностей судить о том, что оценивается, и им поверить, как по разуму избравшим наслаждение настоящими благами. Ибо слепы те, у кого самых необходимых способностей судить лишен рассудок, которому обычно произносить суд о достойном уважения и о безразличном.
   Глава 69. Одним из них был Ахар, сын Хармии, признавшийся Иисусу, что в куще жизни скрыл украденное под землею и под этим зарыл серебро. Ибо, кто пестрые и блестящие вещества ценит выше, а разум зарывает под ними, тот естественно обманывается, падая подобно бессловесному и предаваясь представлению понравившегося, потому что рассудок низвел он с правительственного престола и поставил наряду с подчиненными, вернее же сказать, наряду с подсудимыми. Ибо если бы он пребывал в собственном своем достоинстве и ему вверен был суд над видимым, то произнес бы правдивый и верный приговор, не дав воли стремлению к тому, что обманчиво. Посему прекрасно оставаться в пределах потребности и стараться всеми силами не преступать оных. Ибо если кто хотя несколько увлечен пожеланием к приятностям жизни, то никакой разум не остановит уже стремления вперед: тому, что сверх потребности, нет уже предела, но ничем не ограничивающиеся старания и нескончаемая суетность непрестанно будут увеличивать труд над этим, питая пожелание, подобно пламени, которое питается подкладыванием дров.
   Глава 70. Когда преступившие однажды пределы естественной необходимости начинают преуспевать в вещественной жизни, тогда желают они, чтобы к хлебу прилагалась приятная снедь, а к воде – сперва обыкновенно употребляемое, а потом и более дорогое вино, одеждами же обыкновенно употребляемыми не соглашаются довольствоваться, но сперва покупают одеяния из шерсти, и притом более блистательные, подбирая и самый цвет шерсти, потом от сих одежд переходят к приготовляемым вместе из льна и шерсти, после сего делают одежды шелковые, и те сперва простые, а потом испещренные изображениями сражений, зверей и всяких историй; приобретают и сосуды серебряные и позолоченные, не только служащие для пиршеств, но и в излишестве поставляемые для животных и при ложах.
    И должно ли больше сего говорить о сей излишней расточительности, когда простирают ее и на самые бесчестные потребности, и сосуды для извержений не почитая приличным делать из иного вещества, если на такое служение не будет употреблено серебро? Так сластолюбие простирается до крайности и самые бесчестные дела чтит драгоценностью вещества. Но это значит вести себя неестественно.
   Глава 71. Естественный образ жизни один и тот же определен Создателем и нам, и животным. Се, дах вам, – говорит Бог человеку, – всякую траву в поле, вам и зверем будет в снедь (Быт. 1, 29–30). Посему, получив общее с бессловесными пропитание и своими примышлениями превратив оное в более роскошное, не по справедливости ли должны мы быть признаны неразумнейшими бессловесных, если звери остаются в пределах естества, не нарушая постановленного Богом, а мы – люди, одаренные рассудком, совершенно отступили от древнего законоположения? Ибо какие лакомства у бессловесных? Какие хлебники и повара тысячью искусств уготовляют услаждение бедному чреву? Не любят ли они древней скудости, питаясь травой, довольствуясь тем, что случилось, и в питие употребляя воду, и ту иногда редко? Потому и плотским удовольствиям предаются они реже, не воспламеняя пожеланий никакою утучняющею пищею и не всегда зная различие мужеского и женского пола.
    Ибо чувство это дает им одно время в году, в которое естественный закон средством к продолжению рода изобрел собирать их для посеяния подобных себе: в другое же время до того они чуждаются друг друга, что совершенно забывают о сем пожелании. А в людях от дорогих яств ненасытимая похоть любодейства всеяла неистовые пожелания, ни в какое время не дозволяя утихнуть страсти.
   Глава 72. Посему, так как приобретение имущества сопровождается великим вредом и, как нечто болезнетворное, служит поводом ко всем страстям, устраним самую причину, если только промышляем о благосостоянии души. Страсть сребролюбия уврачуем нестяжательностию. Возлюбив уединение, будем бегать сборищ людей бесполезных, потому что пагубно и тлетворно для мирного состояния пребывание с людьми легкомысленными. Как бывшие в заразительном воздухе непременно делаются больными, так и проводящие время с людьми всякого рода приобщаются их пороков. Ибо что общего с миром у отрекшихся от мира? Никтоже (бо) воин бывая обязуется куплями житейскими, да воеводе угоден будет (2 Тим. 2, 4). Занятие куплями препятствует воинским упражнениям. А не упражнявшись, как устоим в борьбе с искусившимися в брани? Лучше же сказать, если уже говорить правду, так лениво и нерадиво боремся, что не можем противиться и поверженному уже врагу, и мы, стоящие, подвергаемся злоумышлениям падшего.
    Что терпят во время войны по сребролюбию обирающие мертвых, часто после победы убиваемые лежащими и ради гнусной корысти жалко гибнущие после приобретенных трофеев, то же терпим ныне и мы, приближаясь к низложенному и издыхающему врагу. Как те, по страсти к деньгам, обыскивая мертвых, нередко, подошедши к иному полумертвому и раздевая его, неприметно получали смертный удар и падали, неразумно посрамив славу, приобретенную победой, так и мы, когда целомудрием или воздержанием низлагаем или почитаем себя низложившими варвара, тогда, обольстившись его одеждами, которые у людей признаются дорогими, богатством, властью, здравием, честию, приближаемся к нему, желая что-либо взять у него, и таким образом умираем, сами себя предавая на убиение.
   Глава 73. Так погибли пять дев, чистотою и воздержанием умертвившие, а жестокосердием, какое порождается сребролюбием, сами себя повергшие на меч, когда враг, как низложенный, не мог умертвить их, твердо стоявших. Посему не пожелаем ничего вражеского, чтобы с принадлежащим ему не погубить и душу. Ибо и ныне приглашает и побуждает к этому всех, особенно если найдет послушных ему. Если и Самого Господа призывал он, говоря: Сия вся Тебе дам, аще пад поклонишимися (Мф. 4, 9), и тем, что почитается блистательным в свете, покушался обольстить Того, Кто не имеет в сем нужды, то ужели не помыслит обольстить удобоуловимых людей, склонных к наслаждению вещами чувственными? Будем же обучать себя благочестию, если имеет успех и обучение телесное: телесное бо обучение вмале есть полезно, уподобляясь урокам, какие преподают детям, а благочестие на все полезно есть (1 Тим. 4, 8), уготовляя в душе здравие желающим победы над противоборными страстями.
   Глава 74. Как борцам, обучающимся еще на детских играх, прилично упражнять тело, часто приводить в движение члены, а возмужавшим в искусстве борьбы должно заботиться о подвижнической крепости и умащать себя на священные подвиги, так начинающим учиться богочестию надлежит тщательно сдерживать деятельные силы: для них важно, если возобладают над страстями, будучи раздражаемы удовольствиями, в которых выросли, и почти невольно вовлекаемы в привычные худые дела, а пришедшие уже в состояние деятельной добродетели и заботящиеся о том, что разумно, обязаны со всем тщанием охранять рассудок, чтобы при беспорядочном движении не увлечься к чему-либо несовершенному, и притом необдуманно.
    Одни должны стараться о том, как управлять телесными движениями, а другие о том, как обучать стремления рассудка, стройно направляться к единому любомудренному поведению так, чтобы ни одно мирское представление не отвлекало рассудка от Божественных помышлений. Ибо вожделение богочестивого должно быть всецело устремлено к вожделеваемому, чтобы вовсе не оставалось времени приводить в действие свои страсти по человеконенавистным помыслам. Если каждая страсть, когда приходит в движение, в обладаемом ею держит рассудок связанным, то почему же и ревности к добродетели не удержать мысль свободною от прочих страстей? Ибо приемлет ли извне какое ощущение раздраженный, борясь мысленно с представлением оскорбившего? А также жадный до денег, когда, увлеченный мечтанием, пригвождает взор к тому, что доставляет прибыль? Нередко развратный, сидя в обществе с другими, смежает свои чувства и, занявшись любимым лицом, с ним беседует, забывая присутствующих, сидит безгласным столпом, не зная ничего, что делается или говорится на глазах его, но, углубившись внутрь себя, весь занят своим представлением.
    Такую, может быть, душу слово Божие именует сидящею, когда она, став вдали от чувств, останавливает собственную свою деятельность, вовсе не приемля в себя ничего внешнего, по причине занимающего ее скверного представления.
   Глава 75. Если же и сие, по причине пристрастия, столько овладевает помыслом и чувства приводит в бездействие, то кольми паче любовь к любомудрию, восхитив ум в превыспреннее и заняв созерцанием мысленного, заставит его отречься от чувственного и от чувств? Как у человека, которого режут или жгут, помысел не пойдет далее ощущаемого страдания по причине преобладающей боли, так и тому, кто помышляет о чем бы то ни было со страстию, невозможно не устремлять всего внимания на ту страсть, которая занимает его сердце и помысел всецело соделала однокачественным с собою, потому что удовольствие не дает места скорби, радость – печали, веселие – унынию, а обратно, преобладающая скорбь не допускает удовольствия, овладевшая печаль не сопрягается с радостью, уныние не срастворяется веселием. Противоположные страсти несоединимы между собою, никогда не сходятся вместе, не вступают в дружеское общение по естественно непримиримой вражде и отчуждению.
    Поэтому чистота добродетели да не возмущается мыслями о делах мирских, ясность созерцания да не приводится в смущение телесными заботами, чтобы и образ истинного любомудрия, сияя свойственною ему красотою, не был порицаем дерзновенными устами и по неопытности пишущих оный не соделался предметом осмеяния, но восхваляли его если не люди, то, по крайней мере, Горние Силы или Сам Владыка Христос, от Которого и святые взыскуют похвалы, как великий Давид, поправ человеческую славу и испрашивая похвалы у Бога, говорит: От Тебе похвала моя (Пс. 21, 26); и еще: О Господе похвалится душа моя (Пс. 33, 3). Люди часто по ненависти чернят и хорошее, а зрелище горнее нелицеприятно судит дела и приговор о сделанном произносит по самой истине. Поэтому сие зрелище, которому необходимо услаждаться усладительностью дел, да будет услаждено. А что касается до людей, которые не могут ни воздать награды жившим хорошо, ни наказать живших иначе, то не великая важность, если, или по зависти, или по пристрастию дела добродетели омрачая именами порока, жизнь, признанную Богом и людьми, чернят вымышленными хулами. Ибо во время воздаяния жившим хорошо, без сомнения не по людскому мнению, но по самой действительности совершенного в жизни, последует воздаяние вечных благ, которые да сподобимся получить и все мы по благодати и человеколюбию Господа нашего Иисуса Христа, с Которым слава Отцу вместе со Святым Духом, ныне и присно и в беспредельные и нескончаемые веки веков! Аминь.

    Оглавление   
Сказания об избиении монахов на горе Синайской и о пленении Феодула, сына Нилова


    Оглавление    Сказание первое. Святой Нил после недавней потери Феодула, не внимая утешению собеседников, оплакивает пред ними горе свое

    Скитаясь после нашествия варваров, пришел я в Фаран и слышу: некоторые, проходя мимо, славят пустынную жизнь и в разговоре между собою соплетают ей множество похвал, а именно: что она исполнена тишины, свободна от всякого мятежа, дает в безмолвии простор душе любомудрствующей о видимом и, чрез видимое простираясь далее, возводит ее до приближения к Боговедению — этому крайнему пределу желаний и окончательному блаженству, по единогласному признанию всех мудрых от века.
    Когда же внимательно посмотрел я на них заплаканными глазами и весьма болезненно воздохнул, потому что сидел в сильном смущении от постигших меня горестей и на лице моем явны еще были свидетельства моего бедствия, они, желая, может быть, поговорить со мною, поворотив с прямой дороги, уклоняются ко мне, садятся кругом, заключив меня в середину, и, немного помедлив, когда увидели, что молчу и вздыхаю, неотступно и вместе с участием начинают спрашивать о причине смущения. А я при этом требовании воздохнул еще горестнее, потому что вопрос снова привел в сильное движение успокоившуюся несколько память и понудил помысел представить себе дело как бы теперь совершающимся, так как рассказ о происшествии должен был отпечатлеть в мысли то самое, что чувством изведано на опыте. “В сказанном ли нами опечалило что тебя, старец, как ложное,— говорили они, — и сидишь ты, оплакивая несправедливость нашего мнения? Или есть у тебя своя какая-нибудь скорбь, близкая к нашему разговору, и сетуешь ты, втайне терзаемый воспоминанием? Что не легко твое страдание, ясно говорит о сем твоя унылость, показывающая внутренне мучащую тебя печаль; признаком ее служат слезы”.
    Такое обращение мужей сих едва разрешило связанный язык мой. “Что ж мне сказать? — отвечал я. — И для чего дам вам ответ, когда облако печали не позволяет хорошо вникнуть в суждение о том, что истинно? Одного я мнения с вами; зная пользу пустыни, весьма дивлюсь ей; посему, препобежденный любовью к ней, принудил себя оставить все: дом, отечество, родство, друзей, домашних, имение. Но пустыня и погубила, что всего было для меня любезнее, она-то, как видите, оставила меня одного, лишенного всякого утешения; и хвалить ее не позволяет мне болезненное чувство постигшего меня горя, преодолевшего и могущество любви. А когда одна страсть превозмогает другую, тогда вовсе не дает она места побежденной, непременно хочет иметь полное начальство и как чего-то неприязненного избегает того, чтобы призвать кого в общение.
    Но вот простота моя! Пускаюсь любомудрствовать, оставив и сетование о сыне, и рассудок мой нашел себе для этого время, хотя доныне боялся и подумать о чем-либо ином, кроме Феодуловой смерти. Ибо вот непрестанно передо мною призрак, так и иначе в разных видах смерти представляющий мне умерщвление сына; вижу, думается, как он от удара, где был, упал вдруг и мечется по земле; слышу, кажется, болезненный его голос и в уме только представляю все это, что лучше было бы видеть собственными глазами своими.
    Увы, жалкое чадо мое, хотя жив еще ты, хотя умер! Какое горькое рабство, если избежал ты смерти! Какое и гроба тебе не давшее погребение, если поразил тебя варварский меч! Что буду оплакивать в твоем рабстве? О чем буду проливать слезы в твоей смерти?
    Если ты жив еще и в рабстве (но никакая вероятность не позволяет этого и думать, потому что варварская рука когда готова на убийство, чтобы услужить зверскому гневу, жаждущему, всегда человеческой крови?), то каково твое положение? Без сомнения, ежедневные побои, не знающие сострадательности приказы, беспощадные угрозы, жизнь звероподобная и кровожадная; самые тяжелые, выше сил твоих, работы, и помыслить о побеге не дающая стража, безнадежность свободы, ежедневный страх смерти, всегда вблизи меч, потому что им только умеет варвар измерять свое негодование: нет у него наготове ни бича, ни жезла для ударов; и за малый, и за великий проступок известно ему одно наказание—смерть; иногда нет и вины, иногда рассвирепел варвар от упоения или предался неразумной стремительности и, как научен привычкою, не задумавшись, забавляется гибелью других.
    А если умер ты, сын, то где и когда тело твое подверглось закланию, откуда излился поток твоей крови? Как трепетал ты, обливаясь с перстью смешанною кровью, и бедные ноги твои на позор видящим бились в предсмертных содроганиях? Как умолял ты убивающего варвара, жалобными телодвижениями думая смягчить его жестокость? Человеческое слово, трогательными звуками изображая прошение, преклоняет на жалость и раздраженную душу, но вы оба не понимали языка друг друга. Где было место твоего падения? Какие звери растерзали члены твои? Какие птицы напитались твоею плотию? Какое из светил при восхождении своем увидело сокровенности чрева твоего, явственно узрело излившиеся внутренности? Что преодолело твердые звериные зубы, или оказалось в остатке по их пресыщении, или стало недоступным их силе, то лежит теперь на солнце под открытым небом и по причине необитаемости места не удостоилось честного погребения.
    Если бы кто принес и отдал мне это или привел и поставил меня у этих останков, то, конечно, имел бы я хотя малое утешение в горе, как с живым и чувствующим стал бы беседовать с оставшимися членами, хотя кость или часть плоти и волос была бы пред глазами у меня. Кого не вдруг поражает бедствие, те и в самом несчастии находят много утешения и подлинно вкушают последнюю отраду, когда долго ходят за больными родственниками, много времени насыщаются их лицезрением, сидят при них, когда борются они со смертью, слышат последние слова умирающих, провожают, когда выносят умерших, и смотрят, как кладут последнюю печать на могиле. Все это много немалого утешения доставляет плачущему: проводы, погребение, сострадательность друзей облегчают печаль. А я чем подобным утешу себя в горе? И рода смерти его не знаю, не имею и представления о мертвом, которое бы отпечатлелось в воображении при его кончине. Чьи черты не преданы памяти зрением, тот представляется нам в образах непостоянных и неопределенных, которые, так и иначе отпечатлеваясь в мысли, мучат ее, обманывая превращениями сих мысленных отпечатлений.
    Какая неизвестность бедствия! Какая неопределенность горя! Не знаю, что и оплакивать, неизвестно мне, о чем и сетовать. Проливать ли слезы о мертвом или о живом, о заключенном в узы или об умерщвленном? О потерпевшем горькое рабство или о подвергшемся болезням смертным? Пленник должен ожидать себе всякого оскорбления; когда бы и не думал, подвергается он наказаниям, воля господина властна сделать о нем всякий приговор.
    Доныне все со мною разделял ты, сын, а плен теперь испытал один. Со мною разделял ты дальнее путешествие, бедствовал на чужой стороне, терпел злострадания в пустыне, во всем, что ни предпринимал, подражая Исааку в послушании его отцу. Почему же теперь разлучило тебя со мною последнее бедствие и один ты исчерпываешь горести плена? Для чего оказано мне это человеколюбие и избежал я смерти, не изведав острия меча? Почему и меня разящая рука не присовокупила к прочим мертвецам, но пощажен я для испытания больших бед, по зависти лишен скорого избавления от горя и вдали от тебя проливаю болезненные слезы?”
    “Но поелику вижу, — продолжал я, — что состраждете вы мне и те же питаете чувствования, какие имею и сам я, страждущий, чему доказательством служат и напряженное ваше внимание и частые воздыхания, то расскажу вам о себе подробно, не распространяясь в словах: имеете ли только досуг выслушать меня и не призывает ли вас какая необходимость к удовлетворению собственным своим потребностям? Ибо тяжел бывает рассказ для души развлеченной, когда есть у ней помысел о чем-либо озабочивающем более, нежели то, что слушает”.
    Но в лице и в голосе дав заметить, что вопрос этот им неприятен, сказали они: “Какое же препровождение времени может быть предпочтено сему: уврачевать скорбное сердце и избавить от печали болезнующую душу? Как облако перестает быть темным, источив из себя дождевые капли, и постепенно теряет свою мрачность очищаясь от водяного тумана, так и душа облегчает свою горесть описывая свои бедствия и рассказом о причинах печали истощая в себе неприятное ощущение. Горесть, пока о ней молчишь, обыкновенно мучит, как и мокрота в воспаленной ране, в которой гной непрестанно требует себе выхода и не имеет пути, чтобы выйти вон и очистить нарыв”. Поэтому признали они справедливым, чтобы я рассказывал. И сим-то начинаю мою повесть.

