САЙТ ПРАВОСЛАВНОГО ХРИСТИАНИНА






БИБЛИОТЕКА СВЯТЫХ ОТЦОВ И УЧИТЕЛЕЙ ЦЕРКВИ:


Феофан Затворник
Августин Блаженный
Анастасий Синаит
Антоний Великий
Афанасий Великий
Василий Великий
Василий Кинешемский
Георгий Задонский
Григорий Богослов
Григорий Нисский
Григорий Синаит
Димитрий Ростовский
Дорофей авва
Древние иноческие уставы
Евфимий Зигабен
Ерм. "Пастырь"
Игнатий Брянчанинов
Илия Минятий
Иннокентий Пензенский
Иннокентий Херсонский
«Беседы на св. четыредесятницу о смерти»
«Первая седмица Великого поста»
«Великий пост»
«Молитва святого Ефрема Сирина»
«Страстная Седмица»
«Светлая Седмица»
«О религии откровенной»
«О религии христианской»
«О Боге вообще - как Учредителе Царства Небесного»
«Учение о сотворении мира»
«О Промысле или Провидении»
«Иисус Христос - Искупитель человеческого рода»
«Чтение Евангельских сказаний о земной жизни Иисуса Христа...»
«Последние дни земной жизни Господа нашего Иисуса Христа»
«О великих Господских и Богородичных праздниках»
«Беседы на Рождество Христово»
Слова и беседы на праздники Господни (1)
Слова и беседы на праздники Господни (2)
Слова и беседы на воскресные дни
Слова и беседы на Богородичные праздники
Слова и беседы на дни святых
Слова при освящении храмов и общественных зданий
«О существах высших человека, или о духах»
Сборник слов и бесед «Падение Адамово»
«О грехе и его последствиях»
«О путях Промысла Божия в жизни человеческой»
Слова к пастве и по особым случаям (I -III)
Слова к пастве и по особым случаям (IV - VI)
«Слова по случаю общественных бедствий»
«Мысли о бессмертии. Заметки»
«Беседы о природе»
Лекции (1 - 4)
Лекции (5 - 11)
Трактаты
«Жизнь святого апостола Павла»
«Жизнь священномученика Киприана, Епископа Карфагенского»
«Акафисты»
Иоанн Кассиан Римлянин
Иоанн Кронштадтский
Иоанн Лествичник
Иоанн (Максимович) Тобольский и Сибирский
Исаак Сирин
Исаия Отшельник
Кирилл Александрийский
Лука Крымский
Макарий Египетский
Максим Грек
Марк Подвижник
Никита Стифат
Никодим Святогорец
Николай Сербский
Нил Синайский
Оптинские старцы
Паисий Святогорец
Патерики
Русские подвижники 18 - 19 веков
Симеон Новый Богослов
Тихон Задонский
Троицкие Листки (19 век)
Е. Попов. Нравственное богословие для мирян
Иоанн Сан-Францисский
Свт. Иннокентий Херсонский

Слова и проповеди при посещении паств, по случаю крестных ходов, к отдельным лицам и по особым случаям


Здесь можно скачать Слова и проповеди при посещении паств...>>> в формате Microsoft Word (~ 347.0 Kb)

IV. СЛОВА НА ВЫСОКОТОРЖЕСТВЕННЫЕ ДНИ

  Слово в день священного венчания на царство благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Печерской Лавре 22 августа 1831 г.

  Слово в день рождения благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Печерской Лавре 25 июня 1832 г.

  Слово в день венчания на царство благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Печерской Лавре 22 августа 1832 г.

  Слово в день восшествия на престол Николая Павловича, благочестивейшего государя императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Софийском соборе 20 ноября 1832 г.

  Слово в день восшествия на престол благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Софийском соборе 20 ноября 1833 г.

  Слово в день рождения благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Печерской Лавре 15 июня 1834 г.

  Слово в день восшествия на престол благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Софийском соборе 20 ноября 1834 г.

  Слово в день священного венчания на царство благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Печерской Лавре 22 августа 1835 г.

  Слово в день рождения благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Печерской Лавре 25 июня 1838 г.

  Слово на молебствии по случаю рождения ее императорского высочества великой княжны Александры Александровны, сказанное в Харьковском Успенском соборе 6 сентября 1842 г.

  Слово по случаю торжества о крещении ее императорского высочества, благоверной княжны Александры Александровны, сказанное в Харьковском Успенском соборе 20 сентября 1842 г.

  Слово в день священного венчания на царство благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное 22 августа 1843 г.

  Слово в день восшествия на престол благочестивейшего государя Николая Павловича императора и самодержца Всероссийского,[1854 г.]

  Слово в день Святителя Николая и тезоименитства благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского

  Слово на день Святителя Николая и тезоименитства благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского

  Слово в день венчания на царство благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, и в день основания города Одессы

  Слово в день рождения благочестивейшей государыни императрицы Александры Феодоровны, сказанное 1 июля 1851 г.

  Слово в день тезоименитства благочестивейшей государыни императрицы Александры Феодоровны, [1852-1854 гг.]

  Слово на день тезоименитства благоверного государя наследника Александра Николаевича, сказанное в храмовой церкви Ришельевского лицея 30 августа 1854 г.

  Слово на день тезоименитства благочестивейшей государыни императрицы Александры Феодоровны, сказанное в Одесском кафедральном соборе 23 апреля 1855 г.

  Слово по возвращении из Москвы после присутствия на короновании их императорских величеств, сказанное в Одесском кафедральном соборе 28 октября 1856 г.

V. СЛОВА И РЕЧИ ПРИ ИЗБРАНИИ НА ОБЩЕСТВЕННЫЕ ДОЛЖНОСТИ И ПРИ ОТКРЫТИИ ОБЩЕСТВЕННЫХ УЧРЕЖДЕНИЙ

  Речь Святейшему Правительствующему Синоду ректора Киевской Духовной Академии, архимандрита Иннокентия, при наречении его во епископа Чигиринского, сказанная 18 ноября 1836 г.

  Речь по случаю открытия в городе Харькове Детского приюта, сказанная 1 июля 1843 г.

  Слово по случаю присяги дворянства Харьковского пред избранием из него лиц на должности по Харьковской губернии, сказанное 25 сентября 1843 г.

  Речь при открытии в городе Харькове благотворительного Общества для бедных, сказанная 2 марта 1844 г.

  Слово по случаю присяги дворянства Харьковского перед избранием из него лиц на различные должности в Харьковской губернии, сказанное 25 сентября 1846 г.

  Речь пред избранием из дворянства судей для Санкт-Петербургской губернии

  Речь при открытии в городе Киеве Попечительного Общества о тюрьмах

  Речь после совершения молебствия при открытии Общества киевских врачей

  Речь при открытии Киевской Палаты государственных имуществ

  Речь при открытии в городе Киеве конторы Коммерческого банка

  Речь при открытии Киеве Общества для призрения бедных

VI. СЛОВА НАДГРОБНЫЕ

  Слово при погребении ее сиятельства двора его императорского величества обер-гофмейстерины, кавалерственной Ордена святой великомученицы Екатерины дамы 1-го класса, графини Александры Васильевны Браницкой, сказанное 20 августа 1838 г.

  Слово при погребении девицы К.П.Хрущовой, сказанное в университетской церкви 7 марта 1842 г.

  Слово при погребении графа Василия Васильевича Орлова-Денисова, генерала от кавалерии, сказанное 27 января 1843 г.

  Слово при погребении председателя Харьковского уголовного суда, коллежского советника и кавалера, Григория Федоровича Квитки, сказанное в Благовещенской церкви 10 августа 1843 г.

  Слово при погребении помещицы Анастасии Ивановны Зверевой, сказанное в кафедральном Покровском соборе 18 января 1844 г.

  Слово при погребении тайного советника, сенатора и кавалера Андрея Феодоровича Квитки, сказанное 8 апреля 1844 г.

  Слово при погребении почетного харьковского гражданина, коммерции советника и кавалера Космы Никитича Кузина, сказанное 20 апреля 1844 г.

  Слово при погребении доктора, профессора медицины Харьковского университета, статского советника и кавалера Петра Александровича Бутковского, сказанное 23 ноября 1844 г.

  Слово при погребении харьковской помещицы Е...Р...Ш..., сказанное в день памяти трех Святителей в Харьковском кафедральном соборе, в нижней Трехсвятительской церкви 30 января 1845 г.

  Слово после заупокойной литургии в домовой церкви князя Щербатова 17 августа 1845 г.

  Слово в день годичного поминовения помещика Харьковской губернии Ивана Степанова, сказанное в селе Веселом, Харьковского уезда, 25 сентября 1845 г.

  Слово при погребении первенствующего члена Святейшего Синода, митрополита Новгородского, Санкт-Петербургского, Эстляндского и Финляндского, высокопреосвяшеннейшего Антония, сказанное в Александро-Невской Лавре 19 ноября 1848 г.

  Слово при погребении почившего в Бозе главного командира Черноморского флота и портов, генерал-адъютанта, адмирала и кавалера разных отечественных и иностранных орденов Михаила Петровича Лазарева [1851 г.]

  Слово пред совершением панихиды по блаженном Константинопольском патриархе Григорие, сказанное в Одесской греческой церкви 16 мая 1854 г.

  Слово пред совершением панихиды о благочестивейшем государе императоре Николае I, сказанное 20 февраля 1855 г.

  Слово в 40-й день по кончине благочестивейшего государя императора Николая I, сказанное в Одесском кафедральном соборе 4 апреля 1855 г.

  Слово в день годичного поминовения благочестивейшего государя императора Николая I, сказанное в Одесском кафедральном соборе 18 февраля 1856 г.

  Слово при погребении генерал-фельдмаршала, светлейшего князя Михаила Семеновича Воронцова, сказанное в Одесском кафедральном соборе 10 ноября 1856 г.

  Слово при погребении князя Долгорукова

  Речь при погребении Павла Петровича Турчанинова, коменданта Киево-Печерской крепости, генерал-лейтенанта и кавалера разных орденов

  Слово при погребении князя Льва Михайловича Яшвеля, начальника всей артиллерии, генерала от артиллерии, кавалера всех отечественных и многих иностранных орденов

  Слово при погребении студента Киевской Духовной Академии

  Речь при погребении студента Академии

  Слово при погребении юной супруги, оставившей после себя однолетнего сына

  Слово над гробом шестнадцатилетней девицы

  Слово надгробное

    Оглавление   
IV. СЛОВА НА ВЫСОКОТОРЖЕСТВЕННЫЕ ДНИ


    Оглавление    Слово в день священного венчания на царство благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Печерской Лавре 22 августа 1831 г.