    Оглавление    Сказание второе. Святой Нил рассказав, что привело его с сыном в пустыню, и кратко упомянув о недавнем убиении святых, на возражение собеседников, что избиение сие не согласно с путями Божия промысла, многими примерами из священной истории доказывает противное

    “Два родилось у меня сына, друзья: тот, которого, сидя здесь, оплакиваю, и другой, оставшийся при матери. По рождении их оставил я сожительство с супругою, рассудив, что и двоих достаточно—для продолжения ли то рода, для услуг ли под старость. Для всякого же разумного существа признал я приличным не до пресыщения предаваться удовольствиям и дозволением закона не злоупотреблять в оскорбление природы, но, как можно скорее, полагать себе в этом предел, как скоро услужил кто намерению Сотворшего, который установил брак для размножения рода, а не для удовлетворения страсти. Иначе же, когда впоследствии силы увянут, пожелания угаснут, сама собою наступит старческая тишина, преуспеяние в целомудрии припишется уже не ревности произволения, а необходимости возраста. Ибо не изведавший брани никогда не воздвигнет себе победного памятника, и по окончании борьбы ни один борец не может хвалиться победою и тем, что он не пал, когда некому было уже с ним бороться. Но честь подвижнику, когда во цвете лет в жару вожделения, в пылу страстей рассудок его одерживает верх над пожеланиями, сильное влечение к супружескому сожитию, хотя оно и законно, подавляет в себе, свидетельствуя тем, что полномочную власть имеет он над собою.
    Но меня влекло какое-то сильное желание к сим местам, в которых теперь потерпел я утрату, весь окрылен был я помыслом о безмолвии: кроме этого не мог ни о чем ином думать, ни на что и посмотреть. Ибо, когда любовь к чему-нибудь овладеет душою, тогда с великою силою отвлекает ее от всего, даже весьма достойного ее внимания, уносит же к тому, что возлюбила, так что не смотрит она на труд и утомление, не принимает во внимание и оскорблений, всем усердно служит, добровольно отдаваясь в полную власть пожеланию, и с приятностью несет на себе иго подчинения, по самопроизвольной и охотно принятой необходимости.
    Сия-то любовь предписывала мне идти в путь, и не мог я противоречить повелевавшей так самоуправно — беру детей (а они были еще очень малы), привожу к матери и одного отдаю ей, а другого удерживаю при себе; сказываю ей, на что я решился, и строго подтверждаю, что не переменю намерения. Она же, и прежде не приучившись противоречить, и тогда по лицу моему увидя, что не послушаю просьбы, но и принуждения не вынося, и слез не удерживая, соглашается на мое путешествие, уступив больше необходимости, нежели самым делом одобрив мое произволение. Ибо, видя, что решение мое непременно, и, представляя себе скорбь разлуки, не позаботилась о своей печали, но поставила для себя целию угодное мне и пожелала уступить победу в том, в чем не могла одержать победы, если бы и хотела.
    Но знаете, какова разлука для тех, которые единожды навсегда по закону соединены союзом брака, по таинственному смотрению Сочетавшего соделались единым телом. Какую боль причиняет меч, рассекающий тело, такую же причиняет и разлука для ставших «единою плотию». Дивился я тогда силе вожделения, когда видел, что препобеждало оно и природу, и долговременную привязанность. Об этой силе заключил я потому, что разрешала она неразрешимые узы, которые может расторгать одна смерть, делая расторжение сие неболезненным, потому что приводит в бесчувствие. А в живых чувство делает болезнь сию еще невыносимою, напоминая и о привычке, и о расположении друг к другую если только вожделение высшего блага не притупит вдруг жата прежнего пожелания.
    Такое вожделение соделало меня любителем сего безмолвия и путеводило до вожделенной пустыни. И пустыня долгое время давала мне возможность проводить жизнь с приятностью, наслаждаясь великою тишиною, при попутном ветре направлять себя к цели, пока (не знаю откуда и как) приблизившаяся буря не воздвигла этого волнения, которое подвергло крушению сии ладии, несшие на себе тысячи святых тел, — подвергло крушению, но не потоплению, разбило их, но не причинило вреда их грузу, потому что все приобретенное куплею кормчие сии взяв с собою, привели ладии из моря к Небу, одни отпадшие доски оставив в добычу разбойникам”.
    “Какая же причина избиению святых? — сказали собеседники. — Почему неукоризненно служащие Богу преданы на погибель нечестивым, став игралищем варварской руки? Почему в бездействии оставалась сила Промысла, взирая в молчании на таковое злодеяние, не воспрепятствовала, хотя и могла, сему нашествию, не поразила слепотою приближавшихся злоумышленников, не иссушила беззаконные десницы, простертые на святых, что, как повествует Писание, неоднократно бывало для блаженных мужей?
    Ибо некогда вавилоняне, несправедливо ополчившиеся на Езекию, возвратились ни с чем. Не в силах были причинить обиду притесняемым, утратили многих из собственного своего воинства, и, когда в целом стане предались все сну, весьма малое число живых оказалось поутру, потому что сто восемьдесят пять тысяч преданы были смерти, и никто не мог сказать, как они убиты и кто их умертвил. Такое безмолвное поражение было делом одного Ангела в одну ночь; ряды вооруженных мертвецов лежали и казались более спящими, нежели умершими, не имели на себе ран от меча, но не имели в себе и жизни, действительно же стали мертвы, хотя и не показывали на себе следов убиения, — чем в великое недоумение приводили своих. Каждый, пробуждаясь, толкал своего соседа, но тот был неподвижен; кликал его, но он оставался безгласен; осматривал его тело, и оно не было язвлено; искал дыхания в ноздрях, и не оказывалось там искомого; наконец, воссиявшее поутру солнце объяснило постигшее бедствие, в цвете лица умерщвленных показав признаки смерти. А также пришедшие к Елисею ассирияне и искавшие святого, чтобы убить его, и содомляне, приступавшие к Лотову дому для поругания Ангелов, поражены были слепотою и преданы в посмеяние тем, кого искали, стали игралищем тех, кому хотели причинить обиду.
    Одни в расслаблении ощупью искали двери, другие не знали, куда идут за вождем; хотя подле них был ими искомый, однако же не в силах были к нему приблизиться, наподобие больных и увечных; облечены были в полное оружие, но оно оставалось в бездействии, как у лишенных или силы, или членов для воинских отправлений, потому что взор, предводительствующий ими, или совершенно умер, или погружен был в глубокий сон. Поэтому за одним безоружным следовало множество плененных врагов и могло бы легко быть уничтожено на стремнинах и в пропастях, если бы то было в намерении и произволении ведущего, но они спаслись, когда попечительностию Пророка возвращено им зрение, и могли они увидеть путь, ведущий в собственное их отечество.
    В другое время, когда нечестивый царь, прогневавшись на Пророка, обличавшего его беззаконие, простер на него вооруженную руку, меченосная рука его осталась простертою в обличение убийственного изволения и, поднятая вверх, была суха, как у статуи, которая не может дать себе иного положения, кроме того, какое получила вначале от вылившего ее художника. И сие было для того, чтобы пророческое тело не потерпело обиды, какую готовила ему беззаконная рука, служа несправедливому гневу. Итак, почему же умершие ныне умерли как беспомощные? Воля убийц удобно совершила дело, никто и нигде не противопоставил им препятствия?”
    “Должно ли теперь, — сказал я, — вести речь о Промысле? Да и кто в состоянии постигать суды Божий, чтобы при таком разнообразии событий доказать правдивость Божия Домостроительства? Всякий человеческий рассудок, если внимательно входит в такое исследование, теряется, препобеждаемый трудностью уразумения, не находя благовидной причины, какую можно было бы приложить к событиям. Ибо и древле бывало много подобного, и козни людей лукавых достигали своего конца, а правосудие пока молчало, не наказывая дерзких и медля отмщением, потому что исследование всего этого, без сомнения, предоставляется времени Суда. Почему Авеля, благочестие которого засвидетельствовано Богом, позавидовав, убил Каин и тем опечалил родителей, никогда еще не видевших мертвеца и совершенно не знавших опытно смерти, разгневал Бога тем, что отважился на сие первое убийство, в новой твари уменьшил едва начавший размножаться род, не пожалел брата, с которым разделял общее и рождение, и воспитание, не захотел иметь утешения в уединении, будучи должен жить один на такой широте земли, потому что людей было немного и не утешали они друг друга своею многочисленностию? Почему беззаконная Иезавель велела побить камнями Навуфея, не уступавшего ей во владение виноградника? Почему от одного меча Доикова пало триста шестьдесят три иерея? И еще в Иерусалиме овладевшими им врагами избито бесчисленное множество праведных и предано на съедение зверям и птицам, о которых Песнопевец, оплакивая их, сказал: «Положиша трупия раб Твоих брашно птицам небесным, плоти преподобных Твоих зверем земным: пролияша кровь их яко воду окрест Иерусалима, и не бе погребаяй» (Пс. 78, 2-3).
    Почему умирали лики Пророков и Апостолов, по злоумышлению беззаконных претренные пилою, усеченные мечом, побитые камнями, когда не только не сделали ничего достойного смерти, но еще были всегда благодетелями умертвивших? Не буду говорить о невинном возрасте младенцев, из которых одни при фараоне потопляемы были в речной воде, присужденные на сию смерть из опасения, чтобы не умножилось юношество, а другие при Ироде, чтобы не воспитан был втайне подозреваемый им царь, жалким образом убиты мечом, прежде, нежели вкусили сладостей жизни, испытав болезни смертные.
    И при всем этом безмолвствовал Судия, невозбранно попустив своевольствовать дерзости убийц, потому что день Суда назначил для них пределом воздаяния за содеянное и до тех пор оказывает долготерпение, и преступление законов, и ответственность за это соблюдая до оного времени. Но касаться сих учений, как сказал я предварительно, не соответствует ни настоящему времени, ни моим силам. Много нужно времени и искусный потребен язык, чтобы согласить это с правдою Божиею.
    Но что теперь побуждает сказать меня горе мое, то скажу: может быть, и для меня будет это легче, когда облегчится несколько нестерпимое мое мучение, потому что не могу перенести воспоминания о том, что видел на самом деле. Не знаю, как перенес я это, когда изведал на самом опыте, потому что всячески избегаю болезненного о сем воспоминания. Готов я досадовать на глаза мои, которые стали виновниками преследующих меня образов, будучи принужден постоянно видеть их перед собою; непрестанно ощущаю уязвляющее меня горе, — ночью в сновидениях, а днем в помыслах, причиняющих жестокую скорбь, потому что, когда и сплю, не имею беспечального сна, как многие после дневных забот во время сна находят успокоение; и тогда смущает меня представление совершившегося, в ясных призраках показывает только что убитого и еще трепещущего, как бы новым горем обновляя прежнюю скорбь.
    Но для последовательности, дающей удобство слову, нужно сперва описать житие святых в этих местах и сказать о жизни нападших варваров, чтобы целый состав истории имел связную стройность и не было опущено ничего такого, о чем необходимо знать любознательным, потому что умолченное огорчает ревнующих о приобретении сведений, равно как неудача в достижении того, что было желательно, всегда оскорбляет, пока познанное не удовлетворит желанию”.

    Оглавление    Сказание третье. Нравы и религия аравитян; также добродетели и труды святых пустынников, подвизающихся при горе Синайской