   Рече Господь Господеви моему: седи одесную Мене, дондеже положу враги Твоя подножие ног Твоих. Жезл силы послет Ти Господь от Сиона, и господствуй посреде врагов Твоих... Господь одесную Тебе сокрушил есть в день гнева Своего цари: судит... во главы на земли многих. От потока на пути пиет: сего ради вознесет главу (Пс. 109; 1-2, 5-7)
   Так в книге псалмов Давидовых описывается великое предназначение великого царя: Иегова благоволит о нем и хранит его, яко зеницу ока; но в то же время попускает быть предметом вражды и неправд человеческих, терпеть нападения и клевету. Он исполнен благодати и истины, достоин всех благословений земли и неба; между тем, толпы неистовых мятутся, чтобы поколебать престол его. При всей любви к миру для него необходимо вести брани и производить суд над народами; при всем сострадании к бедствиям человечества он должен сокрушить главы многих. Кратко: сему царю-подвижнику суждено свыше идти и вести народ свой к славе и благоденствию путем искушений и терпения: от потока на пути пиет: сего ради вознесет главу.
   Нет нужды исследовать, кто этот царь, изображаемый Псалмопевцем, и с кого сняты черты, столь дивные. По откровению самого Неба, мы знаем, что в них изображено достопоклоняемое лице Мессии, Божественного первообраза всех царей и владык земных, и вместе - высочайший образец всех подвижников истины и добродетели. Но потому самому это пророчественное изображение может быть прилагаемо и к судьбе каждого из тех (немногих) венценосцев, которым суждено свыше побеждать благим злое, сочетать величие с терпением и кротостью. Таков был Давид, муж Божий по сердцу, верный оправданиям (заветам - ред.) Иеговы и, однако же, проходивший с народом своим ряд искушений столь тяжких, что молитвенными воплями его наполнена большая часть псалмов. Таковы были Иосафат, Езекия, Иосия и прочие образцы царственной славы, стяжеваемой терпением и подвигами.
   Усомнимся ли к этим благолепным именам присоединить еще одно победоносное имя, близкое теперь к устам и сердцу каждого сына Отечества? Дерзнем ли не приметить священных тернов, которыми рука Промысла украшает венец и нашего возлюбленного монарха? Ах, кто не знает, что любезное Отечество наше вдруг поражено теми бедствиями, из которых Давид некогда страшился избрать (2 Цар. 24; 14)? Для чьей же главы ощутительнее тяжесть испытующей десницы Божией, как не для главы народа? В чьем же сердце сильнее отзываются удары судеб, как не в сердце отца Отечества? Царственные уста не раз отверзались уже на смиренное исповедание неисповедимых путей Божиих; самодержавная рука не раз, вместо повелений, писала молитву сокрушения и преданности: сам Давид не отверг бы выражений сей скорби и не усомнился бы признать, что его изображение царя-подвижника в лице нашего монарха еще раз нашло свое осуществление.
   Благоговея пред такими знаками самодержавного смирения, наш долг, однако же, поведать, что и светлая сторона богоначертанного изображения Давидова весьма ясно и верно отражается в судьбе нашего помазанника. Наше дело возвестить в слух всех, что тяжкие искушения, которыми Промыслу Вышнего угодно было посетить наше Отечество (имеется в виду эпидемия холеры 1830 г., случившаяся в европейской части Российской империи, и польское восстание 1830-1831 гг. (Прим.ред.)), служат к тому, чтобы пред всем светом открылись высокие качества души царевой; что все враги его и царства видимо облекаются студом и один за другим полагаются в подножие ног, Что приближается время окончательного торжества добра над злом, верности долгу и порядку над буйством и ненаказанностью.
   Так вожделенное время это приближается! Ангел смерти, преследуемый смирением царя и молитвами народа, видимо спешит из пределов нашего Отечества; земля, ожестевшая было под стопами устрашенных делателей, паки разверзла недра свои и в большом обилии износит жизнь и веселие; чудовище мятежа* уже поражено во главу, и те, которые мнили шумом оружия заглушить вопль правды, сами начинают внимать голосу долга; сама столица вероломства (Варшава-ред.) трепещет уже в стенах своих, если только они еще дерзают стоять пред лицом воинства российского. Увидим и последний конец бедствиям! За рядом побед наступит торжество великодушия и милости. Та же десница, которая теперь карает непокорность и буйство, еще охотнее прострется на уврачевание язв и осушение слез. Те же люди, которые доселе в омрачении ума не видели другого исхода из бездн мятежа, кроме победы или смерти, найдут благотворную средину на лоне единоплеменного незлобия и кротости, и братья, на время разлученные чуждым для них духом крамолы, тем теснее соединятся навсегда под самодержавным скипетром одного общего отца.
   И что могло бы расторгнуть столь ужасным образом священный союз двух народов, которые, по намерению самого Промысла, навсегда сопряжены единством происхождения, сродством языка, совместностью всех выгод местоположения, давностью сношений и недавним обетом клятвы? О, подлинно, если что было добро, или что красно, то сей братии жити вкупе (Пс. 132; 1)! Только тлетворный дух лжи, льстяй ныне едва не вселенную всю (Откр. 12; 9), мог обаяниями своими заглушить глас правды и благоразумия. Но что принесет с собою сей едемский искуситель? При одном появлении его тишина и безопасность исчезли, общественная деятельность прекратилась, порядок уступил место насилиям, семейственные и гражданские добродетели заменились безумными порывами отчаяния. Что последовало за принятием "змииного" совета? - Ниспровержение того, в чем находили свое благоденствие грады и веси; опустошение того, что созидалось и украшалось веками; страх одних, стыд и раскаяние других, бедствия и слезы всех: И отверзошася очи... и разумеша, яко нази беша... И услышаста глас Бога ходяща в раи... и скрыстася (Быт. 3; 7, 8): вот неизбежный конец всех безумных восстаний против Царя Небесного и царей земных! Первым поводом к искушению в таком случае обыкновенно бывает мечта лучшего: будете яко бози (Быт. 3; 5). И действительно, нет ничего похвальнее, как желать усовершенствования себе и другим; и нельзя отрицать, что на бедной земле, обитаемой родом человеческим, немало такого, что может быть лучше. Слово Божие прямо говорит, что мы все в состоянии изгнания едемского. А такое состояние когда бывает совершенным? Но кто поручится, что все, кажущееся нам в общественной жизни недостатком, действительно таково? - Тем паче, что средства, придуманные нами для исправления порядка гражданского, непременно приведут к цели и отвратят все недостатки? Как трудно бывает иногда судить правильно о том, что истинно полезно или вредно и для одного человека -даже для нас самих! Тем труднее постигнуть, отчего ближайшим образом зависит благоденствие целого народа. Для того нужно знать его во всем составе и частях, видеть его способности и недостатки, нужды и желания, обнять соображением состояние его прошедшее, настоящее и будущее; различить в его судьбе с точностью возможное от действительного, случайное от существенного. Многие ли могут похвалиться таковым знанием? А без него легко можно впасть в заблуждения самые грубые и пожелать своему Отечеству таких совершенств, которые для него или невозможны, или обратились бы в настоящее зло. Не так ли точно ропщут иногда на Промысл Божий, который, без сомнения, есть самый премудрый и праведный? - ропщут потому, что не видят всех путей Промысла и не умеют правильно судить о том, что кажется в мире беспорядком.
   Знающий всю ограниченность природы, а тем паче произведений человеческих, нимало не поколеблется в своей верности и любви к порядку общественному и при замечании в нем действительных недостатков. Есть ли на земле совершенство, не причастное недостаткам? Легко воображать лучшее, но как трудно приводить его в действо! И одного какого-либо человека невозможно вдруг образовать и сделать счастливым, тем паче народы. Каждый сам себе самый лучший доброжелатель; но делает ли для своего истинного блага все, что возможно? И когда делает, достигает ли всего, что предполагал? Борьба с недостатками есть наш удел на земле, а умеренность и терпение - первые добродетели. Где народ, который бы мог похвалиться, что он обладает совершеннейшим устройством гражданским? Те, которые кровавой борьбой восхитили незаконное право сами себе предписывать законы, вдруг ли через то взошли на верх благоденствия? Нет, они идут, подобно всем прочим народам, от одного опыта к другому, принимают тяжелые уроки от времени, учатся собственными ошибками, повторяют то же самое, в чем прежде винили других. И сказать ли неприятную для некоторых истину? Надобно благодарить Промысл, что он не попустил обществам человеческим, равно как и, в частности, людям, достигать в настоящем состоянии на земле полного совершенства! И теперь, когда различные бедствия и недостатки земной жизни непрестанно пробуждают в нашей душе тоску о первобытном совершенстве, нами потерянном, и о Небесном Отечестве, нас ожидающем, и теперь мало помнят это будущее Отечество, где живет одна правда; а тогда, прилепившись к земле, никто бы не захотел о нем и думать.
   Из сказанного нимало не следует, чтобы кому-либо позволено было оставаться совершенно праздным зрителем недостатков (если они есть) жизни общественной, якобы неизбежных и потому неприкосновенных. Напротив, здесь-то и место истинному усердию. Законы не могут обнять всех частных нужд и случаев, которые бесчисленны: [так] покрой неподходящее под сень закона твоей любовью к человечеству! Правосудие земное не в состоянии поражать прямо всех возможных злоупотреблений: стань против них с твердостью там, где можешь; делай без повеления то, что желал бы видеть предписанным в законе; будь, если возможно, лучше закона.
   Но есть ли какой-либо благой поступок, который бы не был предписан уже Самим Богом в нашей совести? Можно ли пожелать лучшего законоположения, нежели какое находится в слове Божием? Следуй таким руководителям и никогда не найдешь причин к раскаянию. То преобразование, которое почитаешь нужным для всех, начни с себя самого; внеси устройство в круг твоих подчиненных, покажи в своей жизни пример тех совершенств, которые ты желал бы видеть в жизни общественной. И один такой пример не может остаться без действия, тем паче если их много. А что было бы, если бы все самоназванные преобразователи обществ пошли таким путем самоисправления? Сколько преступлений и ужасов было бы избегнуто! Сколько беспорядков и зла истреблено неприметным образом! Сколько добра произведено в тишине и мире! И слезы обольщенных, которые теперь льются пред Богом отмщений, были бы тогда слезами искренней благодарности.
   Могут быть, конечно, и такие недостатки в устройстве обществ человеческих, которые не в состоянии победить вся ревность частных людей. Но для того-то и существует верховная власть, в руках которой сосредоточены силы и средства укреплять слабое, возращать юное, исцелять немощное, искоренять, насаждать и отреблять. Нам ли жаловаться на недостаток этих средств или на неупотребление их? Если бы и все народы усомнились в благотворной деятельности властей предержащих, то Россия - не может. Ее величие есть истое дело ее самодержцев. Кто простер пределы земли отечественной до последних пределов вселенной, заставил нехристианскую Азию преклониться пред знамением Креста и недавно еще освободил всю Европу от тяжкого ига?** - Наши самодержцы. Кто призвал к нам просвещение, возрастил вертограды наук, повелел свету ума разливаться и там, где редко является свет солнца? - Наши самодержцы. Кто проложил неизмеримые пути отечественной промышленности, облегчил движение народных избытков, открыл для трудолюбия входы и исходы во всех странах света? - Самодержцы. Кто в продолжение толиких веков изрекал для Отечества права и законы, был звучным органом народной совести и смысла, гласом Самого Бога? - Самодержцы. В других странах благое нередко зачиналось внизу и восходило к престолу; у нас оно всегда возникало на престоле и низходило долу. Другие предваряли, мы всегда были предваряемы, и едва могли вмещать подаваемое. После такового прошедшего при нашем настоящем можно ли опасаться за будущее?
   Нет, наконец, причины смущаться и той мыслью, что действия власти предержащей, сколько бы она ни была попечительна и мудра, как действия человеческие, могут, так сказать, отставать от развития сил и потребностей народных и через то самое замедлять преспеяние общества гражданского. Царь Небесный, в деснице Которого цари и царства, прежде нас видел эту опасность, и отвратил ее единожды и навсегда. Чем отвратил? Тем, что существенное преспеяние обществ человеческих подчинил не слабому произволу человеческому, а своему вседетельному и премудрому Промыслу. В самом деле, возрастание народов, равно как и человека, завися во многом от внешних обстоятельств, имеет и свой внутренний закон, действия которого никакая сила остановить не может. В обществах человеческих есть Самим Богом положенное, ничем не заглушаемое начало усовершимости (возможности усовершенствования - ред.). Это живоносное, врожденное всем начало есть стремление к истинному, которое в народах, равно как и в частных людях, перестает действовать и приносить плоды только тогда, когда они сами, в омрачении ума и буйства воли, уклоняются от главной цели бытия своего. Вместе с развитием такого начала жизни все худшее проходит само собою, предрассудки исчезают, понятия и желания очищаются, каждый входит в свои права, горы и холмы смиряются, дебри наполняются, и целый состав общества сам собою приемлет вид стройный и благолепный. Напротив, насильственные потрясения обществ не только не ускоряют их истинного усовершенствования, хотя для того по видимому предпринимаются, но и замедляют его. Неизбежным следствием, и вместе наказанием за них, бывает раскол гражданский и взаимная ненависть. Когда одна половина граждан стремглав спешит вперед, другая, как бы по некоему закону противоположности, устремляется назад. В середине открывается бездна, которая поглощает тысячи жертв, прежде нежели наполнится. Между крайностями начинается борьба и колебание, по окончании которых, думая быть у цели, нередко находят себя от нее далее прежнего.
   Нет, путь истинного гражданского преспеяния идет от престола, а не из дебрей, и приводит в храм благочестия, а не в вертепы буйства. Он продолжителен, но зато безопасен и тверд; продолжителен для жизни одного человека, непродолжителен для жизни народов. Царства возрастают веками, - и чем медленнее, тем бывают долговечнее.
   Любезное Отечество! С каким радостным спокойствием от этих священных истин обращаемся к тебе, в судьбе которого они осуществлены так верно и полно! Не восхищением непщевало (думало - ред.) ты взойти на высоту всемирной славы. Когда прочие народы наслаждались уже плодами свободы и гражданственности, ты носило еще узы и было умалено. Продолжителен был ряд искушений твоих, кровавы подвиги, страшно испытание верности, но, вот, и Бог превознес тебя. Чего недостает теперь к твоему настоящему, тем паче будущему величию? Неизмеримые пространства твои видимо сотворены быть поприщем великих событий и опытов гражданской жизни; многообразный состав твой сам собою обещает всякого рода силы и совершенства; ты объемлешь собою все климаты, слышишь внутрь себя все наречия, находишь в обителях своих все степени образования, изображаешь в себе бытие целого рода человеческого. Что может совратить тебя с пути к истинному величию, если ты само не уклонишься от своей высокой цели? Продолжай же идти мирным путем законного самоусовершенствования, не уклоняясь ни на шуие, ни на десное, не предаваясь тем гибельным порывам сил, которые возвышают на годы и обессиливают на веки. Пусть шатаются языцы и людие поучаются тщетным, пусть предстают на поле брани царие земстии, и князи собираются вкупе на Господа и на Христа твоего; пусть говорят: расторгнем узы их - узы любви и благоденствия народного, и отвержем от нас иго их - иго благое и легкое. Живый на небесех - и в твоих православных храмах, а паче в твоем христолюбивом сердце, - посмеется им, и Господь поругается им, как они ругаются тобою. Он возглаголет к ним гневом Своим и яростью Своею смятет я. Тебе же не только возвратит прежние, но и даст новые языки в достояние твое, и в одержание твое концы земли. Только продолжай работать Господеви со страхом, и радоваться пред Ним с трепетом; только приими благодушно наказание, тебе ниспосланное. Блажени вси надеющийся Нанъ (см.: Пс. 2).
   Почтенные соотечественники! Нет сомнения, что каждый из нас всем сердцем участвует в этих благожеланиях Отечеству. Но всякое истинное благожелание должно выражаться в благом действовании. Повторим же пред лицем Бога правды обет, подражая примеру монарха, употреблять все силы и способности свои во благо Отечества. День священного венчания на царство должен быть днем повторения священных обетов пред Богом для царя и его народа - особенно во время, подобное настоящему. Аминь.