    “Итак, упомянутый выше народ обитает в пустыне, простирающейся от Аравии до Египта между Чермным морем и рекою Иорданом, не занимаясь никогда ни искусством, ни торговлею, ни земледелием, но в одном мече находя способ к пропитанию. Варвары сии, питаясь мясом, проводят жизнь, или охотясь за пустынными животными, или грабя встречающихся на дорогах, где устраивают им засады, чем случится удовлетворяют необходимой потребности. Когда же бывает недостаток в том и другом и совершенное оскудение в необходимом для жизни, тогда употребляют в пищу вьючных животных (а это одногорбые верблюды) и ведут жизнь зверскую, питаясь почти сырым мясом. Ибо, когда для целого родства или для живущих в одной куще закапают верблюда, тогда, в легком жару на огне смягчив жесткость мяса, чтобы без большего только усилия уступало оно терзающим зубам, едят оное, так сказать, как псы.
    Не зная Бога, ни умом познаваемого, ни рукотворенного, поклоняются они утренней звезде, при восхождении ее приносят в жертву лучшее из добыч, когда после разбойнического набега бывает у них что-нибудь годное для заколения. Но стараются наипаче приносить в жертву детей, отличающихся красотою и цветущим возрастом, совершая сии жертвенные приношения пред утром на сложенных в кучу камнях.
    Сие-то, друзья мои, крайне меня мучит и смущает; боюсь, чтобы и сын, имея вид приятный и привлекательный, сим беззаконным не оказался, по их мнению, пригодным для сего обычного им нечестия и тело чистой души не было принесено в жертву за нечистых убийственным демонам, став искупительным и очистительным, как думают они, приношением за них, приобыкших не щадить таковых человеческих жертв. Ибо не знают они жалости к умерщвляемым детям, хотя бы те стали умолять их жалобным голосом.
    А когда нет на жертву детей, белого цветом и не имеющего недостатка верблюда заставив преклонить колена и протянувшись все длинною цепью, троекратно обходят вокруг лежащего животного. Шествие же сие и песнь, сложенную ими в честь звезды, предначинает кто-либо или из царствующих, или из жрецов, почтенных по престарелому возрасту. Он-то после третьего обхождения, когда народ не кончит еще песни и в устах всех слышны заключительные слова песнопения, извлекши меч, сильно поражает верблюда в шею и первый с поспешностью отведывает крови; так подходят и прочие: одни отрезают ножами по малой части от дара даже с волосами, другие отсекают и похищают, какой случится, кусок мяса, иные же простираются до внутренностей и утробы, ничего из жертвы не оставляя не употребленным в пищу, чтобы ничего не могло увидеть восшедшее солнце, потому что не отказываются ни от костей, ни от мозгов, препобеждая жесткость постоянством и твердость старательностию. Таков-то у варваров закон жизни и богослужения. Так живя в пустыне, переходят они с места на место, располагаются станом там, где есть привольный корм скоту и где можно найти обильную воду.
    Но немногие места в этой пустыне, где телесной потребности можно удовлетворить обилием воды, избрали для себя проходящие иноческую жизнь; и одни построили себе хижины, другие живут, поселясь в подземельях и пещерах. Немногие из них, зная приготовление пищи из хлебных зерен, бесплодие этой пустыни прилежанием могут принудить к произращению жита, малым заступом возделывая небольшое количество тощей земли: сколько нужно, чтобы прожить со скудостью. Многие же, возлюбив наскоро уготовляемую и безыскусственную трапезу, употребляют в пищу дикорастущие овощи и древесные плоды и навсегда распростились с хлопотами поваров и хлебопеков, чтобы, потратив много времени на услужение телу, не стать нерадивыми к занятию чем-либо более необходимым, но чистым умом трезвенно служить Богу, не обременяя помысла упоением плоти и запахом варений не льстя сластолюбию чрева.
    А ныне так усилилось ненасытное сластолюбие, что и зрение, и обоняние, и вкус заставляет служить прихоти смешиванием соков в различные по запаху, цвету и качеству составы, уразноображивающие то, что служит к воспламенению сластолюбия. Для людей лакомых недостаточно разности во вкусе и различия в запахе съестных припасов, если не будет раздражать позыва к пожеланию пищи разнообразие в цвете варений, чтобы прежде вкушения услаждалось зрение желтым, белым или водянисто-черным цветом. А чтобы услаждалось также и обоняние, надобно примешивать к варениям самые благоуханные благовония, и, чтобы вкушаемое приятно еще было гортани, для услаждения ее должны быть смешиваемы вещи разных качеств: сладкое и пряное нужно срастворять с горьким и соленым. Но надобно и зрение не лишать наслаждения. Для этого желтяк, сарачинское пшено, шафран, молоко из орехов и другие многие различно окрашивающие вещества живописными смесями приправляют цвет кушанья, чтобы этот господин — чрево — по всему признавал тщательность приуготовления, поверив сказанным чувствам как опытным судиям, умеющим хорошо оценить ощущаемое ими.
    Но не таков был образ жизни упомянутых выше пустынников: не за удобствами гнались они; и не только отказывали себе в том, что приятно по качеству, над всем, что сверх потребности, посмеваясь как над напрасным и бесполезным, но и во многом из того, чем изобилуют, ревность к воздержанию простерли на самое количество, принимая пищу в такой только мере, чтобы не умереть вопреки воле Жизнодавца и чрез это не понести утраты в наградах за делание доброго в жизни сей. Поэтому одни прикасаются к пище только в день воскресный, продолжение всей седмицы проводя в неядении, другие избрали средний путь, предлагая трапезу дважды в седмицу, иные же вкушают пищу чрез день, показывая своею рачительностью, что желали бы они ни в чем не иметь нужды и жить, не вкушая пищи, но покоряются законам природы, едва склоняемые к тому нуждами телесными, и тогда только снисходят к удовлетворению сей потребности, когда дознают, что жизненная сила совершенно изнемогает и не в состоянии услуживать добродетели в предстоящих трудах. Ибо в каждом такова ревность к ангельскому житию, что свойству Ангелов ни в чем не иметь нужды хочет он подражать тем, чтобы довольствоваться малым, и старается недостаток природы препобеждать избытком усердия.
    Не в обращении у них «златица» (ср.: Мф. 22, 19) кесарева, потому что не знают ни купли, ни продажи. Каждый даром доставляет другому нужное и в дар за то получает, чего недостает ему. Овощи, древесные плоды и в редкость хлеб взаимно уделяются друг другу с щедростью, в знак любви даже в избытке употребляющею то, что у кого есть; придает же ей цену не разнообразие вещей, но великодушие в расположении, и в малых дарах весьма ясно показывая богатство усердия.
    Напротив того, никогда не имеет там места зависть, обыкновенно всего чаще следующая за преуспеяниями. И кто менее благоискусен в добрых делах, того не побуждает к ненависти превосходство другого, более, нежели он, отличающегося добрыми делами, как и последнего не надмевает гордость к превозношению над первым, внушая высоко думать о своих успехах, потому что преимуществующий высотою добродетели, приписывая все Божией силе, а не своим трудам, добровольно смиряет себя, как не самодетель доброго, но орудие действующей благодати. А менее преуспевший в добродетели, может быть по телесной немощи, поневоле унижает себя, вменяя бессилие не немощи естества, а нерадению воли.
    И таким образом один пред другим и все пред всеми смиренны и каждый старается иметь преимущество не в высоком о себе мнении, но в светлости жизни. Для сего-то, бежав обитаемой вселенной, поселились они в пустыне, преуспеяния свои являя единому Богу, от Которого ожидают делающим награды за труды, деяний же своих по Богу не являют людям, которых похвала причиняет обыкновенно утрату и усердия, и наград, ослабляя первое высокоумием, до нерадения, и умаляя последние обольщением славы. Ибо, кто ищет человеческой славы за то, что он делает, тот, получив награду, какой искал, лишается награды истинной, не имея уже права требовать себе иной награды, кроме той, какую приобрел. И как великие труды совершил он, будучи превозмогаем человеческою славою, то лишается славы вечной и истинной.
    Живут же они не близко друг к другу, но довольно далеко, помещаясь в келлиях один от другого в расстоянии двадцати и более стадий, не по человеконенавидению или дикости нрава (ибо возможно ли сие в людях, столько благорасположенных друг к другу, как было о сем сказано?), но желая в великом безмолвии приобучить нравы свои, как благоугождать Богу, и стараясь без развлечения совершать собеседование свое с Богом. Преуспеть же в этом среди многолюдства и народного стечения или трудно, или и невозможно, потому что шум окружающих отвлекает помысел от напряженной внимательности, заставляет останавливаться, над чем не должно, а от того, к чему приобучил кто себя долговременным навыком, отвлекаться более приятным, нежели полезным.
    Но в воскресные дни собираются они в одну церковь, сближаясь друг с другом через неделю, чтобы совершенное также разлучение со временем не пресекло единомыслия, постепенно приводя в забвение взаимных обязанностей друг к другу, потому что продолжительное одиночество делает обыкновенно нрав диким, долговременною привычкою отучая от общительности и единения любви. Посему вместе приобщаются они Божественных Тайн, услаждают друг друга упражнением в приличных беседах, умащают один другого нравственными советами.
    В них-то особенно имеет нужду для своих подвигов доблестная жизнь, для которой необходимо приводить в известность сокровенные козни сопротивников, чтобы не уловлены были ими иные, не знающие хитрого способа сей брани. Ибо, кому недостает самого вещества для приведения чего-либо в дело, в тех и грех не приходит в действенность, и вся брань совершается в мысли. Здесь и смерть постигает скоро и неприметно, даже теми, которые видят одну внешность, не может быть засвидетельствована, как состоящая в согласии только произволения.
    Посему упражнявшиеся в подвиге, руководя неопытных и едва начинающих борение, советуют воздержанием противостать страсти чревоугодия, потому что страсть сия нападает на душу, раздражая бешеное неистовство похотливости, испытывая силы едва вступивших на поприще, устоят ли на оном, незыблемо утвердив колена свои, и крепко ли они ополчены, и не могут ли скоро отдаться в руки сопротивникам. Ибо кто предан сластолюбию, тот скоро препобеждается и связуется сладострастием, преодолением себя в меньшем обещая большее падение. И в рассуждении сего-то проходящим еще детские подвиги подают советы старейшие пред ними, и по продолжительности времени, и по долговременной борьбе со делавшиеся опытными в подвижничестве и ясно узнавшие, как разрешаются таковые узы сопротивных.
    И сии совершеннейшие как себе самим, так и друг другу воспрещают тщеславие и гордость, советуя остерегаться их, как подводных близ пристани камней, которые, после великих трудов в плавании и после борьбы с волнами, подвергают последней и гибельной опасности не потерпевших крушения среди треволнения страстей и при обуревании нечистыми помыслами. Ибо, застигаемые бурею в морях, по причине одна за другою катящихся волн и бушевания ветров, боясь близких опасностей, принуждены бывают бодрствовать и трезвиться, но иногда около самой пристани, где нет уже волнения, по беспечности ослабев помыслом, сокрушаются о сокрытые мели, при самом устье пристанища теряя вдруг всю куплю, не погубленную среди морских обуревании.
    Так и те, которые не уступали нападениям искушений, но в подвигах и терпении миновали их невредимо, нередко, после победы, или смело положившись на снисканное искусство в преуспеяниях, или по высокоумию превознесшись несколько над другими, по видимому более нерадивыми, подобно борцам у самых венцов и наград падают таким падением, после которого невозможно восстать и поправиться, или подобно пловцам, по совершении оного дальнего и страшного плавания, теряющим груз, вдруг безвременно губят с усилием мало-помалу добытое богатство и по причине сей утраты подпадают укоризнам за нерадение.
    Но как тщеславие справедливо лишает наград за дела и самое делание соделывает бесполезным для трудящихся, так гордость вместе с утратою приносит и великую опасность в самомнении, отвергая, что Бог — Помощник во всем добром, и себе приписывая силу преуспеяния в добре. Посему так говорит о них Пророк: «Собирали мзды собра во влагалище дираво» (Агг. 1,6); едва вложенные, они уже выпадают, не оставаясь надолго во влагалище, но скоро проходя по оному, потому что отверстие, в которое выпадают, гораздо шире принимающего в себя влагаемое. Таково тщеславие: у него приобретению сопутствует потеря, во время самого дела грубостию расположения уничтожает оно делаемое. О гордых же говорит Приточник: «Господь гордым противится» (Притч. 3, 34), отвергнутого противопоставляя неприязненным врагом отвергающих. Посему отшельники, представляя себе граждан этой пустыни, Моисея и Илию, поучаются их некичливости, признавая справедливым подражать добродетели тех, в чьей обитают стране. Ибо и Моисея не привело в высокомерие величие власти, и Илию не надмило до высокоумия чудо при жертвоприношении, но, всегда сохраняя тот же образ мыслей, не изменялись они с переменою обстоятельств.
    В сей пустыне Моисей, избегая египетских козней и пася овец Иофоровых, содслался зрителем чудного видения, дознав тогда, что ветви купины крепче всепоядающего огня, и видев, как трава зеленеет среди пламени, а впоследствии предводительствуя народом; на сей же горе стал он законодателем, тогда иудейского только, а ныне и всякого народа, потому что благодать по естественному сродству простерлась на весь человеческий род и уставы жития, хотя некогда, до уяснения своего, оставались сокрытыми под спудом буквы, быв поставлены на свещнике, воссияли для всех.
    А Илия пришел сюда, спасаясь бегством от Иезавели. И, уснув на этой земле, когда восстал, нашел ячменный хлеб и «чванец воды» (3 Цар. 19, 6). И жил в этой пещере, прикрывая тело милотию, сим древним одеянием предков, и увидел здесь Бога в «хладе тощем» (ср.: 3 Цар. 19, 12), и услышал глас, возвещающий, чему определено быть.
    Но последним и первым признаком твердости и терпения сих пустынников служит то, что проводят они жизнь в той пустыне, в которой израильтяне, проходя только оную, возроптали, питаясь готовою с неба Божественною пищею и жалуясь на сию трапезу, а также не перенесли сорокадневного отсутствия своего вождя и не умели, как должно, управить полномочием свободы, но вскоре отпали и худо воспользовались безначалием, предавшись нечестию. Но сии пустынники, терпя недостаток в необходимом, во всякое время любомудрствуют в пустыне, сами себе служа учителями благочестия”.

    Оглавление    Сказание четвертое. Внезапное нашествие варваров, избиение нескольких святых иноков, пленения Феодула, сетование святого Нила в уединении и утешение его