   * Восстание польской шляхты длилось почти год, так как первоначально правительство посчитало его внутренним делом Польши и не приняло мер к защите народа и порядка. (Прим.ред.)
   ** Речь идет о блестящих победах русского оружия в ходе русско-турецких войн 1787-1791 гг., затем 1806-1812 гг., а также о победе над Наполеоном. (Прим. ред.)

    Оглавление    Слово в день рождения благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Печерской Лавре 25 июня 1832 г.

   В жизни каждого человека важен день его рождения, потому что от него начинается и по тому самому зависит целая жизнь. Но день рождения государя должен быть важен и священен для целого народа, потому что от него начинается и зависит новая судьба всего царства. Явление на свет державных лиц подобно восхождению на тверди [небесной] новых светил: всякий невольно спрашивает при этом, чего должно ожидать, и что оно предвещает?
   И не напрасно! Возьмите всемирную историю и перемените в ней, даже только переставьте, несколько имен царственных, - и вы увидите, что вместе с тем сама собой должна принять другой вид история целых народов. Так много значит жизнь царей и правителей! - И вот почему почти все народы, даже не ведущие истинного Бога, в дни рождения владык своих обращались к алтарям: чувствовали, что это священные дни откровений небесных о судьбе племен и народов.
   Но великие дни эти делаются еще священнее, очи и сердца подданных с наступлением их еще скорее и охотнее обращаются к небу, когда благоуспешное царствование служит доказательством, что десница Господня, изводя народоправителя на свет, определила ему быть утехой и славой своего народа. Тогда всякая благая мысль о царе-отце Отечества невольно устремляется с благодарностью к Богу, и воспоминание о его происхождении на свет само собой обращается в усердную молитву о продолжении его жизни.
   Возблагодарим же, почтеннейшие соотечественники, Господа за то, что мы можем говорить таким образом о днях рождения государей, не противореча собственному чувству и опыту. Жизнь и царствование благочестивейшего государя нашего так благотворны для Отечества, что день рождения его как начало нового счастья для России, без всяких повелений, сам по себе, священен для каждого сына Отечества. В доказательство благодарности к Царю Небесному и земному нам остается только проводить этот день приличным ему образом.
   Что же требуется для сего? Каким образом должно проводить дни рождения благочестивейших государей?
   Первым и важнейшим занятием в такие дни должно быть обращение мыслей и сердец к Престолу Царя царствующих, - первым и важнейшим не по навыку только, или по какому-либо учреждению, а по самому существу дела. Ибо Кто дал бытие царю нашему и украсил его великими способностями? - Бог. В Чьей деснице продолжение драгоценных для Отечества дней его, его крепость, сила и мудрость? - В деснице Божией. От Кого зависит успех его начинаний, действительность средств, употребляемых им к созиданию блага общественного? - От Бога. Кем он возможет победить искушения, преодолеть опасности, низложить всякое зло? - Единым Богом. Итак, к Богу первее всего должны быть обращены ныне мысли и сердца наши, к тому Богу, Который дает и преставляет владык земных, Которым все царие царствуют, и все сильный пишут правду (Притч. 8; 15), от Которого исходит мир и благоденстве народов, Который творит все по воле Своей в силе небесней и в селении земнем (Дан. 4; 32).
   К этому всесильному и живому Богу мы должны обращаться ныне, во-первых, с благодарением за то, что Он обильно излил на нас милость Свою уже тем, что оправдал царствовать над нами возлюбленного раба Своего, благочестивейшего монарха нашего; за то, что внушил ему благодатью Своею множество новых полезных учреждений, видимо склоняющихся ко благу Отечества; за то, что помог ему преодолеть многие препятствия, пройти и провести народ свой безвредно среди разнообразных и тяжких искушений; за то, наконец, что благоволил соделать его отца, о чадех своих веселяшегося и веселящего ими всех истинных сынов Отечества. А благодаря Господа за прошедшее и настоящее, должны вместе с тем молить Его о будущем, о том, чтобы Он увенчал его долготой дней, наставил его и впредь непоползновенно проходить великое служение его, показал его, как молит Церковь, "врагам победительна, злодеям страшна, добрым милостива и благонадежна", чтобы "даровал во дни его и всем нам мир - безмолвие и благопоспешество, благорастворение воздуха, земли плодоносив и вся, к временной и вечной жизни потребная" (слова молитвословия из молебствия).
   Совершение такового благодарения и прошений пред Господом в настоящий день тем удобнее для каждого, что Святая Церковь - как первейшая и вернейшая споспешница благоденствия общественного - предшествует в этом святом деле всем и каждому своим примером. Среди ее сильных и пламенных молитв о царе и царстве и косные души не могут не подвигнуться к возношению мыслей своих горе, к Престолу благодати; и хладные сердца не могут не согреться огнем искренней любви к помазаннику Божию.
   После молитв настоящему дню весьма приличествует благочестивое размышление о судьбах Божиих, являющихся как в жизни царей и народов, так и в жизни каждого человека. Подобное размышление всегда поучительно и весьма полезно, ибо нигде не открывается столько премудрости Божией, как в управлении судьбой человеческой; но разные заботы и дела препятствуют многим из нас предаваться этому спасительному размышлению. Будем делать это, по крайней мере, в те дни, которые, можно сказать, посвящены этому: в торжественные дни рождения державных лиц. Имея в виду великую зависимость от их жизни и деяний благоденствия обществ человеческих, спроси себя: как учредились эти самые общества? Кто разделил землю между племенами и народами? Кто поставил царей и правителей? Рассуди, как при всех видоизменениях земных по воле человеческой, по стечению обстоятельств и случаев, существенная власть всей земли тем не менее всегда остается вруце Господни (Сир. 10; 4), и Он, един Он, воздвигает потребных во время на ней? Как поколения самые малые возрастают в обширные державы, когда (если - ред.) неуклонно следуют путем правды и истины; и как, напротив, племена и царства, самые обширные и цветущие, умаляются и упадают, или от языка в язык преводятся, ради неправды и грехов своих? (Сир. 10; 8). Как все царства земные служат, по намерению Промысла, невидимому Царству Божию, и Премудрость Творческая совершает судьбы свои чрез самые, так называемые, "бичи человечества"? Как добродетель и благочестие в целых народах, так и в частных людях, служат сами себе наградой, а нечестие и разврат в самих себе носят казнь и разрушение? - Плодом таковых размышлений, если они будут ведены правильно, не может не быть благоговение пред неисповедимыми путями Премудрости Божией и успокоение в вечном Промысле ее о нас; уважение и доверие к предержащей власти, яко богоучрежденной, богохранимой и богоуправляемой; мужество среди искушений общественных; довольство своим жребием и верность званию, в какое кто призван; ожидание бытия лучшего; решимости жить в царстве земном для Небесного. А таковые мысли и чувствования суть одно из лучших украшений дней торжественных по тому самому, что ими исправляется и освящается целая жизнь празднующего.
   Воспоминая таким образом происхождение на свет своего владыки, не забудь при этом и своего. Ибо, говоря словами Премудрого, ни один царь не имел иного происхождения бытия (Прем. 7; 5). Законы рождения, равно как и смерти, одни и те же для всех. Итак, если когда, то в день подобный настоящему благо-временно спросить каждому самого себя: где мы были, прежде нежели узрели свет? Кто, как и для чего дал нам дыхание и жизнь? Каков закон нашего бытия? Что будет с нами после? К чему всем нам должно стремиться и приуготовлять себя? Где те, которые были прежде нас, - великие и малые, цари и рабы? Заранее можно сказать, что при размышлении о сих предметах многие воспрянут от рассеяния и задумаются, у многих глаза оросятся слезами раскаяния или умиления, редкие не примут за правило вести себя лучше, редкие не устремят мыслей своих далее благ чувственных, выше всего видимого и тленного.
   Наконец, настоящий день царственный всего более может быть почтен делами правды, милосердия и любви христианской. Кто истинно радуется в день рождения царя своего, действительно почитает жизнь его благодеянием неба для себя и Отечества, для того должно быть весьма желательно ознаменовать свою благодарность Царю Небесному и земному каким-либо чувственным знаком, принести им за это, так сказать, какой-либо дар. Но что можем принести тем, которые благих наших не требуют? Для Царя Небесного и земного всего приятнее наша добродетель; ею наипаче по тому самому должны мы выражать и свою признательность к ним. Всякое дело совета и мудрости гражданской, всякий подвиг мира и устройства общественного, всякое деятельное выражение благочестивого чувства и братолюбия есть истинная дань признательности пред помазанником Божиим.
   Особенно же в этом отношении должны обращать на себя внимание наши дела милосердия и любви христианской. Царь Небесный, желая расположить людей ко взаимной любви, объявил, что Он примет за благодеяние Себе все, что будет делаться во имя Его меньшей и нуждающейся братии (см.: Мф. 25; 40); нет сомнения, что и царь земной всегда готов подражать в этом отношении Царю Небесному, - готов почесть за дар себе все, что ради него будет оказано бедствующему человечеству. Потому всякий, желающий ныне возвеселить сердце людей его, облегчи участь страждущих, отри слезы несчастных - это лучшая жертва царю и Отечеству. Если бы подобные подвиги частной благотворительности и остались в неизвестности для слуха царева, то они не сокроются от очей Царя Небесного, а Он найдет средство возвеселить за добродетели подданных сердце монарха, пекущегося о том, чтобы мы все были добродетельны.
   Итак, вот чем приличнее всего освящать день, посвященный воспоминанию происхождения на свет помазанников Божиих: молитвой и посещением храмов Божиих, благочестивым размышлением о путях Промысла касательно происхождения на свет, жизни и судьбы людей и царств; наконец, делами правды, милосердия и любви христианской. Такое времяпрепровождение может показаться кому-либо слишком обыкновенным. Если бы оно в самом деле было таковым! Исполнение обязанностей должно быть для нас самым обыкновенным занятием, и нет ни одного дня и часа, в который бы нам позволительно было забыть вовсе о Боге и Его Промысле, о делах веры и любви христианской.
   Впрочем, кто будет проводить настоящие и подобные дни в указанных нами занятиях, тому сами собой откроются и другие средства почтить священную торжественность их приличнейшим образом. Христианские правила поведения, как во всех других, так и в этом наипаче случае, предлагаются вниманию слушателей не для того, чтобы ими обнять и определить совершенно всю полноту сердца царелюбивого, измерить всю глубину души, исполненной любви к Отечеству: таковые души всегда содержат в себе более, нежели сколько могут от них требовать; таковые сердца сами для себя суть лучший закон деятельности. Мы хотели только указать для желающих путь, на который вступив, можно идти безопасно к цели. Аминь.