    “Но между тем как отшельники сии, в таком расположении духа, усердно служат Богу, внезапно, сверх чаяния, подобно буре, нападает на них откуда-то варварская дружина: и в глубокое утро сии беззаконные устремляются на богочестивых, едва только окончивших священные песнопения. Случилось, что и я с сыном был там же, сошедши со святой горы посетить живших при купине святых, как привык сие делать издавна. Варвары, подобно бешеным псам ворвавшись и крича что-то непонятное, собирая все, что было заготовлено для пропитания в зиму (ибо монахи сушат и сберегают на такую потребность древесные плоды, которые годны в пищу и могут долго сохраняться), и нас самих заставив носить это, выводят из церкви. И тех, которые старее годами, совлекши с них платье, нагих ставят в ряд для убиения, потом, окружив их с яростью и искоса бросая на них огненные взгляды, извлекают мечи.
    Сперва приказывают протянуть шею иерею святого места, и стоявшие около него, которых было двое, наносят ему мечами удары, не оба вдруг, но один за другим, с той и с другой стороны, поразив в затылок. Иерей не произнес жалобы на боль, не показал смущения в лице, не обнаружил и следа страдания, но только положил на себе крестное знамение и тихо произнес устами: “Благословен Господь!” Первый удар, от затылка прошедши чрез ухо, достиг до челюсти, а второй от плеча простерся до груди. И таким образом блаженный, тихо восколебавшись, пал в благопристойном виде, умерщвляемый и обнаженный, не показав в себе ничего неприличного: какая-то приятность процветала в его теле и прикрывала неблагообразие наготы.
    Сие-то святой только что с вечера пророчески дал знать и делом и словом, когда бывшим за вечернею трапезою с необычною для него ласковостью сказал: “Почем знать, соберет ли всех нас воедино, хотя еще раз до смерти, это пиршество, эта трапеза?” Потом берут и умерщвляют жившего вместе со старцем, дряхлого так же по летам и крайне обветшавшего от подвижнических трудов. Вслед за тем умерщвляют и прислуживавшего обоим отрока, и именно таким образом. Один из варваров велел ему собрать рассыпавшиеся древесные плоды, отрок в угождение приказавшему садится на землю, тщательно набивает пазуху, сгребая руками лежащие перед ним плоды, как было ему ведено, всеми мерами показывая старание угодить как способный к услугам и думая, что, оказавшись рачительным, искупит тем жизнь. Но нимало не помогло ему это. Не смягчил он варварской жестокости и не привел в кротость, которая далека была от естественного варварского помысла: другой, стоявший позади, тайно извлек меч из ножен. Отрок, или слыша, как извлекаем был меч, или предчувствуя готовящееся ему убиение, как испуганный шумом, обращает при этом несколько смущенное страхом лицо, но стоящий перед ним еще более устрашает его варварским криком и блуждающими взорами, и тогда варвар с великою силою вонзает в ключицу меч, прошедший прямо от поддерживающей печень связки до груди, — и отрок, прежде нежели меч извлечен был обратно, лежит уже мертвым; или от страха умер он, или так как удар был смертелен, то, прежде нежели ощутил он смерть, душа немедленно исторглась из телесных сосудов и разрешилась от уз, из которых с трудом исходит, будучи связана с телом крепкими узами.
    Остальных же нас, не знаю, по какому побуждению, гонят, давая знак рукою, чтобы мы бежали; в руках же держат еще окровавленные мечи. И иные, поспешая достигнуть горы, побежали ущельями, а на самую гору не всходят, держась той мысли, что стоял на ней некогда Бог и вещал с нее народу.
    Но я оставался безмолвным в сильном затруднении, связуемый нежною любовью к сыну, не имел сил удалиться, не думал и о спасении своем, удерживаемый узами естества, пока сын не стал мне делать знаков глазами, побуждая уйти, чем едва и заставил удалиться. Ноги мои шли вперед, за ними, не знаю как, следовало все тело, но сердце не хотело идти, заставляя часто обращать лицо к отроку; не имел я сил остановить взор на себе самом, не продолжением пути занимался, но с жалостью обращал взоры назад. Так, однако же, достиг я до горы, следуя за шедшими впереди, и с высоты смотрел, как уводили бедного сына и как он, не смея глядеть свободно, украдкой от уводивших обращал ко мне скрытные взоры.
    Таковы узы естества: не расторгаются они при разлуке телесной, но скрепляются еще сильнее. Когда душа не имеет близ себя любимого, тогда в отсутствии еще более влечется к нему и всецело им занимает память, не имея при себе того, что могло бы удовлетворить вожделению. А как велика скорбь и как жестоко мучение разлучаемых таким образом, знают изведавшие это опытом; не испытавшие же пусть научатся сему из примера бессловесных, в которых без науки вложено естественное, непреодолимое чувство сострадательности у детей к родившим и у родивших к детям; и оно в родивших к детям при разлучении с ними разными признаками и явными страданиями изобличает нежную привязанность.
    Так, уводимая корова болезненно и не умолкая мычит, часто оборачиваясь к увлекаемому от нее тельцу, и глазами выражает, как велико ее страдание. Поелику природа для бессловесных не имела другого орудия, которым бы обозначалось ощущаемое ими страдание, то одним глазам присвоила способность служить знаками печали и сделала, что потупленные глаза как бы вопиют о том состоянии, которое сделать известным нет другой возможности. А увлекаемый телец, не даваясь уводящим его насильно, иногда, как к священному убежищу, прибегает к матерним сосцам и поелику не может обнять их руками, то держится за них пока ртом, а иногда кружится около матери и порывистыми скачками сказывает о своей нужде, потому что лишен дара слова, которое могло бы объяснить страдание жалобами.
    Но не знаю как явившись на верху горы, потому что помысел не сопутствовал уводимому телу и занят был только бедствием сына, вот не вижу более и его, сокрытого от взора великим расстоянием, и, не зная, что с ним делается, обращаю слова свои, как и естественно, к Богу, оплакивая плен сына и сетуя об избиенных святых, и говорю: “Где же теперь труды воздержания вашего, блаженные и треблаженные? Где злострадания терпения? Ужели этот венец прияли вы за великий подвиг? Эта награда уготована была вам за долговременное подвижничество? Ужели напрасно было течение ваше путем правды? Тщетно трудились вы о добродетели?
    И когда готовилось вам убиение, беспомощными оставил вас Божественный Промысл, убийцам не воспротивилось правосудие, беззаконная рука возымела силу над преподобными телами и нечестие величается победою над благочестием, кичась, без сомнения, тем, что восторжествовало над истиною! Почему купина не воспылала древним пламенем? Почему не попалила приближавшихся злодеев? Почему не поглотила их, расступившись, земля, как некогда вместе с кущами и со всем родством пожрала весь сонм Кореев? Почему умолкли чудные страхования горы Синая и не поразили беззаконных гласом громов, непроницаемостью мрака и блистаниями молний? Напротив того, в бездействии оставалась отмщающая сила, не наказала обидчиков необычайными громами и пламенниками, не спасла обиженных мощною рукою, чтобы варвары, изведав на опыте чудо, дознали беспримерное могущество непреодолимой силы. При самой купине и горе Законоположения пали сии благочестивые, подобно бессловесным жертвам, и не оказано им помощи.
    Где была сила, потопившая некогда египтян и глубину морскую соделавшая для них гробом? Где была сила, каменным градом избившая некогда иноплеменников, которые вступили в войну с израильтянами, и народу своему даровавшая победу без труда и кровопролития? Где была эта сила, которая и в другой еще раз, когда враги вторглись в Святую Землю, ввергла их в умоисступление, так что обратили оружие свое друг против друга, не разумели, что избивают в ослеплении один другого, и в убитых не признавали своих? Куда сокрыла она помощь свою, не укрыв впадших в руки злоумышленных? Но хотя обуздывала прежде свирепую ярость львов и неодолимую силу огня на ввергаемых, уважив досточтимость жития и громогласно провозвестив благочестие отроков, однако же добродетель этих мужей соделала как бы сомнительною, лишив их всякой помощи и наводя тем на мысль, будто бы недостойны были попечения о них”.
    Но все это говорили горесть и печаль, которые и старающихся сохранить целомудрие ума доводят бедствиями до ропота. И сие извинительно в состоянии мучительного страдания, которое опечаленного и препобеждаемого, может быть, великостию злоключений заставляет говорить многое и против воли. Божия же помощь нередко оставляет и праведных, предавая их мучителям на претерпение разных истязаний и неправедного убиения, чтобы явным соделалось благоискусное мужество подвизающихся и просияла светоносная сила веры, до смерти не ослабевшая в своем дерзновении, но всецело страданием препобедившая неистовство мучителей. Как оставшиеся не хотят удалиться из пустыни, неблагоустроенной жизни в городах предпочитая лучше смерть, так и скончавшимся лучшим казалось умереть, нежели терпеть пороки, господствующие в обитаемой вселенной. Ибо знали они, что смерть душевная тяжелее смерти телесной и умереть в грехе опаснее, нежели умереть от меча: одна смерть подвергает малому и кратковременному страданию, а другая продолжительному и непрестанному мучению.
    Когда же варвары, и многих других убив и ограбив в пустыне, ушли на довольное расстояние, а наконец и ночь дозволила нам небоязненно выйти из гор, сошли мы и занялись погребением тел. И прочих находим давно уже умершими, а святой старец еще дышал и мог с нуждою говорить. Сев около него и оплакивая постигшее нас, так провели мы целую ночь, и старец увещевал нас не смущаться такими искушениями. “Сатане обычно, —говорил он,—испрашивать у Бога, кого бы подвергнуть искушениям. Ибо скольких умертвил он у Иова, погубив кого огнем, кого мечом, а кого падением дома?” — “Но вас да не приводит в колебание все это, —продолжал старец. — Ибо Подвигоположник знает, по какому суду предает подвижников противнику, уготовав светлые награды и воздаяния благодушно приемлющим удары. И каковы сии воздаяния, показывает великий Иов, который все, что по видимому утратил, получил в сугубой, лучше же сказать, в гораздо большей и несравненно превосходнейшей мере. Ибо «яже око не виде, ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша» (ср.: 1 Кор.2, 9) —все это, превышающее и подвиги благочестия, и чувство, и ум, уготовал Бог подвизающимся ради Его.
    Так и подобало великодаровитому Богу воздаяниями превзойти труды и венцами препобедить подвиги, даровать подвижникам то, на что не было и надежды, чего и получить не чаяли, чтобы и должную награду воздать, и воздаяние сие, по превосходству оного, соделать даром благодати”. Сие говорил он и лобызал окружающих его, пока доставало у него сил говорить и двигать язык. Потом он скончался, и мы со слезами его, и вместе с ним и других, предали земле.
    Потом, так как тьма позволяла еще совершать путь скрытно, успел я прийти и к вам. Двое из убиенных именовались Павлом и Иоанном, а пресвитер — Феодулом, скончались же сии почившие в седьмой день по Богоявлении, то есть на четырнадцатый—января месяца. А людям благоговейным, без сомнения, любопытно знать и время, и имена, особливо желающим участвовать в праздновании дня памяти святых. Были же убиты и другие за много лет прежде сего, и их память, по дальности пути и ради множества собирающихся, совершается в этот же день”.

    Оглавление    Сказание пятое. Юноша, плененный вместе с Феодулом, спасшись бегством, приходит к беседовавшему с друзьями святому Нилу, подробно рассказывает ему о горестном избиении многих святых и извещает, что варвары положили на следующее утро принести Феодула в жертву утренней звезде

    Еще продолжали мы разговор этот, как извещают, что спасся некто из варварского стана, и вскоре приходит к нам спасшийся: не исчезли еще на лице его следы страха, не мог еще он успокоить в себе душевного смятения, тяжело дышал, по причине скорой ходьбы и от внутреннего беспокойства, смущаемый мыслию, что преследующие близко и немедленно настигнут. Потом на вопрос, как он убежал, отвечает: “Варвары, разговаривая за ужином, объявили, что меня и сына твоего наутро принесут в жертву звезде; они соорудили и жертвенник, наложили дров, хотя мы не знали об этом. Мне же о сем тайно сказал один из плененных с нами, который понимает их язык, а я о намерении варваров известил и сына твоего, сказав, что если не спасемся бегством, то наутро солнце неживых уже озарит нас и лучей света его не увидим этими глазами.
    Но он, боясь быть пойманным, остался и сказал, что Божией воли, какова бы ни была она, не избежишь, даже и в неприступном скрываясь убежище. Я же во тьме, когда увидел, что все погрузились в глубокий сон (были же они весьма пьяны), сначала пополз, как можно ближе припадая к земле, чтобы, если и пробудится кто, не была ему заметна выдающаяся тень моего тела. Потом, удалившись несколько от стана, пустился бегом, направляясь к здешним местам и быстро несясь на крылах страха, а между тем рассуждая сам с собою, что или спасусь бегством от определенной мне ими однажды смерти, или, будучи пойман, потерплю не более как ту же присужденную мне смерть.
    Притом и неизвестность надежды предпочтительнее дознанной смерти. И если какой опасности невозможно миновать, оставшись, то есть еще вероятность, что избежишь оной, вверив спасение помощи ног; ибо знал я, что многие нередко скорее находили помощь в ногах, нежели в тысячах предстательств, потому что у ног более заботы о собственном своем спасении, нежели у других, и что постигнет целое тело, то ноги признают общим и для себя. Поэтому вот не обманулся я в своем рассуждении, и ногами, которым после Бога вверил себя, спасен, и теперь перед вами, как видите, не потерпев ничего худого.
    Но еще перед глазами у меня страшный пример варварской жестокости, и теперь содрогаюсь от беззаконных их поступков, и ужаса исполняют меня их дерзости. Ибо господина моего и с ним градоначальника, окончивших дела службы и возвращавшихся домой, варвары, схватив в пустыне, повлекли к себе со всем, что у них было; и градоначальника, оказавшего сопротивление, со всеми его домашними изрубили в куски, а господина моего вместе с сыном, который, как знаете, еще малолетен, увели с собою.
    Когда же солнце стало приближаться к горизонту на западе, ставят они шатры, где застиг их вечер. И из взятой у нас добычи устроив великий пир, приглашают к ужину с ними и господина моего с сыном, приказывая быть благодушными и нимало не бояться ничего, потому что, как говорили варвары, здравым и невредимым и с сыном возвратится он домой, так как для выкупа двух душ достаточно других.
    Чрез несколько времени по видимому стали они исполнять обещание, дозволяя идти им домой и для этого запастись водою и взять на дорогу хлебов, чтобы не подозревали они какого-либо ухищрения, потому что снабжение дорожными припасами всего убедительнее обольщало надеждою жизни; и притворство казалось действительною попечительностию, варварская хитрость не возбуждала ни малого подозрения в злоумышлении. Даже посылают для безопасности пути с ними проводниками двух молодых людей; и им-то тайно дают приказ, когда отойдут несколько от стана, умертвить сопровождаемых. Итак, проводники, по сказанному, напав, прежде отца закалают сына, чтобы и зрелищем убийства, и испытанием смерти усугубить его страдание, а вскоре умерщвляют и отца, нанеся ему многие раны, между тем как он громким голосом жаловался на их неверность и злокозненность. Ибо слышал я, как сын жалобно плакал, отец же вопиял от боли, при каждом ударе болезненно стенал и звуками своего голоса давал возможность измерять мучительность наносимых ран.
    Так, обманутый добрыми обещаниями, подвергся он жалкой гибели. Ибо по бедственной участи других должно было ему гадать и о своей. Невозможно уже было избежать смерти, но несносно претерпеть смерть тому, кто прежде был обнадежен. Неожиданное зло, постигнув конечно, возмущает, ожидаемое же, нашедши помысел готовым к испытанию, и бедствие делает легчайшим, как неоднократно уже занимавшее собою мысли и не изумляющее своим явлением уготовившегося к нему.
    Варвары вечером, во время ужина, за которым так щедро предлагали пития моему господину, желая потешить себя обычною и любимою для них шуткою (убийство и замышленная смерть человека для них забава), посылают чашу с питием одному из слуг его (другого его слугу уже убили); он же едва с принуждением мог принять, потому что пожелание от страха умерло в нем прежде тела, однако же убоявшись, принял и, когда стал пить, обнаружил принуждение, усилием при глотании показывая, что делает это против воли, потому что не безмолвной гортани передавали питие уста, но что наполняло скулы, то через горло, как через негладкий ров, с клокотанием при каждом глотке едва пропускала гортань, как омертвевшая и неспособная уже по обычаю пересылать далее влитое и останавливающееся в ней питие. После этого варвары посылают юношу убить этого слугу, ибо поручают убивать молодым людям, с детства приучая их к жестокости. Этот юноша с неистовством приступает к делу подлинно зверскому, удовольствие свое выражая смехом.
    И, напав на лежащего слугу, поражает его сперва в позвоночную кость, по упорству кости делая малую рану, потом, извлекши оттуда меч, пронзает им слугу от одного бока до другого и, снова ударив в прежнюю рану, прискакивая, повертывает в руке меч, потрясая им в воздухе. Пораженный долго бился от боли и, стеная, обливался кровью; наконец согнувшись, приклонив голову к чреву и ноги загнув на голову же как бы с намерением, перевернувшись, встать, перекатился к лежавшей вблизи куче горячих угольев, но, как и естественно, почувствовав боль от огня, по необходимости и ногами и руками начал сильно биться, наподобие рыбы, стараясь приподнять припекаемую огнем часть тела. Но, будучи не в состоянии оказать себе помощь, потому что с истекшею кровью истощились силы, изнемог и умер, терпя сугубое мучение и от меча, и от огня.
    На другой день после этого происшествия, продолжая путь, как в пустыне, не по прямой дороге, но как случится, встречающимися препятствиями принуждаемые идти то здесь, то там, обходя горы и утесы, переправляясь чрез непротоптанные и неудобопроходимые овраги, видят в дальнем расстоянии место слегка зеленеющее и, по растущей траве заключая, что оно удобно для пристанища, или даже думая, что живет там кто-нибудь из монашествующих, туда обращают путь, как из моря направляясь к пристани, делают его целью для вьючных животных. Пришедши же, находят, что место сие не хуже их предположения и не обмануло надежды обольстительной мечтою. Вода была там в обилии, прежде вкушения увеселяла взор чистотою, а поднесенная к устам, показывала, что услаждение зрения мало в сравнении с приятностью вкуса; росла там и трава, годная в пищу животным. Посему, сняв вьюки с верблюдов, пускают их свободно пастись. Сами бегут к воде, пьют, купаются, моются, не зная даже, на что и употребить такое обилие воды.
    Ликуя же при воде и славя источник, видят при подошве горы след малой хижины; и все бегут к ней не переводя дыхания, усиливаясь обогнать друг друга, и, приблизившись, рассыпаются вокруг пещеры. Было же тут построено здание из немногих камней, чтобы широкое отверстие пещеры не доставляло удобного входа зверям. Потом варвары, в небольшом числе, один по одному, входят в пещеру (многих она и не вместила бы) и выводят мужа досточестного по виду и внутреннему состоянию. Влекли его силою, но он не смутился, не побледнел, не показал и не произнес ничего малодушного и унылого. Распростерши его на одном камне, так как с ними мечей не было, убивают камнями, смеясь и распевая песни.
    Потом, перейдя небольшое пространство, схватывают другого, юношу, бледного, истомленного, носящего на лице следы своего жития; и его также предают смерти, употребив уже в дело меч, между тем юноша возносит благодарственные гласы и им свидетельствует свою признательность, что изводят его из жизни крепко взявшимся за добродетель. “Ибо, — как говорил он, — немало боялся я неизвестности конца, боялся, чтобы поползновение воли или внешняя какая необходимость не превратили решимости моего произволения, убедив или приневолив оное принять другой образ мыслей, противный тому, какой угоден Богу”.
    Отсюда отошли они немного — и вот открывается одно покрытое зеленью место: придавала же ему такой вид древесная растительность. И к нему устремляют свой бег варвары, снова состязаясь друг с другом в быстроте ног. Приблизившись, нашли они малую хижину, а в ней юношу, который мужеством и великодушием самих варваров приводит в удивление, потому что не соглашается указать им скрытые монастыри и чрез это спастись, по данному ему обещанию, что оставят его в покое, если укажет; не хочет также выйти из жилища, снять с себя одежду, говоря: “Указать тех, которые могут скрыться, есть предательство и вообще послушаться принуждающих к чему бы то ни было — означает малодушие и недостаток мужества.
    Ибо от подвижников требуется великодушие, и непозволительно для них уступать страху, хотя бы угроза по видимому представляла немалую опасность, потому что привычка делается путем к важнейшему и робость, однажды научившись овладевать человеком, повелевает ему пренебрегать и великие блага и научает изменить самому благочестию, как скоро страх бедствий найдет волю покорившеюся уже боязни. Если теперь легко откажусь от самообладания рассудка и от свободы, убоявшись, что скоро предадут меня смерти, то буду ли в силах, при предстоящих поруганиях и угрожающих истязаниях, не вдаться в нечестие, приучив себя неболезненное предпочитать полезному?
    Поэтому, отказавшись успеть, в чем надеетесь, немедля делайте, что угодно вам, а я ни мест, где живут боголюбцы, хотя и знаю, не укажу, и за дверь, по вашему приказанию, не выйду, и одежды с себя не сложу, и никто, пока есть во мне чувство и господин я своего произволения, не увидит меня нагим и не посмотрит на тело, которого доныне не видали и мои даже глаза. По смерти моей с бесчувственным уже телом пусть делает каждый все, что ни будет ему угодно. Это послужит к осуждению жестокости так поступивших, а не моей воли как уступившей над собою победу. Ибо непроизвольно страдание бесчувственного, который не может и не обязан противиться, когда рассудок уже в бездействии; неодушевленное, конечно, бесчувственно и непричастно страданию, а что непричастно страданию, то, по общему признанию, свободно и от обвинения в том, что страждет, как равно лишенное власти страдать или не страдать.
    Поэтому умру внутри моей хижины и в одежде, как решился, — ничего не сделаю вопреки моей воле, заставленный насильно как невольник. На этом поприще, на котором подвизался, и смерть прииму; эта хижина будет мне гробом: она принимала прежде поты трудов добродетели, она и теперь приимет кровь доблестного подвига”. Не вынесли злодеи такой дерзновенной речи; раздражившись благородством его мыслей и став как бешеные, умерщвляют его, нанеся столько ран, сколько могло поместить на себе тело, потому что каждый, желая излить на него ярость свою, не почитал достаточным отмщением удар предупредивших его, если сам не удовлетворит своему негодованию, собственною своею рукою погрузив в него меч. Так многие, нанесши удар сему великодушному подвижнику, уже мертвому, а не живому, удалялись потом, содрогаясь от ярости, что для большего мщения недостает уже мучимого тела.
    После сего встречаются нам в пустыне три путешественника, и они-то успокоили несколько пламенеющий еще гнев варваров, дав на себе выполнить недостаток неистовства, излитого на прежнем страдальце. Как дикие звери или ловчие псы, когда добыча покажется только и убежит, сею неудачею возбуждаются к большему неистовству и, что встретится вновь, преследуют с большим рвением, чтобы осторожностью во втором случае поправить оплошность в первом деле, так и сии убийцы, кинувшись на показавшихся путников и, прежде нежели подошли к ним, извлекши мечи, немедленно умертвили приблизившихся, напав на них с такою жестокостью, с какою приняли бы, встретив снова, раздражившего их.
    Не вложив еще мечей в ножны, но держа их в руках обнаженные и обагренные горячею и издающею от себя пар кровью, с того места, на которое пришли, видят два стоящие монастыря, не прямо на дороге, но в стороне по ту и другую руку, в расстоянии один от другого стадий тридцати, а от того места, где мы были, стадий пятнадцати: каждый же от нас, как от средоточия на окружности описанного круга, отстоял в равной мере. Поэтому, разделившись на две половины, пошли в тот и другой монастырь, добычу, какая была собрана, вместе с вьючными животными оставив на месте. И в монастыре, стоящем к югу, что происходило и кто был убит, не мог я узнать. Когда же приближались мы к монастырю на северной стороне и были от него недалеко, один из иноков, услышав во время сильного бега звенящие в колчанах стрелы, предался бегству, но варвары, натянув луки, пронзают его многими стрелами. Потом, настигнув упадшего вниз лицом, не оставляют его умереть от полученных уже ран, хотя и прежних язв достаточно было для этого, но еще дышащего и борющегося со смертию, повернув лицом вверх, рассекают от подбородка до груди. И как он при сем рассечении вздохнул, внутренности и все примыкавшее с обеих сторон к ребрам переворачивают копьями и не прежде уходят, как растерзав все это.
    После этого я убежал, как сказал о сем предварительно. Что потерпел сын твой, оставшись, —не знаю, а я оставил его живым, не имеющим доброй надежды, что будет жив, по причине слуха об уготовляемой ему смерти”.