    Оглавление    Слово в день венчания на царство благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Печерской Лавре 22 августа 1832 г.

   Видена быша шествия Твоя, Боже, шествия Бога моего Царя, Иже во святей (Пс. 67; 25)
   Порфироносный певец Израилев среди пророческих восторгов и видений обратил некогда взор и на прошедшую судьбу своего отечества, - и светлое око его едва не поникло от множества и величия чудес, совершенных Промыслом во славу людей своих Израиля (Лк. 2; 32). Ему представилось дивное исшествие израильтян из Египта; еще более дивный переход Чермного моря; законодательство и чудеса при Синае; он видит, как Иегова, Господь сил, вселяется посреди людей Своих и предводит их столпом огненным и облачным по пустыни; как земля сотрясается и небеса тают от лица Бога Синаина, - видит, и от полноты благодарного чувства восклицает: Видена быша шествия Твоя, Боже, шествия Бога моего Царя, Иже во святем!
   Настоящий день царственный призывает, слушатели, и нас обратить взор на судьбу нашего Отечества. Мы веруем, что Бог Израилев есть вместе Господь и наш, и отцов наших, что царие наши Им царствуют, и сильные наши Им пышут правду (Притч. 8; 15); веруем, что благочестивейшие государи наши, приемля видимое помазание... от Святаго (1 Ин. 2; 20), в то же время облекаются невидимою силою свыше (Лк. 24; 49), что Дух Божий от того дне носится над ними (1 Цар. 16; 13), наставляя их на всяку истину (Ин. 16; 13). Быть не может, чтобы благословенная вера сия не имела подтверждения в самой судьбе нашего Отечества, чтобы в священных скрижалях истории царей наших не находилось опытного свидетельства той великой истины, что дана есть от Господа держава им и сила от Вышняго (Прем. 6; 3). Когда же приличнее возвестить великую и радостную истину эту в слух всех и каждого, как не в настоящий день царственный, при воспоминании священного венчания на царство благочестивейшего государя нашего Николая Первого, -не по имени токмо, но и по делам?
   Итак, истинные сыны Церкви и Отечества, приидите, возвеличим Господа отцов наших вкупе; разгнем священные скрижали бытия народного и возвестим судьбы Промысла Божия, явленные в жизни и деяниях царей наших. Но чтобы слабое око наше не помрачилось от множества и разнообразия путей Божиих, остановим теперь благоговейное внимание единственно на судьбе благословенного царствующего Дома.
   Когда Промысл приемлет под свою защиту какой-нибудь народ или племя, то в самом начале видимо изъемлет его из среды прочих, усвояет Себе особенно и кладет на него некую неизгладимую печать вышнего избрания. Как видимо печать эта положена в самом начале на державном доме Романовых! Если кому, то родоначальнику его во всей силе приличествовало название "Богом венчанный" и "Богом превознесенный"! Люди так мало в этом случае действовали, или, точнее сказать, так много противодействовали, что всего скорее надлежало ожидать совершенного забвения юного отрока. В самом деле, кто помнил о Михаиле, кроме Отца Небесного, Который сокрывал его до времени в тайне лица Своего от мятежа человеческа (Пс. 30; 21)? Мне кажется, я вижу, как венец, сорванный бурей с чела Годунова, переносится со главы на главу, как бы ища достойной! Не находя таковой, он хочет по видимому присоединиться к венцам иноземным! Но вот им увенчана глава сына земли Русской, мужа браней и совета. Не здесь ли конец бедствиям? Шуйский ли не найдет средств утвердить престол свой, успокоить Отечество? - Нет, Провидение хочет блага России не на годы, а на веки; для того нужны ему не мужество, а благость и невинность; новый вертоград царственный должен начаться от девственной розги. И вот, в гласе народа отражается, наконец, глас Божий; царя земного ищут у подножия Престола Царя Небесного; из недр святой обители исходит тот, кто должен своей невинностью утолить гнев Божий над мятущимся Отечеством. Какое благословенное и святое начало! В это время и над Россией, как над древним Израилем, исполнились слова пророка: отроча мало поведет я... и на пещеры изчадий аспидских руку возложит свою (Ис. 11; 6,8). Ибо что был Михаил, в сравнении со многими мужами силы, как не отроча мало? И что были многие грады и веси, объятые духом мятежа, как не "пещеры аспидов"? - Но боговенчанный отрок наложил на сии пещеры державную руку свою, и они обратились паки в жилища мира. Казалось, он исшел из святой обители, окруженный невидимым Воинством Небесным. После некоторых опытов терпения, необходимых для укоренения юной леторасли царственной в смирении и уповании на Бога, все враждебное начало преклоняться при одном имени самодержца. И где без успеха истощалось мужество и искусство, там довольно было одного царственного слова, и колебавшаяся дотоле от края до края Россия под конец царствования Михайлова, подобно океану после бури, лежала уже в пределах своих с природной ей тихостью младенца.
   Не благословен ли убо Господь, тако благоволивший о возлюбленном Отечестве нашем? Удаливший иноплеменных искателей от престола православного? Воздвигший родоначальника царей из среды людей Своих, от дому святыни Своея? Давший юной доброте его силу и крепость?
   Видена быша шествия Твоя, Боже, шествия Бога моего Царя, Иже во святем!
   Прострем взор далее. Уже Россия, укорененная в величии самодержавием престола, восходит от совершенства к совершенству. Глубокие раны Отечества исцелены; отторженные члены вошли паки в состав общественного тела; даже чуждые области начинают искать покоя под сенью самодержцев, царствующих милостшо Божиею. Большего совершенства нельзя и желать по обыкновенному порядку вещей!
   Но для народа, верного Богу отцов, нет другого порядка, кроме воли Божией и воли царей. Предопределено, чтобы юные сыны Севера выступили на позорище (театр, зрелище - ред.) всемирных происшествий для умерения и вразумления пламенных чад юга; чтобы для того как можно скорее сравнялись в образовании со старейшими братиями своими, - и будет! Что нужно для этого? Ускорить ход вещей целым веком? - Ускорится. Распространить свет образования гражданского даже там, где не знают имени законов? - Распространится. Заставить самого царя добровольно сойти с престола в работную храмину древоделов и вместо самодержавного скиперта взять в руки млат и секиру? - Будет.
   Уже вы видите, почтеннейшие слушатели, что слово наше касается деяний великого преобразователя нашего Отечества. Какой поучительный предмет для благоговейного созерцателя судеб Божиих! Величие Петра есть истинное величие Промысла Божия о нашем Отечестве. Идя мысленно по следам сего монарха, невольно мнишь идти во след единого из богоизбранных мужей древности, вооруженных чудесами. По мановению Петра моря забывают свою непроходимость, реки приемлют другое течение, пустыни обращаются в грады, горы смирятся, дебри наполняются, самая скиния завета - Церковь Божия -в образе внешнего управления своего приемлет при нем вид новый*. Кто же повелел сему необыкновенному светилу взойти в стране, которая дотоле славилась токмо северным сиянием? Кто вдыхал в его душу множество великих мыслей, из которых каждая сделала бы великим ум, ее произведший? Где взялась крепость воли, нашедшая в себе самой ту непреодолимую опору, на которую опершись, возмогла целым веком подвинуть вперед целое Отечество? На языке мира, нигде и ни в чем не желающего видеть путей Божиих, подобные люди называются обыкновенно гениями: название разительно изменяющее [ход] мысли, с которой употребляют его! Ибо древний мир, разумея под гениями духов хранителей, хотел сверхестественным влиянием последних изъяснить величие людей необыкновенных; а ныне тем же самым именем думают обратить их в сынов случая и разорвать союз их с Небом! То есть лучше хотят употреблять слова без мысли, нежели признать, что все эти так называемые гении суть видимые орудия Провидения, живые таинники судеб Божиих, истинные посланники Небес, долженствующие быть ангелами-хранителями народов.
   Не за эту ли слепоту и неблагодарность великие благотворители человечества вземлются так внезапно от среды живых?.. По крайней мере кончина великого преобразователя России последовала вопреки всем нуждам и чаяниям Отечества. Можно было подумать, что душа его воззвана внезапу для совершения чего-либо великого в другом мире; и служитель слова без всякого витийства мог вопросить при гробе его: "Что делаем? Кого погребаем?" (начало слова при погребении Петра Великого Феофана Прокоповича). Не погребаем, - могла бы ответствовать вся Россия,- но провождаем к Престолу Царя царей одного из тех посланников Вседержителя, которым Он поручает совершать чудеса Его премудрости и любви. Гроб Петра есть памятник, свидетельствующий об особенном присутствии Божием среди праотцов наших, и вера небоязненно может начертать на нем слова царя Израилева: Видена быша шествия Твоя, Боже, шествия Бога моего, Царя, Иже во святем.
   Шествия