    Оглавление    Сказание шестое. Святой Нил, опечаленный вестью об опасности Феодула, находит для себя одобрение в примере великодушной жены-матери умерщвленного варварами юноши, мужественная кончина которого описана в предыдущем сказании. Жители Фарана отправляют послов к царю варваров с жалобою на недавний их набег; между тем святой Нил с братьею погребает тела убитых святых, а по возвращении послов сам отправляется отыскивать сына; попадается в плен к варварам, но скоро возвращает себе свободу; наконец получает известие, что сын жив, и находит его в Елузе

    Выслушав это и имея в памяти ночное видение (а во сне читал я письмо, только что врученное мне одним из знакомых, на котором, прежде нежели стал развертывать, увидел надпись: “По Боге господину и отцу моему блаженный Феодул”, чего не претерпел я душою, если только во мне еще была душа? Сердце разрывалось у меня, терзались внутренности, расслабели силы—одним словом, все члены истаивали, когда услышал я весть, согласную с сновидением и не дававшую более места недоумению или сомнению в догадке о кончине сына, достоверно подтвержденной двумя свидетельствами.
    И, как оглушенный громом внезапно сразившихся туч, не плакал уже я и не сетовал, но неуклонно смотрел на принесшего весть неподвижным взором, потому что внутренняя сила, управляющая веками, оцепенев совершенно, пребывала в бездействии, оставив мертвыми чувствилища, которыми правит с прирожденным ей искусством, и которые такая чрезмерная скорбь делает неподвижными и бесчувственнейшими камней, и слезную влажность сгущает внизу дебелостию дыхания, препятствуя ей входить в глаза.
    И едва вывела меня из этого оцепенения, по Божию Промышлению, одна женщина, жительница тамошних мест; умерщвленный юноша был ее сын (ибо имевшие возможность скрыться от варваров объявили имена скончавшихся). Как скоро узнала она, что сын ее убит и мужественно подвизался против убийц, самым делом доказала родство свое с ним, явившись подлинно настоящею его матерью. Ибо, одевшись в светлую одежду и приняв вполне веселый вид, воздела руки к небу, в таких словах взывая к Спасителю Богу: “Тебе, Владыка, принесла я в дар сына, и Ты спас его отныне и до века; Тебе вверила я юношу, и подлинно сохранил Ты его целым и невредимым. Ибо не думаю ни о том, что он умер, ни о том, как отрешился от жизни, но имею в виду то, что избег он испытания всякого греха. Помышляю не о том, что изъязвлено тело его и горькую претерпел он кончину, но о том, что чистою и непорочною принес туда душу, неоскверненным предал дух свой в руки Твои. По нанесенным ударам вычисляю награды, по этим язвам измеряю венцы.
    О, если бы тело твое, сын мой, вместило на себе еще больше язв, чтобы и награды тебе были большие! Сим воздаешь ты мне за мое чревоношение, сим вознаграждаешь меня за болезни рождения, сим чествуешь меня за материнские попечения о тебе.
    В равной мере разделяешь со мною подвижнические труды, потому что у нас обоих труд общий. Ты боролся, а я несу на себе язвы этой борьбы; ты подвизался, а я соуслаждаюсь твоим подвигом; ты противостал ярости варваров, а я вела брань с самовластием естества; ты пренебрег смерть, а я пересилила чувства материнской любви; ты терпеливо перенес болезни насильственной смерти, а я с терпением сношу мучение терзаемой внутренности. И мои страдания равны твоим и никак не меньше их.
    Ты препобеждаешь меня мучительностию страдания, а я преимуществую продолжительностию времени: крайне болезненна была смерть для тебя, но на один час, а я буду влачить долговременную скорбь. И если, любомудрствуя, переношу ее тихо, то не потому, что не чувствую страдания, но потому, что силою одерживаю верх над болью. Чувствую, как расторгаются узы моей внутренности, терзаются недра утробы, но целомудренным помыслом сдерживаю возбуждающиеся во мне страдания. Да и какая польза в безумном плаче, который не освободит уже от того, что произошло?
    Поэтому не подражала я плотским матерям, которые в малодушии возмущаются подобными бедствиями, не соревновала тем, которые, родив тело, помышляют об этой одной жизни: они не знают Жизни Будущей, ужасною и тяжкою почитают разлуку с любимым в жизни настоящей. Не раздирала я на себе одежды, не била руками в обнаженную грудь, не рвала волос, не искажала лица ногтями, будучи уверена, что живешь ты у Бога негибнущею жизнию, а вскоре и я найду там упокоителя моей старости, когда, так или иначе, сокрушится этот скудельный сосуд и прейду в этот век я, блаженная из матерей, представившая Богу такового подвижника, блаженная и троекратно блаженная, потому что подлинно смею уже похвалиться, когда отошел ты, за которого я боялась, чтобы зависть не учинила тебе чего-либо для меня жестокого, злоумыслив к душевной для тебя опасности. Но иди, сын мой, иди в прекрасный путь, иди!
    И патриарху Аврааму, если сравню себя с ним, не уступлю я первенства, не соглашусь занять второе по нем место, потому что с готовностью бесстрастно, по Божию повелению, приносил он в жертву сына, но неизвестно, остался ли бы бесстрастным по всесожжении, потому что и другие многие, при совершении дела сохранившие твердость духа, по совершении предавались печали, сожалением изобличая немощь природы, а я теперь мужаюсь и болезненную унылость применяю в благодушие. Других протекающее время оказывает уступающими над собою победу страданию, своею продолжительностью истощив понемногу силы терпения, когда память, обновляя скорбное чувство, дает рассудку время свободно взвесить мучительность страдания.
    Ибо трудно и крайне неудобно на долгое время сохранять правое суждение нимало неизменяемым, потому что рассудок по свободе своей легко уклоняется в противные прежним мнения. И я оплакивала некогда вдовство свое, как беспомощная, скорбела о том, что лишена попечительности отца твоего. А теперь о чем мне плакать, о чем сетовать, имея в тебе такового предстателя пред Богом, который может оттоле защитить меня в бедствиях и богато препитать мою старость, со властью почерпая из вечных источников милостей и щедро изливая на меня даже в большем обилии, нежели как мог бы, будучи еще жив и обладая царскими сокровищами. В царских сокровищницах полагается все определенною мерою, и, что взято из них, того уже нет, а сокровищницы Небесные, сколько ни дождят, — источаемые дары никогда в них не оскудевают”.
    После сих слов стыдно мне стало, что так малодушно ослабел я, скорбя о сыне. И поелику оказалось, что женщина превосходит меня мужеством, то стыдился я окружающих, ей дивился, а над собой смеялся, приняв в укоризну себе слова этой доблестной жены и сравнив свое неразумие с ее целомудрием.
    Ибо, признавая прежде справедливым жаловаться Богу на то, что претерпел, при этом познал свое прегрешение, когда примером жены научен, что всякое несчастье удобоносимо. Совесть, огорченная тем, что, по мнению ее, невыносимо, часто возбуждается к благодушию (трезвенностию претерпевающего что-либо равное) не уступать без борьбы страданию, научившись у одержавшего без труда над ним верх.
    Итак, по совету живущих в Фаране, после слышанных известий, рассуждено не молчать о варварских злодействах, но сделать сие известным царю варваров. И посылают двоих, так называемых у них скороходов, с жалобою на нарушение заключенных договоров. Для потреб же этих служат юноши не много старее вышедших из отроческого возраста, у которых недавно стала расти борода; берут они с собою луки, стрелы, копья, огниво и больше ничего, а это бывает для них полезно для поддержания жизни во время пути; и иное служит к тому, чтобы уловить что-нибудь в пищу, а иное, чтобы добыть огня и испечь; дров же и хвороста большее обилие на всяком месте, потому что в пустыне некому рубить себе лес на дрова.
    Пока ходили посланные, отправились мы для погребения тел. Пришли и находим, что умерщвленные лежат уже пятый день, но не потерпели ничего такого, чему обыкновенно подвергается многодневный мертвец: не имели ни запаха, ни гнилости, не тронуты плотоядными птицами и хищными зверями, которые обыкновенно искажают мертвые тела. А что столько времени лежали тела, свидетельствовал о сем слуга Магадона — так было имя сенатору, убитому варварами. Найдены же: Прокл в Вифрамве, Ипатий в Гефе, Исаак в обители Салаил, Макарий и Марк, убитые во внешней пустыне, Вениамин вне Елима, Евсевий в Фоле и Илия в Азе.
    Из сих двоих один, как нашли мы, хотя имел много ран, но был еще жив, и его перенесли мы и положили в келлии, а сами возвратились для погребения прочих тел, но, пришедши к нему назад, не застали уже живым, а нашли мертвым и лежащим у водоноса. Конечно, томимый жаждою от воспаления ран, когда напился, упал он на колена, склонясь лицом к земле, — в таком положении скончавшегося оставила его душа. Поэтому и его, как и прочих, предав погребению, пошли узнать, какое известие получено от повелителя варваров.
    И только что входили мы в Фаран, как явились от него посланные с письмами, которыми подтверждался мир и повелевалось идти к нему обиженным, особливо же родственникам тех пленных, которые остались еще в живых. А если кто пожелает и за умерщвленных искать удовлетворения, то повелитель сказал, что готов виновных выдать для наказания, и всю добычу обещал возвратить ограбленным, потому что нежелательно ему, как объявлено, расторгать союз мира, но приятен заключенный с ними договор к обоюдной пользе; потому что немалую приносит выгоду взаимная торговля, когда при скудости необходимого нуждам одних помогает обилие других.
    Посему, приготовив дары и назначив послов для возобновления нарушенного мира, на следующий день отправляют и их, и меня, с доброю надеждою отходящего в путь. В восьмой день нашего путешествия (а весь путь совершался двенадцать дней) оказался у нас недостаток в воде и терпели мы великую нужду от жажды; чаяли уже себе смерти, всегда угрожающей во время недостатков. Хорошо знавшие местность говорили, что есть где-то поблизости источник, и это ободряло многих истомленных, ожиданием будущего врачуя настоящее зло, потому что мечтательная надежда подкрепляет не меньше действительности, в совершенном отчаянии питая упадшие силы и поддерживая рукою надежды.
    Поэтому многие побежали вперед остальной толпы, поспешая прежде найти искомое и желая беспрепятственно насладиться тем, в чем чувствовали нужду. Каждый стремился в ту сторону, куда вела его надежда успеха. Издали, окинув глазами всю местность, напряженным взором производили подробное ее исследование, как бы что-нибудь сокрытое отыскивая при светильнике ока. Медленно шел и я за бегущими вперед; иной, может быть, скажет: потому что, по старческой немощи, не имел возможности достичь более крепких; но я признаюсь: потому что не хотел неблаговидною поступью при скорости бега оскорбить важность моего звания. Сил же было у меня не менее того, сколько требовала нужда, которая может и сверх сил подвигнуть тело, понуждая ускорять стремление даже и против обычая. На дороге у меня перед самым лицом находился источник, но был невидим, закрываемый холмом, возвышавшимся между ним и мною.
    Отстав от рассевающихся непрестанно в ту и другую сторону, подвигался я вперед, держась среднего между ними направления и гадая, что, здесь или там сделано будет открытие, не в большем расстоянии буду и я находиться.
    Но, поднявшись вверх, когда миновал я хребет холмов, первый увидел и источник, и рассыпавшихся около него во множестве варваров. Встретив перед собою немилосердных врагов, не был я ни смущен неожиданностью, ни объят сильною боязнью, но, находясь между страхом и радостью, успокаивал себя размышлением о такой встрече и говорил сам себе: “Или найду у них сына и охотно останусь с ним в рабстве, наслаждаясь лицезрением любимого и тяготу рабства облегчая приятностью сего лицезрения, или буду убит и в этом найду конец терзающей меня печали”.
    Варвары, бросившись кучею, прибежали ко мне и, схватив меня, от задумчивости стоявшего как бы в онемении, повлекли безжалостно. Шедшие же со мною для отыскания воды, увидев врагов, когда сами не были еще ими видимы, тихо воротившись назад, с поспешностью совершали незаметное отступление: приклонясь к земле и ползя, как пресмыкающиеся, прикрыли тем бегство. А я, которого вязали, рвали, волокли (ибо каких несносных страданий не вытерпел я при этом?), вменял это ни во что и, терзаемый, не чувствовал, что со мною делается, но весь ум мой занят был отыскиванием сына: его старался найти, озирая все очами, которые всякое подобие принимали за самую действительность, часто из тени, по желанию своему, составляли вне себя облики. Ибо что ум представляет в воображении, то мечтательно думает видеть глазами, всему придавая тот облик, который занимает его собою по приверженности к искомому.
    Немного прошло времени, пока сие происходило, и вот прибыли вооруженные из нашего полка и, появившись наверху холма, произвели большее смятение в варварах. Ибо, как скоро дан знак о прибытии их, ни одного из варваров не осталось на месте, но все пространство, незадолго до сего наполненное людьми, вдруг сделалось пустым. Каждый, поспешая спастись, предался бегству, не успев ничего захватить с собою, и торопился бежать, как бы гонимый паническим страхом.
    При появлении наших, после прежней небоязненности, напала на них такая робость, что не оборачивали глаз на погоню из опасения быть схваченными, думая, что враги неотступно следуют сзади, извлекли мечи, некоторых бьют, многих умертвили, и шум, какой сами производили, приписывали нашествию противников, пока значительное расстояние, какое перебежали, не позволило им перевести несколько дух и не придало смелости оглянуться и посмотреть на преследующих. Так страх заставляет почитать предметы большими, делает, что представляются они в огромнейшем виде, нежели каковы действительно, потому что боязнь преувеличивает вещи сверх того, что они сами в себе.
    Посему варвары бежали одни, оставив все, что было при них; пришедшие на их место из найденного извлекли большую пользу и остаток дня пробыли на сем месте. Потом, в следующий день отправясь в путь и четыре еще дня проведя в путешествии, пришли мы в стан, и послы, дав о сем знать, позваны были для представления Амману—так было имя царю варваров. Поднесши ему дары, получили от него благосклонный ответ, заняли шатер близ шатра его и пользовались великим благорасположением, пока, по тщательному дознанию, не приведено было в известность похищенное во время нашествия. И ими сделано это было в короткое время.
    А у меня сильно трепетало сердце, при всякой вести приходил я в ужас. Во всяком (от чего бы то ни было) стуке слышал, казалось, тихий говор о том, что занимало меня; и уши приготовлены были к звукам известных слов, и ум ждал их как вестников, смотря, что возвестят: жизнь или смерть сына. Ибо, кто имеет нерешительное сведение о том, чем занят, и колеблется сомнением, тот, ни на чем не останавливаясь, приводится в волнение всяким представлением, пока ясное обнаружение истины не положит конца нерешительности недоумения и кружащуюся мысль не приведет в безмолвие.
    Когда же приходили ко мне не совсем со светлыми лицами, поникшие взоры их принимая признаком нерадостного известия, говорил я: “Не имеете нужды и в словах, самый вид ваш извещает меня о бедствии, прежде языка вопиет о страдании, предвещая наружностию, что будет сказано словом. Не обманут меня обольстительные оговорки, не перехитрят близкие к вероятности рассказы. Вами придуман, может быть, приличный предлог к моему утешению, благовидною ложью прикрыта на время горечь истины.
    Но я не обращаю внимания на слова, которые могут обманчиво принимать на себя вид вероятности, но в лице вижу душевное страдание, потому что лицо—образ души, ясно выражающий внутреннее ее расположение, а не искусственная личина, которая наружно показывает обыкновенно иные черты, а не сокрытые в глубине души. Слово, при свободном произношении, может, когда хочет, и печальное передать весело, придавая звукам какой угодно образ, подобно безобразной блуднице, которая природный вид искусственно прикрывает изысканными украшениями и действительную наружность преобразует вводящими в обман красками. Но лицо не в состоянии долго скрывать душевные страдания; оно делается неподкупным доносчиком о скрываемом втайне, своими явными изменениями обличая тайное расположение, и не может принужденною улыбкою пересилить печаль, как и зеркалу невозможно веселым и цветущим показать лицо, уныло потупленное, потому что оно отражает в себе обыкновенно то самое, что выражает собою смотрящийся.
    Поэтому или непритворно, как прошу, скажите истину, или знайте, что вы, как говорил я теперь, сказали уже это. Что пользы на малое время успокоить печального ложным утешением, а впоследствии огорчить еще больше, когда откроется, что истина действительно печальна?”
    Поэтому хотя уверяли меня многими клятвами, что сын не умер, но продан кому-то из живущих в городе Елузе и живет там, советовали самому туда идти и говорили, что найду там сына, однако же и сим не уврачевали моей печали, хотя и облегчили ее несколько. Что ж, если и жив, рассуждал я, и этот наибольший страх о смерти его прекращен? Все же он продан, живет в рабстве, не имеет води проводить время вместе со мною. Необходимость, поставляющая препятствия стремлениям произволения и свободу в своих решениях ограничивающая чужою волею, и самое удовольствие делает не вовсе чистым, потому что душе, что и естественно, желательно величаться самовластием; что ей по мысли, наслаждаться тем беспрепятственно, как ей угодно, и никак не порабощаться, когда приневоливают к тому, что не ею избрано.
    Однако же я напоследок отправился в объявленный город с двумя, каких дали мне, путеводителями, и на дороге встретился нам один юноша, следовавший за навьюченными животными. Он видел меня в стане и подробно знал мои обстоятельства. Бывши же в Елузе и узнав, без сомнения, рассказываемое о сыне моем, как был он пленен варварами, сообщил ему известие обо мне и, взяв у него письмо, как благую весть нес от него ко мне. Увидев же меня издали, начал он подходить ко мне улыбаясь, а я смотрел на него не как на человека, о котором ничего не хранилось в памяти и которого черты при первой встрече вовсе неизвестны.
    И он, приблизившись ко мне не как незнакомый, заговаривает со мною со светлым лицом; протянув правую руку, загибает ее назад и, ручную кисть оперши на плечо, концами перстов вытаскивает из колчана письмо, подает его мне и сообщает добрую весть, что сын жив, советуя быть мне благодушным и не думать, что для него, как для раба, невозможно и надеяться чего-либо хорошего, потому что купивший его есть священник Божественных Христовых Тайн; да и сын, как говорят, посвящен уже в священный чин, и вверена ему пока низшая должность церковнослужителей, но по рачительности подает он великие надежды к скорому повышению, в короткое время показав много опытов добродетели, и всех убедил быть такого о нем мнения, приведя их к тому добротою нравов.
    Я, как человек неимущий и бесприютный, наградил вестника словами благожелания и молил Бога подать ему многие блага в жизни, потому что не было у меня чем заплатить ему за добрую услугу, Богу же предоставил устроить все Своим Промыслом и Ему со слезами воздал благодарение за неожиданную радость, как положившему начало прекращению, по человеческим соображениям, непреодолимого бедствия и возвращению нам прежнего благоденствия.
    А как скоро пришел я в город, прежде всего взыскал святой храм, как вину благ, и воздал подобающую ему честь, оросив пол его слезами и плачевными воплями наполнив Божие святилище. Оттуда же, когда указали мне дорогу, пошел к дому, где жил сын мой, в предшествии многих, старавшихся приход мой предварить добрыми вестями, потому что все, по распространившемуся наперед слуху, знали, что я, возбудивший много о себе толков, отец проданного у них. И не было ни одного, кто наружностью своею не показывал бы признаков радости. Всякий же, смотря на меня, как на родного, которого отчаялся и видеть, веселым лицом и скача показывал, что разделяет со мною радость. Поэтому, когда приближались мы к дверям, многие, вызвав сына и сказав, что я пришел, выводят его ко мне навстречу.
    Увидев же друг друга, и я и он нимало не показали удовольствия, но оба плакали, слезами омочив лица, а равно и хитоны на грудях. И он подбежал ко мне, не совсем узнавая меня, потому что по длинным на голове волосам и грязной одежде нелегко мог я быть узнан. Однако же, поверив более известившим его, нежели, как следовало, глазам своим, шел он с распростертыми руками, в полной готовности броситься на грудь мою. А я и в толпе народа узнал его тотчас, потому что черты лица его были те же и ясно впечатлелись во мне непрестанным о нем памятованием.
    Не удержав порывов радости, внезапно утратил я все силы тела и, упав, лежал на земле, не говоря ни слова; многие почли меня мертвым, потому что и прежде в печали своей ничем не отличался я от мертвого, но, кроме зрения и дыхания, был совершенный мертвец. Поэтому сын, обхватив меня крепко и сжав в объятиях, едва мог вывести из бесчувствия и довести до того, что узнал я, кто я, где нахожусь и кого вижу своими глазами. После этого и я, взаимно обхватив и облобызав его, воздавал ему такими же крепкими объятиями, без сытости удовлетворяя давнему желанию.
    Потом, когда возвратилась у меня способность говорить, стал я извиняться и уверять, что виновником всех бедствий, какие испытал он, был я, который вывел его из отечества и заставил жить в стране, подверженной непрестанным грабежам. И сказанное мною было справедливо. Ибо испытал ли бы когда что-либо неприятное, живя там, где родился и воспитан, в такой стране, которая отовсюду ограждена миром и ниоткуда не боится подобных козней? Да погибнут думающие, что назначенное судьбою неизбежно, и утверждающие, что какая-то необходимость ведет страждущих к предопределенному.
    Наконец стал я просить, чтобы сын рассказал, что потерпел во время пребывания у варваров, потому что не горько уже извещать о миновавшем испытании. Как после болезни здравие, после язв врачевание веселят, а не печалят, так рассказ о горестном событии, по избавлении от него, доставляет немало удовольствия, и, может быть, столько же, сколько испытание сего причиняло болезни.

    Оглавление    Сказание седьмое. Феодул рассказывает святому Нилу почему не был принесен в жертву варварам, как продан ими и перешел в Елузу. Епископ рукополагает святого Нила во пресвитера, желает его с сыном оставить у себя, и когда собрались они идти в монастырь, снабжает всем на дорогу

   Сын, глубоко и тяжело вздохнув и наполнив глаза слезами, сказал: “Какая, родитель, польза от воспоминания горестей? Такое напоминание растравляет обыкновенно язвы страдавшего. Если подобный рассказ пленяет своею занимательностью слух постороннего слушателя, доставляя ему приятность чужими страданиями, то испытавшего оные не делает свободным от болезненного ощущения минувшей скорби, возбуждая оное почти в равной с прежним мере и как бы производя прикосновением боль в болячке, когда она не совсем еще заживлена. Но поелику знаю, что не перестанешь беспокоиться, пока не узнаешь, что знать тебе желательно, потому что в необычайности моего спасения ищешь повода к славословию и приобык песнословить Бога за полученные от Него благодеяния, то слушай с мужественным духом, чтобы тебе, по отеческому сердоболию сострадая о тяжести постигших меня бедствий и оплакивая оные своими жалобными восклицаниями, и меня не растрогать до вопля или не довести до того, что слезы попрепятствуют мне произносить слова, так что от рыданий не будет слышен и голос мой.
    Итак, о многом, конечно, известил вас после побега своего служитель Магадонов; и повторять это будет излишним, а вместе, может быть, и тягостным для слуха, которому желательно самое нужное, а что говорится в другой уже раз, скучно, как пустое и незанимательное. Но что случилось после сего бегства, о том сказать необходимо, так как сего ты требуешь.
    У варваров (как сказал он, ибо, конечно, говорил он вам об этом) было решено убить нас, и с вечера все приготовлено для жертвоприношения: жертвенник, нож, возлияние, чаша, ладан; и смерть наша, которой не попустил совершиться Бог, если бы не воспрепятствовал Он, назначена была в глубокое утро. Между тем служитель этот, не скрыв от меня своего побега, ушел. И расстояние пройденного уже им пути, и неудобство предпринять за ним погоню сделали сомнительною возможность его поймать.
    Ибо не только время от вечера до утра было достаточно продолжительно для бегущего, но и неизвестность избранного им пути затрудняла погоню за ним. Да и какой искусник в отыскании следов и счастливый угадчик неизвестного мог бы следить за бежавшим на таком пространстве пустыни, не находя никакого знака, оставленного проходившим, так как земля в ней, везде жесткая, изрытая оврагами, не показывает на себе полагаемых на ней следов. А я, пав ниц, лежал на земле, лицом приникши долу, а умом на крылах скорби воспарив горе, всецелый, ничем не развлекаемый помысел погрузил в молитву, потому что предстояла мне смерть.
    Ибо при безопасности в нетрезвящихся рассевается он, занимаясь торговлею, мореплаванием, постройкою домов, разведением садов, сватовством, женитьбою, чадородием, военною службою, запасом продовольствия, судебными делами, судилищами, судейскими местами, высокими чинами, глашатаями, градоправителями, отмщением врагам, свиданиями и всегдашним пребыванием с друзьями, народоправлением, военачальством, правительственными делами, даже мечтами о царском сане. Когда же обстоятельства соберут его воедино страхом опасности, отвлекши от всего, что обыкновенно развлекало его в небоязненном и свободном состоянии, тогда всецело предается тому, что печалит его, и, обращаясь к Богу, умоляет Его единого, как разрешающего все затруднения одним легким мановением.
    И я втайне говорил Богу так: “Владыка, Создатель всей видимой и умопостигаемой твари, в Твоей руке сердца созданий Твоих, Ты обращаешь в жалость зверство неразумного гнева, когда хочешь по правдивому суду спасти по приговору власти предаваемых на смерть; Ты укрощал ярость диких зверей, стремящуюся пожирать человеческие тела, Ты удержал разливающуюся силу огня, одним мановением вложил бездейственность в усилившийся пламень, непострадавшими сохранил осужденных на погибель, неизреченным и чудным могуществом Твоим соделал, что волоса и кожа оказались неодолимыми для огня; Ты спаси и меня, ниоткуда не имеющего надежды на помощь и, прежде нежели лишен я жизни по суду врагов, по всей видимости уже мертвого, не попусти, чтобы кровь моя послужила возлиянием демонов и чтобы лукавые духи наслаждались туком плоти моей. Меня уготовили в жертву звезде, соименной страсти похотения, —да не соделается же приношением и жертвою демону, одноименному с непотребством, мое тело, до сего дня соблюденное чистым. Напротив того, зверское сердце жестоких преложи в милостивое и кроткое.
    Ты, для Есфири пламенеющий гнев и дикую ярость Ассуира, царя мидийского, преложивший и обративший в сострадательное помилование, спаси душу, посвященную на служение Тебе. Отцу— старцу и служителю Твоему — возврати сына, не обучившегося худому и вознамерившегося, сколько от него зависит, пребыть благочестивым. Ибо не из страха опасности теперь в первый раз приношу исповедание сие, так что обещание мое можно было бы почесть воздаянием за спасение. Свободным помыслом предупредил я вступление на подвиг по необходимости.
    Докажи, что для спасения вера сильнее ног и упование на Тебя надежнее бегства. Избежал смерти, кто со мною наутро назначаем был в жертву, и побегом добыл себе спасение, а я остался, ожидая, что Тебе будет угодно, и, понадеявшись на Твою помощь, нахожусь в руках врагов Твоих. Он вверился ногам, а я—Твоему могуществу. Мое ожидание да не будет немощнее надежды на телесные силы. Он спасся, воспользовавшись для побега темнотою, и спасся благополучно. А меня вот застиг свет, даруемый живущим для делания заповедей Твоих”.
    Так молился я с горькими слезами, и не спящим застало меня утро. Возведя вверх взоры, вижу, что утренняя звезда склонилась к горизонту. Поэтому, встав (а дотоле лежал я падши ниц), сажусь, объяв руками колена, и, склонив на них лицо, наполняю недро слезами, и снова взываю сердцем к Могущему избавить меня всемощною силою Духа, говоря: «Удиви» со мною милость Твою, Владыка (см.: Пс. 16, 7), имеющий власть жизни и смерти, как удивлял со святыми, бывшими в нужде и избавленными от всякой скорби, чтобы и нам возыметь дерзновение призывать Тебя и возлагать на Тебя упование, что будем избавлены от зол, в каких бы мы ни были, в сих святых имея для себя образец Твоей помощи. Ты Исаака, возложенного уже на жертвенник, избавил от заклания и отца, готового вонзить меч, отвлек звучным гласом. Ты исхитил Иосифа из убийственной братней десницы, и, подвергшегося наветам, снова избавил от неправедных уз и темницы, и по долговременном плаче возвратил отцу уже царствующим. Ты и отца его, Иакова, избавил от подобной нужды, освободив от страха отцова и спасши от неистовства жестокосердого Исава у Лавана в Междуречий, где сохранил и Моисея, бежавшего от египетского мучительства. Ты двоих умерших отроков, восставив от одра по пророческой молитве, живыми возвратил вдовицам-матерям.
    И Сам Ты, Владыка, неизменяем и одною и тою же силою и тогда совершал, и ныне творишь чудеса. И меня, Властитель, возврати отцу, уповающему на милость Твою, Твоею помощию прекрати безутешный плач, соделай, чтобы и не ведущие имени Твоего удивились державе силы Твоей, о препетый Царь всякой силы!”
    Пока оставался я в этом положении, варвары встают в смятении, потому что время жертвоприношения прошло, и солнце озарило уже лучами своими землю. И, не нашедши со мною другого, спрашивают у меня, что с ним сделалось; получив же ответ, что я вот с ними, а о том, которого не видно, ничего не знаю, успокоились, и угроз мне не делали, и не показали никаких признаков негодования. Тогда ободрился дух мой, и благословил я Бога, не презревшего молитвы смиренного, ощутил наконец в себе твердость и дерзновение (потому что, конечно, Бог даровал мне благодать сию), противился варварам, когда приказывали есть что-либо скверное, не слушался их повелений вмешиваться в игры с женщинами, пока не приблизились мы наконец к местам обитаемым.
    Тогда, не знаю что придумав между собою, вводят меня в селение, называемое Субаита, потом жителям оного возвещают о моей продаже. Но после того, как возвратились из селения без успеха, потому что никто не хотел дать за меня более двух золотых монет, приведя наконец и поставив меня перед селением, по обычаю своему кладут мне на шею обнаженный меч, говоря всякому, что, если никто не купит, немедленно отсекут мне голову. А я, делая им знаки обеими руками, умолял приходивших для покупки и просил дать, сколько требовали варвары, и не показывать скупости, платя цену за кровь человеческую, уверял, что в непродолжительное время уплачу эту цену и буду служить купившему, если это ему угодно, и по уплате цены, охотно признавая господином купившего жизнь мою. И едва сжалился некто надо мною, так умоляющим и проливающим слезы, и купил меня.
    Оттуда же, как видишь, куплен я сюда; так, не распространяясь много, скажу коротко, ибо вижу, что ты в волнении, едва уже не плачешь и готов радость возмутить слезами. Вот что претерпел я, отец, и, претерпев, при помощи Божией свободен. После сего ты прославь Бога за мое неожиданное и чудное спасение”.
    “Ты, сын мой, в своем злострадании перенес тысячи опасностей и в ожидании претерпел не одну смерть, хотя, по милости Божией, и не изведал ее на опыте. А чаять себе верной смерти и сознать ее на опыте — одно и то же. Можно же сказать, что первое тяжелее последнего, потому что не столько боли причиняет усечение, сколько предшествующее ему ожидание, которое продолжительным страхом усиливает мучительность печали и делает, что чаемая боль длится более действительной.
    А я во время этой скорби отверз уста мои ко Владыке и дал Ему обет работать в строгом воздержании и всяком злострадании, если только возвращен мне будешь живой. И во сне услышал я голос, вещавший: «Утвердит Господь глагол» (ср.: 3 Цар. 12, 15), исшедший из уст твоих. И не должно, сын мой, преступать исповедания и нарушать данного Христу обета, Божественным ответом подтвержденного, и притом, когда молитва прияла такой конец”.
    “И я, родитель мой, —сказал он, —охотно прииму долю в труде с тобою, буду соучастником в обете, потому что был соучастником в милости и еще больше облагодетельствован. Ты избавился от плача, а я от вкушения смерти. Если бы и тебе одному в пользу служил дар Божий, то мне, принося благодарение Богу за отца, должно было бы и благодеяние, и воздаяние за него принять на себя, хотя бы за милость сию надлежало потерпеть и что-либо горестное. Ибо если Иефаю, давшему обет за победу на войне, дочь его послужила смертью своею и, чтобы поддержать добрую славу отца, решилась стать приношением и жертвою, то чего буду стоить я, если не поспешу, как можно скорее, уплатить отцов долг? И притом, когда долг сей буду воздавать Богу, Который обыкновенно малую уплату вознаграждает опять новою благодатию и воздаваемый долг приемлет не как долг, но вменяет это в данное заимообразно и уплату признает одолжением, в вознаграждение за благопризнательность должника, как за взятое взаем, дает тотчас новый дар, всегда предваряет милостями и всегда дает рукописание в том, что дающим взаем должен воздать благодеяниями, и вообще воздаяние должников признает их щедростью, так что по великодаровитости и щедротолюбию естества и начинает всегда милостями, и оказывает всегда милости, как должник. Поэтому, родитель, имея во мне усердного участника в уплате, начинай сию уплату. Без сомнения же, Бог, ведая силы наши, соразмерно с оными будет взыскивать с нас долг и не посмеется над немощью естества, потребовав трудов, превышающих силу”.
    К сим словам присоединил и я свой обет и сказал: “Да придут они в исполнение, сын мой, да явится на самом деле, чтобы и обет восприял добрый конец, и благожелание было действенно, и за трудами последовала награда, потому что таков конец и предел всякого дела, совершаемого по Богу: дела запечатлеваются воздаяниями и о подвиге свидетельствуют венцы. Достоверность в воздаянии обыкновенно служит некоторым доказательством, что дела достойны одобрения, а награды—несомненное свидетельство о подвиге”.
    Боголюбивый же епископ того места долго прилагал о нас свое попечение, и, восставив нас после предшествовавшего злострадания, немало упрашивал остаться у него, и дружелюбно обещал нам всякое упокоение во всякой нужде. Но чтобы не подать повода к подозрению, будто бы удерживает насильно, по причине внесенной им за сына моего цены, и, как властелин, требует, чтобы мы остались у него, предоставил поступать нам, как угодно по своему усмотрению, и в одном только поступил с нами властительски, а именно: возложил на нас иго священства, чего мы не хотели.
    Рассуждая о тяжести священнослужительства, горько мы сетовали, и неудобоносимым казалось нам наложенное на нас бремя, которое по житию, какого оно требует, едва по силам и святым, потому что и им казалось оно тягостным, и они, призываемые к этому сану, признавались, что оно превышает их силы, долго прекословили Богу, ссылаясь на свое недостоинство, отрекались от рукоположения, представляя в предлог свою немощь, хотя всех ныне живущих были способнее к делу и за подвижничество свое в добре и в священнослужении могли иметь большее дерзновение пред Владыкою. Но епископ сказал, что почесть сия прилична трудам и что этот сан, как полагал он, дается им в награду за тяготы подвига.
    Посему, когда вознамерились мы отправиться в путь и идти домой, тогда, щедро напутствовав нас на это продолжительное и довольно долгое путешествие и пожелав, чтобы сопутствовала нам Божия благодать, награждающая наконец миром, отпустил он нас и не только не сделал какого-либо неловкого намека на право господства, как, может быть, поступил бы иной, величаясь полномочием над купленным, но как все, что могло бы показаться неприятным для нас облегчил великим утешением, так и от себя всякий вид кичения отклонил скромным и умеренным образом мыслей.
    Там же да прекратится и слово мое, где прекратилось испытание горестного и, по благодати Божией, после долговременного бедствования, положено начало жизни о Христе более радостной, которой да сподобимся все мы и ныне, и в Будущем Веке, по силе и благости Святой и Единосущной Троицы! Ей подобает честь и поклонение ныне и присно и во веки веков! Аминь.