Промысла Божия в судьбах народов совершаются во свете; но иногда, для вразумления гордости человеческой, Вышний полагает тму закрое Свой (Пс. 17; 12); и тогда народы, как бы оставленные Провидением, подобно древнему Израилю, готовы бывают вопиять: Господь оставил есть нас! Господь оставил есть нас! Простерт был грозный мрак сей и над нашим Отечеством. С Петром, казалось, познало запад и зашло навсегда солнце России. Тщетно ночной мрак при начале каждого царствования озаряется яркими сияниями. То был минутный блеск молнии, - свет не созидающий, а разрушающий. Даже и в то время, когда для освящения тьмы, по гласу Промысла, взошла на тверди России, яко луна, дщерь Петрова (Императрица (1741-1761/62 гг.) Елизавета Петровна. (Прим.ред.)), даже и тогда, при тихом мерцании ее, могущественный росс не мог еще изыти на великое дело свое со всеми силами своими. Для того в венценосцах его требовалось преемство не крови токмо и благости, но и величия и крепости духа Петрова. Но можно ли было ожидать этого великого преемства, когда с дщерью Петра по видимому готов был прекратиться навсегда самый священный ряд потомков его?
   Невозможно от человек, но возможно от Бога, благодеющего народу православному! Среди дщерей Германии уже давно рукой Промысла уготован [был] сосуд величия России. Все, что есть лучшего в дарах природы и искусства, украшает юную царевну; мудрые дивятся ее уму, благие - доброте сердца, но все недоумевают, для чего совокупилось столько совершенств в жене, далекой от престола? Никто не ведал, что на раменах юной наперсницы мудрости почивала будущая судьба Севера. Но Царь царей знает избранных Своих! И се, для блага России, вопреки всем преградам, - Екатерина на престоле! Теперь, народы и цари, обратите паки очи к Северу, - внемлите и поучайтесь судьбам премудрости и правды Божией! В деяниях дивной жены будут слышаться определения Небес. С какой быстротой необыкновенные события спешат окружить престол богоизбранной! Перо и меч ее, кажется, спорят между собою о произведении дел великих! Смотрите: пределы Отечества расширяются до древних рубежей земли Российской; миллионы единоверных братий возвращаются в недра общей матери - Церкви Православной**; враги имени Христова начинают трепетать при одном имени россиянина; Крест престает быть символом слабости и унижения на Востоке; на глас победы пробуждается от смертного сна Греция... Не менее чудес совершается внутри Отечества. Из уст монархини все сословия познают свои права и обязанности; и в стенах Москвы свет видит первый в своем роде опыт того законодательства, которым столько превозносится ныне мудрость иноземная***. О, сколь же благ к тебе, любезное Отечество, Господь, удостоивший тебя видеть на престоле своем не только многих дивных мужей, но и величайшую из жен; обративший в лице ее ко благу твоему все, что было лучшего в тогдашнем иноземном образовании и искусствах!
   Десница Господня сотвори сию силу; она украсила Екатерину необыкновенными дарами и способностями; она избрала ее из сонма дщерей царственных, провела среди бед и искушений и возвела на престол Российский; она окружила ее великими исполнителями великих намерений; она даровала доброте ее силу и мудрости крепость. При гробе Екатерины, как и при гробе Петра, россиянин с благоговением должен сказать: Видена быша шествия Твоя, Боже, шествия Бога моего Царя, Иже во святем!
   Обратим последний взор на последнее царствование.
   Боже мой, какое зрелище представляют общества человеческие! - Правила нечестия, безумно сеяные в продолжении полвека, вдруг приносят ужасный плод по виду своему****. Знаменитейший из престолов западных упадает с шумом, открывая под собою бездну, готовую поглотить все престолы в мире. Исшедший из среды сей бездны исполин закрывает ее самотканной порфирой, но дух превращений, изгнанный им из народа своего, кажется, сосредоточивается и воплощается в нем самом.
   Вихрь за вихрем возметает лицо земли; уносит престолы оттуда, где они стояли в продолжении веков; ставит там, где не было ничего, кроме хижин. Над царями и народами совершается един из величайших судов Божиих!
   Что будет с тобою, возлюбленное Отечество, среди этого треволнения народов и вавилонского преселения царей? Станешь ли острану победы? Или разделишь всеобщее рабство? На престоле России возседит царь благой и праведный; но что значит благость и правда пред лицом силы и лукавства? Юному ли наперснику мудрости ратовать с исполином брани?..*****
   Так мыслил едва не весь мир; так судили даже те, которые наиболее желали спасения от Севера. Будущие пути Божий отстояли от путей человеческих, как небо от земли. А гордый враг? Идя от победы к победе, он и не мыслил, чтобы на земле где-либо находилось место к его поражению. В исступлении гордости он дерзнул даже изречь, что жребий России совершился.
   Так, сын гордыни, сей славный жребий совершился! Великий час судеб настал! Пред тобою все преклонялось, доколе действовали против тебя одни люди, с их силами и мудростью; теперь пади сам во прах, ибо Господь воцарися... облечеся... в силу и препоясася (Пс. 92; 1)!
   Здесь, почтеннейшие слушатели, надлежало бы изобразить пред вами, как совершался над богом века сего (2 Кор. 4; 4) и клевретами его величайший из судов Божиих, как погублена премудрость мудрых и сокрушена крепость сильных, как о имени Божием един поражал тысячи и десять гнали тьмы, как самые стихии поборали (боролись за правду, помогали - ред.) правде. Но кому бы я поведал сие? Многие из вас не удостоились ли сами быть не только исполнителями великих судеб Божиих во спасение Отечества и Европы, но и первыми провозвестниками их, призывая с поля брани и своих и чуждых видеть дела Божия, чрез вас совершаемые? Но не вы токмо, мужи силы и совета, даже последние из сынов Отечества, самые юные дети были свидетелями чудесной помощи свыше, явленной в спасении нашего Отечества. Это было одно из тех великих времен, в которые, по словам пророка, не имели научить кийждо ближняго своего... глаголя: познай Господа, ибо наученные страшными знамениями, все уведали Его, от мала... до великаго (Иер. 31; 34).
   Так, Господи, видехом и вси языцы видеша, яко Ты еси Господь и несть подобен Тебе; Ты убиеши и жити сотвориши; в руце Твоей сила народов и крепость царств; Ты возносишь смиренных и низлагаешь престолы гордых; Ты увенчал всемирною славою Россию, положил благословенного монарха ее Александра в первенца, высока паче царей земных. Тебе убо Единому подобает слава во веки!
   Видена быша шествия Твоя, Боже, шествия Бога моего Царя, Иже во святем!
   Поучаясь таким образом судьбам Промысла в нашем прошедшем, можем ли, почтеннейшие слушатели, прейти совершенным молчанием и наше настоящее, не коснуться великих событий, совершающихся пред очами нашими? Правда, богоизбранные действователи на поприще всемирном познаются во всем величии уже по совершении своего предназначения; но и теперь кто не видит, что возлюбленный монарх наш предназначен Промыслом для совершения дел великих? - Если другие, приемля скипетр, давали обет посвятить жизнь свою благу Отечества, то им великий обет сей не раз уже выполнен даже пред лицом самой смерти. И судьба Отечества не представляет ли явных знамений благословения свыше? - Тяжкие опыты, которыми Промысл любит посещать народы, Ему угодные, не видимо ли обратились к большему укреплению и славе России? Судьбы царств не решаются ли уже мановением самодержавного скипетра? Гордые враги в минуту слабости своей не находят ли спасения в нашем великодушии? Великий свиток законов и оправданий не разогнут ли пред очами всех сынов Отечества? Новые права и отличия не венчают ли трудолюбие мирных граждан? Святая Церковь не радуется ли о увеличении сонма верховных пастырей и о возвращении в недра ее чад заблудших? Будущее известно единому Богу, но истинные сыны Отечества видят уже с радостью, что не воздремлет, ниже уснет Господь храняй Израиля (Пс. 120; 4).
   Будешь, любезное Отечество, будешь и всегда зреть над собою чудеса Промысла Божия, токмо не смежай очей твоих неверием и сомнениями! Цари и народы не престанут обращать к тебе взоры свои и наблюдать с уважением каждое мановение твое; злоба и крамола не престанут содрогаться при одном имени твоем; науки и искусства со всеми плодами своими поспешат под светлый и пространный кров твой; сама природа разверзет недра свои и вверит тебе новые сокровища и тайны, - только будь тем, чем ты было доселе, -сохрани целым древний залог веры Царю Небесному и верности царям земным, и не подходи к запрещенному древу неверия и вольности безумной! Оно кажется добрым в снедь, угодным очима, еже видети и красно... еже разумети (Быт. 3; 6), но внутри его - смерть и погибель. Не забывай, что явлению Господа благодеющего нередко предшествует огнь и буря (3 Цар. 19; 11-12).
   В таком случае пади со смирением пред неисповедимыми судьбами, но не дерзай, никогда не дерзай воспящать путей Божиих, - и слава Господня узрится на тебе! Памятуй, как шествия Промысла Божия совершаются (см.: Пс. 77 и 14). Посему, прежде и паче всего, тщись украшать себя невинностью нравов и правдою. Без святости никто и нигде не узрит Господа - ни цари, ни народы, - ни на земле, ни на небе (Евр. 12; 14). Аминь.