    Оглавление   
О восьми лукавых духах


    Оглавление    О чревоугодии

   Глава 1. Начало плодоносия – цвет, и начало деятельности – воздержание. Владеющий чревом умаляет силу страстей, а преодолеваемый желанием снедей увеличивает силу сластолюбия. Начало язычников – Амалик, и начало страстей – чревоугодие. Пища огню – дрова, а пища чреву – снеди. От множества дров возгорается великий пламень, а множество снедей питает похоть. Пламень ослабевает с оскудением горючего вещества, а скудость снедей приводит в бессилие похоть. Кто овладел челюстию, тот избил иноплеменников и без труда разрешил узы на руках своих (см.: Суд. 15, 14). Избиение челюстное (Суд.15, 17) произвело источник воды, и доведенное до бездействия чревоугодие породило деятельное созерцание. Кол кущный (Суд. 4, 21), пронзив челюсть, умертвил врага, а слово воздержания умертвило страсть.
    Пожелание снеди породило преслушание, а усладительное вкушение изринуло из рая. Многоценные снеди услаждают гортань, но питают и неусыпающего червя невоздержания. Отощавшее чрево приуготовляет к тому, чтобы бодрствовать в молитве, а пресыщенное наводит глубокий сон. Трезвенны мысли при сухоядении, а жизнь роскошная погружает ум в глубину. Молитва постника – воспаряющий орлий птенец, а молитва упивающегося, отягчаемая пресыщением, увлекается вниз. Ум постника – светлая звезда на чистом небе, а ум упивающегося – в затмении среди безлунной ночи. Туман скрывает солнечные лучи, а грубые испарения вкушенных снедей омрачают ум.
   Глава 2. Замаранное зеркало не передает вполне отобразившегося в нем образа, и сила мышления, притупленная пресыщением, не приемлет в себя ведения Божия. Невозделываемая долго земля порождает терния, и ум чревоугодника произращает срамные помыслы. Невозможно найти аромат в гною, и в чревоугоднике – благоуханий созерцания. Око чревоугодника высматривает, где пиршества, а око воздержного – где собрания мудрых. Душа чревоугодника вычисляет дни памяти мучеников, а душа воздержного подражает их жизни. Боязливый воин трепещет от звука трубы, возвещающей битву, а чревоугодник – от проповеди о воздержании. Чревоугодливый монах – данник своего чрева и под бичом выплачивает ежедневный налог. Торопливый путник скоро достигнет города, и воздержный монах – умиренного состояния. Медлительный путник останавливается на ночлег в пустыне под открытым небом, и монах-чревоугодник не придет в дом бесстрастия. Курение фимиама благоуханием наполняет воздух, и молитва воздержного – Божие обоняние.
    Если предашься пожеланию снедей, то ничего не будет достаточно к удовлетворению сластолюбия, потому что желание снедей есть огонь, всегда приемлющий горючее вещество и всегда пламенеющий. Достаточная мера наполняет сосуд, а чрево и расседшись не скажет: "Довольно!" Воздеяние рук обратило в бегство Амалика, и возвышенные деяния покоряют плотские страсти.
   Глава 3. Истребляй в себе все, что дает дыхание пороку, и с силою умерщвляй плотские члены свои. Как убитый враг не внушает тебе страха, так умерщвленное тело не возмутит твоей души. Мертвое тело не чувствует боли от огня, и воздержный – удовольствия от омертвевшей похоти. Если поразишь египтянина, то скрой его в песке и, по случаю преодоления страсти, не утучняй тела. Ибо как сокрытое в тучной земле дает росток, так в утучненном теле расцветает страсть. Потухающий пламень от вложенных в него сухих сучьев снова делается ярким, и угасшее сластолюбие воспламеняется от пресыщения снедями. Не жалей тела, жалующегося на бессилие, и не утучняй его дорогими снедями.
    Если придет оно в силу, то восстанет на тебя и поведет с тобой непримиримую брань, пока не пленит твою душу и не предаст тебя в рабы страсти блуда. Скудно питаемое тело – обузданный конь и никогда не сбросит с себя всадника, потому что конь, стянутый уздою, уступает и повинуется руке возницы, а тело укрощается голодом и бдением и тогда не рвется из рук восседающего на нем помысла, не ржет, движимое страстным устремлением.

    Оглавление    О блуде

   Глава 4. Воздержанием порождается целомудрие, чревоугодие же матерь невоздержности. Елей питает пламень светильника, а обращение с женщинами возжигает огнище сластолюбия. Напором волн обуревается ненагруженный корабль, а блудным помыслом – невоздержный ум. Блуд возьмет в помощь себе пресыщение, потому что разойдется с умом, станет заодно с противниками и до конца будет сражаться вместе с врагами. Кто любит безмолвие, тот пребывает не уязвлен стрелами врага, а кто вмешивается в толпу, тот часто получает раны. Воззрение на женщину – ядовитая стрела, уязвляет душу, вливает в нее яд и, чем продолжительнее, тем большее производит загноение. Кто охраняет себя от этих стрел, тот не ходит на народные собрания, не предается рассеянию на празднествах.
    Ибо лучше спокойно оставаться дома и пребывать в молитвах, нежели, думая почтить праздник, сделаться скорою добычею врагов. Избегай свидания с женщинами, если хочешь быть целомудренным, и не давай им свободы когда-либо доверяться тебе. Ибо вначале или действительно имеют, или лицемерно оказывают уважение, а впоследствии бесстыдно отваживаются на все; при первом свидании поникают они взором долу, говорят кротко, с состраданием проливают слезы, бывают пристойно одеты, горестно воздыхают, предлагают вопросы о чистоте и со тщанием слушают. Видишь их во второй раз, и взор их поднят несколько выше, а в третий – смотрят уже бесстыдно улыбаясь, даже разливаются громким смехом; наконец, приходят нарядные, ясно выказываются пред тобою, такой вид дают взгляду, который возвещает страсть, поднимают брови, не оставляют в покое ресниц, обнажают выю, во всем теле обнаруживают негу, произносят слова, ласкающие страсть, самым выговором стараются обольстить слух, пока всеми силами не оцепят душу.
    И делается это для тебя удою, уловляющею в смерть, хитросплетенною сетью, влекущею в погибель. Да не введут же тебя в обман скромными речами, потому что в них сокрыт вредоносный звериный яд!
   Глава 5. Подойди лучше к горящему огню, нежели к юной женщине, когда и сам ты юн, потому что, приблизившись к огню и почувствовав боль, тотчас отскочишь прочь, а разнежась от женских речей, не вдруг отойдешь. Разрастается трава, растущая при воде, и страсть непотребства – в сообществе с женщинами. Кто наполняет чрево и обещается быть целомудренным, тот подобен утверждающему, что остановит силу огня, попаляющего солому.
    Как невозможно удержать стремительность огня, разливающегося по соломе, так невозможно остановить стремление к непотребству, воспламеняемое при пресыщении. Столп поддерживается основанием, и страсть блудная упокоевается пресыщением. Обуреваемый корабль поспешает в пристань, и целомудренная душа ищет пустыни. Корабль убегает от морских волн, угрожающих опасностью, а душа – от женских лиц, причиняющих гибель. Вид нарядной женщины потопляет хуже волны. Из волн по любви к жизни можно еще выплыть, а обольстительный вид женщины убеждает пренебречь и самою жизнью. Пустынный куст безвредно избегает огненного пламени, и целомудренный вдали от женщин не воспламеняется страстию непотребства. Как воспоминание об огне не сожигает мысли, так и страсть не имеет силы, когда нет для нее пищи.
   Глава 6. Если помилуешь неприятеля, то будет у тебя враг, и если пощадишь страсть, то восстанет на тебя. Воззрение на женщину невоздержного возбуждает к сластолюбию, а целомудренного располагает к прославлению Бога. Если страсть при свиданиях с женщинами будет оставаться в покое, не верь обещаемому ею бесстрастию. Ибо и пес, окруженный толпою, машет хвостом, а вышедши из толпы, показывает свойственную ему злость. Когда воспоминание о женщине делается бесстрастным, тогда заключай, что вступил ты в пределы целомудрия. А когда представляемый тобою образ ее побуждает к лицезрению и стрелы ее касаются души твоей, тогда думай о себе, что ты еще вне добродетели. Но и в первом случае не останавливайся на таковых помыслах и мысленно не беседуй долго с женским образом, потому что страсть любит возвращаться назад и опасность к ней близка.
    Как соразмерное плавление очищает серебро, а продолженное сверх меры производит в нем утрату, так целомудренный навык портит долговременное представление в мыслях женщины. Недолго беседуй с явившимся тебе лицом, чтобы не зажгло в тебе пламени сластолюбия и не запалило гумна души твоей. Как долго остававшаяся в соломе искра производит воспламенение, так продолжительное памятование о женщине возжигает похоть.

    Оглавление    О сребролюбии

   Глава 7. Сребролюбие – корень всех зол: как худые ветви, питает оно прочие страсти и не дает засыхать тому, что от него процвело. Кто хочет истребить страсти, тот пусть исторгает корень, а пока остается сребролюбие, не сделаешь себе пользы, отсекая ветви, потому что, если и будут отсечены, скоро опять вырастут. Многостяжательный монах – перенагруженный корабль, и легко потопляемый в мятущихся от бури волнах. Как кораблю, в котором открылась течь, прибавляет опасности каждая волна, так многостяжательный больше и больше утопает в заботах. Монах нестяжательный – непричудливый путник, который на всяком месте находит себе пристанище. Монах нестяжательный – высокопарящий орел: тогда только опускается вниз за пищею, когда вынуждает потребность. Таковой выше всякого искушения, смеется над всем настоящим, подъемлется ввысь, удаляется от всего земного, небожительствует с горними, потому что легки у него крылья, не обременены заботами. Пришла скорбь – и без печали оставляет он место; настигла смерть – благодушно преселяется отселе, потому что никакими земными узами не связал душу.
    А многостяжательный связан попечениями и, как пес, привязан цепью: если принужден переселиться, несет с собою тяжкое бремя и бесполезную скорбь – воспоминание об имуществе; уязвляет его печаль, и сильно мучится он в мыслях. Оставил он имущество? Терзает его печаль! Если пришла смерть к нему, с жалостью оставляет настоящее, отдает душу – и глаз не отводит от того, что имеет у себя; насильно влекут его, как беглого раба; разлучается с телом, но не разлучается с имением; сильнее влекущих удерживает его страсть.
   Глава 8. Море не наполняется, принимая в себя множество рек, и пожелание сребролюбца не удовлетворяется тем, что у него собрано денег; удвоил он это, и желает сделать еще вдвое большим, и никогда не перестает удвоять, пока смерть не прекратит сего бесполезного рачения. Монах благоразумный будет иметь в виду только потребность тела и оскудению чрева удовлетворит хлебом и водой, не употребит ласкательств пред богатыми, чтобы доставить удовольствие чреву, не поработит свободного ума многим властелинам, потому что достаточно одних рук, чтобы услужить телу и во всем удовлетворить естественной необходимости. Нестяжательный монах – не дающийся в руки борец и легкий скороход, скоро достигающий к почести вышняго звания (Флп. 3, 14).
    Монах многостяжательный радуется многим доходам, а нестяжательный – венцам за преуспеяние. Монах сребролюбивый усилен в работах, а нестяжательный проводит время в молитвах и чтении. Монах сребролюбивый наполняет сокровищницы золотом, а нестяжательный собирает сокровище на Небеси (Мф. 6, 20). Проклят, кто делает идола и полагает его в сокровении (Втор. 27, 15), а также, кто имеет страсть сребролюбия: тот кланяется бесполезному слитку, а этот мечтание о богатстве носит вместо кумира.

    Оглавление    О гневе

   Глава 9. Гнев – неистовая страсть, легко выводит из себя даже имеющих ведение, зверскою делает душу, заставляет уклоняться от всякого общения. Сильный ветер не колеблет столпа, и душу негневливую не увлечет раздражение. Вода приводится в движение стремительностью ветров, и раздражительный возмущается безрассудными помыслами. Гневливый монах – вепрь пустынный: увидел кого-нибудь – и точит зубы. Распространившийся туман сгущает воздух, возбужденная раздражительность делает грубым разум гневливого. Набежавшее облако омрачает солнце, а помысл памятозлобия – ум. Лев, запертый в зверинец, ни на минуту не оставляет в покое дверных крюков, а раздражительный в келье – гневливых помыслов. Приятное зрелище – спокойное море, но не так приятно, как мирное состояние духа. В тихом море плавают дельфины, а при мирном состоянии духа возникают боголепные помышления.
    Долготерпеливый монах – тихий источник, всем доставляющий приятное питие, а разум гневливого всегда возмущен и не дает воды жаждущему; если же и дает, то мутную и негодную. У раздражительного глаза мутны и налиты кровью, возвещают возмущенное сердце, а лицо долготерпеливого спокойно, глаза приятны и смотрят прямо.
   Глава 10. Кротость мужа поминается у Бога (см.: Пс. 131, 1), и душа негневливая делается храмом Святаго Духа. Христос приклоняет главу в долготерпеливом духе, и умиренный разум делается обителью Святой Троицы. Лисицы живут в душе злопамятной, и логовищем зверей служит сердце смятенное. Честный муж избегает гнусного пристанища, и Бог – злопамятного сердца. Упадший камень возмущает воду, и худое слово – сердце мужа.
    Удали гневливые помыслы из души твоей и раздражение да не водворяется в сердце твоем, чтобы не возмущаться тебе во время молитвы. Как дым от тлеющей соломы беспокоит глаза, так и памятозлобие – ум во время молитвы. Помыслы раздраженного – ехиднины порождения, пожирают породившее их сердце. Молитва раздраженного – мерзостное курение, псалмопение гневного – неприятный звук, дар злопамятного – червивая жертва, и да не приближается к очистительным алтарям. Возмущающие сны видит раздраженный, и нападения зверей мечтаются гневливым. Муж долготерпеливый видит в видении соборы святых Ангелов, и непамятозлобивый упражняется в духовных словесах, ночью приемлет разрешения таин.

    Оглавление    О печали

   Глава 11. Опечаленный монах не знает духовного наслаждения, печаль же есть унылость души и бывает следствием гневных помыслов. Раздражительность есть пожелание отмщения, и неуспех в отмщении порождает печаль. Печаль есть львиная пасть и легко поглощает опечаленного. Печаль есть червь в сердце и пожирает родившую его матерь. Мучится матерь, рождая чадо, а когда родит, освобождается от мук; но печаль, рождаясь, возбуждает великую боль и, оставаясь после болезней рождения, причиняет немалую болезнь. Опечаленный монах не знает духовной радости, как вкуса в меду – страждущий сильною горячкою. Опечаленный монах не подвигнет ума к созерцанию и никогда не восшлет чистой молитвы, потому что печаль – препятствие всему доброму.
    Узы на ногах – препятствие скорому шествию, а печаль – препятствие созерцанию. Пленника варвары оковывают железом, а пленника страстей связывает печаль. Не усиливается печаль, когда нет других страстей, как и узы не вяжут, когда нет связующих. Кто связан печалью, тот побежден страстями, и в обличение своего поражения носит узы, потому что печаль бывает следствием неудачи в плотском пожелании, а пожелание сопрягается со всякою страстью. Кто победил пожелание, тот победил страсть, а кто победил страсти, тем не овладеет печаль. Не печалится воздержный, что не удались снеди, и целомудренный, что не успел в задуманном неразумно непотребстве, и негневливый, что не возмог отмстить, и смиренномудренный, что лишен человеческой почести, и несребролюбец, что потерпел утрату. Они с силою отклонили от себя пожелание всего этого, потому что как одетого в броню не пронзает стрела, так бесстрастного не уязвляет печаль.
   Глава 12. Воину доставляет безопасность щит, и городу – стена, но более щита и стены доставляет безопасность монаху бесстрастие. Ибо щит пробивает стремительно летящая стрела, и стена разоряется множеством воителей, а бесстрастия не превозможет печаль. Овладевший страстями овладел и печалью, а побежденный сластолюбием не избежит ее уз. Кто часто печалится и приписывает себе бесстрастие, тот подобен больному, притворяющемуся здоровым. Как больной виден по цвету лица, так страстного изобличает печаль. Кто любит мир, тот много будет печалиться. А кто небрежет о том, что в мире, тот всегда будет веселиться.
    Сребролюбец, понесши утрату, горько будет печалиться; а пренебрегающий деньги будет беспечален. Славолюбивый опечалится, когда потерпит бесчестие, а смиренномудрый примет его как совоспитанника. Плавильная печь очищает недобротное серебро, и печаль по Богу – сердце, погрязшее во грехах. Частое плавление убавляет свинец, и мирская печаль умаляет разум. Темнота уменьшает деятельную силу глаз, и печаль расслабляет созерцательный ум. В глубину воды не проходит солнечный свет, и сердца в печали не озаряет созерцание света. Всякому человеку приятен солнечный восход, но и им не услаждается печальная душа. Болезнь желтуха отнимает ощущение вкуса, и печаль отъемлет чувство у души. Но кто пренебрегает мирские удовольствия, того не тревожат печальные помыслы.

    Оглавление    Об унынии

   Глава 13. Уныние есть изнеможение души, а душа в изнеможении не имеет того, что ей естественно, и не выдерживает мужественно искушений. Что пища для здорового тела, то искушение для мужественной души. Северный ветер питает произрастения, а искушения подкрепляют душевную твердость. Безводное облако уносится ветром, а не имеющий терпения ум – духом уныния. Весенняя роса прибавляет роста полевому плоду, а духовное слово возвышает состояние души. Дух уныния гонит монаха из дому его, а кто имеет терпение, тот всегда пребывает на безмолвии. Предавшийся унынию выставляет в предлог посещение больных, удовлетворяет же собственному своему намерению. Монах в унынии скор на служение и удовлетворение себе самому вменяет в заповедь. Легкий ветерок наклоняет слабое растение, и мысль о странствовании увлекает предавшегося унынию.
    Хорошо утвердившееся дерево не колеблется от усилия ветров, и уныние не преклоняет окрепшие души. Бродящий монах – сухой пустынный сук: немного времени побудет на безмолвии и снова нехотя несется дальше. Переносимое с места на место растение не приносит плода, и бродящий монах не приносит плода добродетели. Больной не довольствуется одною пищею, и монах в унынии – одним делом. Сластолюбцу не довольно будет одной жены, и монаху в унынии недостаточно будет одной кельи.
   Глава 14. Глаз преданного унынию непрестанно устремлен на двери, и мысль его мечтает о посетителях. Скрипнула дверь – и он вскакивает; послышался голос – и он выглядывает в окно, не отходит от него, пока не оцепенеет сидя. Преданный унынию, читая, часто зевает и скоро склоняется ко сну, потирает лицо, вытягивает руки и, отворотив глаза от книги, пристально смотрит на стену; обратившись снова к книге, почитает немного, переворачивая листы, любопытствует видеть концы слов, считает страницы, делает выкладку о числе целых листов, охуждает почерк и украшения; а напоследок, согнув книгу, кладет под голову и засыпает сном не очень глубоким, потому что уже голод возбуждает его душу и заставляет позаботиться о себе.
    Монах в унынии ленив к молитве и иногда не выговаривает молитвенных речений. Как больной не выносит тяжелого бремени, так преданный унынию не сделает прилежно Божия дела: то телесными силами расстроен, то ослабел в силах душевных. От уныния врачует постоянство, делание всякого дела с великою внимательностью и со страхом Божиим. Во всяком деле определи себе меру и не оставляй прежде, нежели кончишь, что назначено, также молись разумно и усильно, и дух уныния бежит от тебя.

    Оглавление    О тщеславии

   Глава 15. Тщеславие есть неразумная страсть и удобно примешивается ко всякому добродетельному делу. Сливается и черта, проведенная на воде, и добродетельный труд – в душе тщеславной. Бела стала рука, скрытая в недре (см.: Исх. 4, 6), и скрываемое дело просиявает блистательнее света. Цветолистник обвивается около дерева и, когда достигает вершины, сушит корень, а тщеславие растет с добродетелями и не оставляет их, пока не отымет у них силы. Гроздь винограда, влачащийся по земле, легко загнивает, и гибнет добродетель, опирающаяся на тщеславие.
    Тщеславный монах – бесплатный делатель, несет на себе труд, а награды не получит. Дырявый мешок не сохраняет в себе того, что вложено, и тщеславие губит мзду добродетелей. Воздержание тщеславного – дым из печи, и то и другое рассевается в воздухе. Ветер заметает след человека, и тщеславие в ничто обращает милостыню. Брошенный камень не достигает до неба, и молитва человекоугодника не взойдет к Богу.
   Глава 16. Тщеславие есть подводный камень: если в него ударишься, погубишь груз. Муж благоразумный скрывает сокровище, и смышленый монах – труды добродетели. Тщеславие советует молиться на стогнах, а противящийся тщеславию молится в клети своей. Человек безрассудный всенародно объявляет о своем богатстве и многих возбуждает к злоумышлению против себя. А ты, поелику идешь путем, где есть разбойники, скрывай, что имеешь, пока не придешь в град мира, и там безопасно пользуйся своим добром. Добродетель тщеславного – жертва сокрушенная и не приносится на алтарь Божий (см.: Лев. 22, 22).
    Уныние ослабляет душевную силу, а тщеславие напрягает ум, отпадший от Бога, болезненного делает здоровым, старика более сильным, нежели каков юноша, если только много свидетелей того, что делается; тогда легки и пост, и бдение, и молитва, потому что похвала многих возбуждает усердие. Но ты не продавай трудов за славу человеческую и не отдавай будущей славы за похвалу, ничего не стоящую. Слава человеческая пребывает в персти, и хвала ее угасает на земле, а слава добродетели пребывает вовеки.

    Оглавление    О гордости

   Глава 17. Гордость есть опухоль в душе, наполненная испорченною кровью: если она назреет, то прорвется и причинит большую неприятность. Блистание молнии предуказует громовый удар, а о гордости возвещает появление тщеславия. На великую высоту восходит душа гордого и оттуда низвергает его в бездну. Гордостью болезнует, кто стал отступником от Бога и собственным своим силам приписывает добрые дела. Как ставший на паутину падает и уносится вниз, так падает и полагающийся на собственные свои силы. От многих плодов гнутся древесные ветви, и при многих добродетелях смиряется в человеке образ его мыслей. Согнивший плод бесполезен земледельцу, а добродетель гордого не потребна Богу. Жердь поддерживает обремененную плодами ветвь, и страх Божий – добродетельную душу. Как тяжесть плода ломит ветвь, так гордость низлагает добродетельную душу.
    Не предавай гордости душу свою, и не увидишь страшных мечтаний, потому что душа гордого бывает оставлена Богом и делается порадованием бесов. Гордый ночью воображает множество нападающих зверей, а днем смущается боязливыми помыслами; если спит, часто вскакивает и, бодрствуя, боится птичьей тени. Шум листа в ужас приводит гордого, и журчанье воды поражает его душу. Ибо тот, кто недавно противился Богу и отрекался от Его помощи, впоследствии пугается ничтожных призраков.
   Глава 18. Гордость Архангела низвергла с Неба и сделала, что он как молния пал на землю. А смиренномудрие человека возводит на Небо и уготовляет к ликостоянию с Ангелами. Что несешься, человек, ввысь и подъемлешься выше облаков, когда ты по естеству брение и гниль? Посмотри на естество свое, ты – земля и пепел, вскоре разрешишься в прах; теперь величав, а вскоре будешь червь! Что подъемлешь выю, которая вскоре сгниет?
    Велик человек, когда помогает ему Бог, а как скоро оставлен Богом, познает немощь естества. Нет у тебя ничего доброго, чего не приял бы ты от Бога. Поэтому для чего величаешься чужим как своим? Для чего хвалишься благодатью Божиею как собственным своим достоянием? Признай Даровавшего и не превозносись много; ты – тварь Божия, не презирай Сотворшего. Бог помогает тебе, не отрицай Благодетеля. Взошел ты на высоту жития, но путеводил тебя Бог. Преуспел ты в добродетели, но действовал в тебе Бог. Исповедуй Возвысившего, чтобы твердым пребыть тебе на высоте. Признай своего единоплеменника, он одной и той же с тобою сущности. Не отрицай родства по надменности.
   Глава 19. Он смирен, а ты превыспрен, но один Зиждитель сотворил обоих. Не пренебрегай смиренного: он стоит тверже тебя, по земле ходит и не скоро падет; а ставший высоко если падет, то сокрушится. Гордый монах – дерево, у которого нет корня и которое не может выдержать напора ветра. А некичливый образ мыслей – стенами огражденный город: обитающему в нем нечего будет бояться. Былинка подъемлется высоко дуновением ветра, а гордого возносит нападение высокоумия. Лопнувший пузырь обращается в ничто, и память гордого погибнет.
    Слово смиренного – мягчительная мазь душе, а слово гордого исполнено кичения. Молитва смиренного преклоняет Бога, а прошение гордого оскорбляет Бога. Смиренномудрие – венец дому и вошедшего блюдет в безопасности. Когда восходишь на высоту добродетелей, тогда великая тебе потребность в ограждении. Ибо стоящий на полу, и упав, скоро восстанет, а упадший с высоты подвергается опасности умереть. Драгоценному камню прилична золотая оправа, и смирение мужа блистает многими добродетелями.

БЕСЕДЫ О БОГОПОЗНАНИИ И САМОПОЗНАНИИ ПО УЧЕНИЮ СВЯТЫХ ОТЦОВ:

1. Записи р. Б. Ники
2. О молитве, молитвенном делании и молитвенном трезвении
3. О празднословии
4. О праздномыслии, или о мечтаниях, блуждании и рассеянии ума
5. О помыслах в форме мысленных разговоров (или внутренних диалогах)
6. Что такое «скорбь» по христианскому учению и почему люди тяжело переносят различные скорбные обстоятельства
7. О понятии «счастье» по христианскому учению
8. О прелести, или действиях бесов против людей
9. Таинственные действия Духа Святого у подвижников, сподобившихся стать причастниками Духа и в отношении всех людей
10. Блудная страсть и половая потребность
11. О брачных половых отношениях и воздержании по учениям святых отцов
12. Пьянство и наркомания как страсти телесного сладострастия
13. Страсть сребролюбия и материальные потребности
14. Страсть гнева
15. О праведных реакциях христианина на различные виды злоречий и злых действий
16. О страсти уныние, как лени и праздности
17. О саможалении по учению св. отцов
18. Учения святых отцов на мнение, что смысл жизни заключается в создании семьи
19. О конфликтах в семьях, происходящих от самолюбия и разных страстей
20. Печаль о смерти ближних
21. Предсмертные состояния праведников и грешников
22. Реакции людей на приближение смерти
23. О возвращении души в тело, или о видениях при клинической смерти по христианскому учению
24. О силе любви по учениям святых отцов (1. О естественной любви и самолюбии)
25. Умственная сила. Познавательные низшие способности, или тема о хранении чувств.
На главную Написать нам письмо В начало страницы





Copyright © 2006-2017 ni-ka.com.ua Created & hosted by Dmitry