   * Имеется в виду упразднение при Петре I патриаршества и учреждение Святейшего Правительствующего Синода. Одобрение этих преобразований святителем Иннокентием следует приписать только его дипломатическим дарованиям. (Прим.ред.)
   ** Хотя Екатерина II продолжала политику Петра I в отношении Церкви, упразднив "за ненадобностью" 252 монастыря, а 161 предоставив жить на пожертвования, разделы Польши объективно вынудили ее действовать в пользу Православия. Только с 1781 по 1783 гг. около 120 ООО человек добровольно покинули навязанную им унию и вернулись в лоно Православной Церкви. В 1794 г. Екатерина II издает указ о разрешении свободного присоединения к Русской Церкви всех униатов, одновременно гарантируя полную неприкосновенность православным, католикам, унитам. И эти гарантии строго соблюдались! К концу царствования императрицы около двух миллионов человек покинули унию, вернувшись к православной вере; единственной униатской кафедрой в западных областях оставалась Полоцкая. (Прим. ред.)
   *** Речь идет о кодификации законов, проведенной в 1767-1769 гг. Уложенными комиссиями. (Прим.ред.)
   **** Имеются в виду масонские организации, подготовившие Великую французскую революцию 1789 г., а затем вызвавшие контрреволюцию Наполеона Бонапарта. (Прим.ред.)
   ***** Александр I (1777- 1825 гг.), император с 1801 г. (Прим. ред.)

    Оглавление    Слово в день восшествия на престол Николая Павловича, благочестивейшего государя императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Софийском соборе 20 ноября 1832 г.

   Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!
   И в жизни частных людей, тем паче в жизни народов, есть дни, которые всякий раз, когда ни возвращаются, пробуждают множество различных воспоминаний и чувствований. Таковы, между прочим, великие дни преемства царей и народоправителей; дни, от которых зависят нередко целые века. Таков наипаче настоящий день восшествия нового самодержца на престол Российский, тот престол, который не раз давал благотворное направление событиям всего света и доселе остается главным оплотом против всемирных треволнений. Кто из сынов Отечества может сретить день сей без множества важных воспоминаний и глубоких чувствований? Кто даже из иноземных сынов может сретать его равнодушно при мысли о неизмеримых последствиях от преемства российских венценосцев? - Это день, которым связуются между собой не два царствования, а, может быть, две всемирные эпохи.
   Собирать воедино все воспоминания, следить за всеми чувствованиями, которые возбуждаются настоящим днем в душах сынов Отечества, значило бы, с одной стороны, покуситься на необъятное, с другой, - выйти из пределов христианского собеседования. Но есть воспоминания и чувствования, которые не могут не возбуждаться ныне в сердце каждого истинного сына Церкви и Отечества, и отсутствие которых во всяком было бы знаком равнодушия неизвинительного. Изложение таких мыслей и чувств может служить вместо поучения, назидательного для всех. Посвятим этому несколько минут.
   Первым чувством в настоящий день, по указанию самой Церкви, должно быть чувство смирения, благоговения и благодарности пред неисповедимым Промыслом Божиим, распоряжающимся судьбой царств и народов. Христианин при всех событиях в жизни любит обращать взор свой к небу; тем паче не могут не обращаться к небу очи и сердце его при воспоминании столь великого события, каково восшествие на престол самодержца. В самом деле, жребий правления пространнейшего в мире царства исходил (ныне) из десницы Царя царствующих и вверялся руке богоизбранного народоправителя, - какая священная минута! - Чье око, кроме Божия, бдело тогда над судьбой царя и царства? Кому, кроме Всеведущего, доведом был ряд великих событий, имевших потом совершиться? Если когда, то в это решительное время люди только предполагали, а располагал сам Бог. Это был час особеннейшего Промысла Божия об Отечестве нашем. А потому куда первее всего должно обращаться мыслям при воспоминании этого великого события, как не туда, где оно первее всего началось и предопределено, - к Престолу Вседержителя? Оттуда, с сей святой высоты, христианин ожидает при подобных случаях услышать, что речет о судьбе его отечества Господь (Пс. 84; 9), глаголющий в великих событиях мира.
   Что же изречено о нас при этом случае, какой урок преподан нам Промыслом? - Урок, как мы сказали, смирения и благодарности.
   Промысл вообще любит вразумлять смертных, касательно их недостатков, противоположностью Своих судеб их соображениям и надеждам. Но, кажется, никогда эта противоположность не обнаруживалась так ощутительно, как при царственной перемене, нами воспоминаемой. Кто мог ожидать ее так скоро и так внезапно? Какими мольбами не призывалось долгоденствие на главу возлюбленного венценосца? (Александра I). Глава эта, видимо венчанная и славой земной, и благословениями Неба, совмещавшая в себе надежды не Отечества только, но и всего просвещенного мира, не ручалась ли по видимому сама за свою крепость? Но Высший судил иначе! Когда никто о том не думал на земле, на Небе уже положена была великая перемена: определено, чтобы надежды наши внезапно перенесены были на главу иную, чтобы совершение великих предначертаний вверено было деснице другой!..
   Столь великая внезапность определений небесных о нашем Отечестве, их разительная противоположность нашим чаяниям и соображениям не должны ли вести нас к той мысли, что сия грозная измена десницы Вышняго была следствием несоответствия путей наших судьбам Божиим? Что Царь Небесный разительной переменой земных владык наших хотел внушить всем нам урок смирения и покаяния? - Церковь, яко таинница судеб Божиих, яснее всех слышала в этом случае поучительный глас Божий; и вот почему так громко от лица всех в настоящий день исповедует она пред Богом: "Согрешихом, Господи, и беззаконновахом, и крайнего отвращения Твоего достойны сотворихомся; сего ради наказал еси нас кратким бывшия печали посещением" (слова молитвы, читаемой во время молебствия).
   Благодарение Промыслу, что печаль наша была так кратка и гнев небесный растворен такой милостью, что чувство покаяния, возбуждаемое воспоминанием великого лишения, невольно перерождается в чувство благодарности при мысли о новом приобретении, затем последовавшем.
   В самом деле, немалая милость Божия: лишившись благого и мудрого царя, получить вскоре другого, равно достойного! Пророк от лица Божия угрожал некогда народу израильскому, что он останется долгое время без царей и правителей (Ос. 3; 4). И наше Отечество не раз сознавало печальнейшим опытом, что значит быть долго царству без главы. Мы (на этот раз - ред.) не знали сего злоключения! Новый ангел царства стоял уже на страже, когда прежний отходил на место вечного покоя. Было несколько дней недоумения, - но как величественны дни сии! Дотоле мы знали только пророков, отрекавшихся и говоривших ко Господу: избери могуща иного, егоже поспеши (Исх. 4; 13). Тут увидели законных наследников царства, передающих один другому венец - первый в мире! *
   Чего не дали бы другие народы, дабы видеть у себя эту беспримерную прю (спор - ред.) царственного самоотвержения? О, тот венец не померкнет, на котором хоть раз отразился луч этой истинно святыя славы!
   И чем не оправдано доселе благое предвестие? Сколько опасностей и затруднений, славно препобежденных! Сколько великих предначертаний, мудро приведенных или приводимых в действо! - Едва протекло одно семилетие нового царствования, и мы были уже свидетелями преставления от могущества России немалой части света политического. Уже не раз помрачалось солнце Персии; не раз ущерблялась и готова была исчезнуть луна Турции: только великодушие победителей оставило их на тверди, да указуют превращениями своими всему свету время нашей славы**. Если многие из самых неподвижных звезд мира политического, подвигшись в своем основании, доселе удерживаются в своем чине или [сдерживаются] от большего бесчиния, то не благодетельным ли тяготением северного самодержавия?
   Радуясь таким образом о грозной славе прошедшего, утешаясь тихим величием настоящего и с дерзновением взирая на будущее, кто из сынов Отечества не исповедует ныне благодарно с Церковью, что Промысл Божий, "наказав нас кратким бывшия печали посещением, обильно потом исполнил сердца наши веселием, оправдав царствовати над нами возлюбленного раба своего, благочестивейшего государя нашего НИКОЛАЯ ПАВЛОВИЧА" (слова молитвы из молебствия)? Чувство благоговения и благодарного смирения пред неисповедимыми судьбами Царя Небесного есть необходимое чувство в настоящий день для каждого из нас.
   А вместе с тем, неразлучно и другое подобное чувство - благоговения, любви и верности царю земному. Ибо можно ли, благоговея пред Царем Небесным, поставляющим и преставляющим царей земных, не благоговеть и пред тем, кто Его же Промыслом возведен на престол и поставлен князем людей своих? Тем паче, когда возведенный всеми деяниями своими доказывает, что он точно возведен милостью Божией, а не гневом небесным? - В таком случае всякое воспоминание о царе само собою обращается в благословение ему и в молитву за него, - тем паче воспоминание в день настоящий.
   Ибо что значит день восшествия на престол самодержца? Это день восшествия его под непосредственное осенение силы Божией; с этого дня монарх наш стал для нас видимым представителем невидимого общего Отца и Владыки человеков, постоянным земным наместником Промысла небесного. Можно ли провести таковой день без особенного благоговения к архистратигу силы Божией?
   Что значит день восшествия на престол самодержца? Это день низшествия его в среду нужд и желаний народных; с сего дня порфира начала прикрывать великих и малых, его скипетр начал указывать путь всем и везде, его престол соделался средоточием жизни и движения общественного, а его венец - преемником благословений небесных. Можно ли провести таковой день без особенных выражений любви к ангелу-хранителю царства?
   Что есть день восшествия на престол самодержца? Это день изшествия его на особенные труды и подвиги; с сего дня монарх наш начал быть первым подвижником на поле общественной деятельности, взял на рамена свои судьбу целого царства, стал на страже безопасности и благоденствия народного, устремился к великой цели народоправления. Можно ли провести таковой день без пламенных молитв за венценосного подвижника? - Святая Церковь и в этом отношении предшествует примером своим всем чадам своим, возглашая в слух всех теплые моления о том, чтобы Господь, оправдав царствовать над нами возлюбленного раба Своего, умудрил "его непоползновенно проходите великое сие служение, даровал ему разум и премудрость, во еже судите людем в правде, показал его врагом победительна, злодеем страшна, добрым милостива и благонадежна, согрел сердце его к призрению нищим, к приятию странным, к заступлению напаствуемым, чтобы самые подчиненные ему правительства управил на путь истины и правды, и сохранил от лицеприятия и мздоимства" (слова молитвы из молебствия). Не участвовать в сих благожеланиях и молитвах всем сердцем может разве один тот, у кого нет сердца.
   Среди этих чувств благоговения и любви к Царям, Небесному и земному, мысль истинного сына Отечества не может ныне не останавливаться и на судьбе Отечества, которая так близка к сердцу каждого и так много зависит от преемства венценосцев. Что было и что будет с Отечеством? - это вопрос, сам собою представляющийся уму в дни, подобные настоящему. Как страшен ныне вопрос сей для многих народов! - Многие не могут коснуться его и одной мыслью, чтобы не почувствовать и не произнести недоумений и опасений. Иначе и быть не может там, где веру в Промысл Божий о судьбе народов возомнили заменить доверием к слабой мудрости человеческой. Устрашились произвола человеческого, осеняемого и соблюдаемого милостью Божией, и потому без милости пожинают ужасные плоды произвола, возметаемого вихрем страстей!
   Россиянин, при твердой вере в Промысл Божий, не знает этих шатаний царств и народов, этих недоумений и страхов за будущее. При всей неизвестности будущего он спокоен касательно судьбы Отечества, ибо уверен, что она всецело заключена в судьбах Божиих. Владеет Вышний царством человеческим, и емуже восхощет, даст е (Дан. 4; 22), - вот для россиянина источник верховной власти! Кто в состоянии возмутить его? - Сердце царево вруце Божией: аможе аще восхощет... уклонит е (Притч. 21; 1), - вот россиянину порука за права и благо народов! Может ли быть что-либо тверже ее?
   Если жизнь земных владык может прерываться наравне с жизнью последнего из подданных, то Самодержец Небесный не знает смерти, а земные владыки не отходят токмо к Нему, а и приходят от Него же. Если ум народоправителей может подлежать ошибкам, а сердце - слабостям, то ум Небесного Ми-роправителя никогда не заблуждает, десница Божия, содержащая сердца царей, всегда бесстрастна. Власть человеческая может иногда покушаться идти вопреки намерениям Промысла, но не может сделать ничего, ему совершенно противного. А потому только бы народы делали свое дело и заслуживали своими добродетелями милость неба, а Небесный Самодержец не забудет людей своих: не воздремлет, ниже уснет храняй Израиля (Пс. 120; 4), воздвигая благих и мудрых царей, управляя их намерениями и действиями и предохраняя от всякого зла.
   Подобные мысли касательно мироправления Божия над народами, - а они естественно в настоящий день рождаются в уме от веры в Промысл Божий, -совершенно успокаивают сердце истинного россиянина касательно дальнейшей судьбы его Отечества, а вместе с тем обращают его внимание на самого себя как члена общества, от правильного действования которого зависит, более или менее, благоденствие Отечества.
   В самом деле, если Промысл Божий располагает судьбой царей и царств; если благоденствие народов зависит наипаче от того, как много они посредством добрых нравов соделываются достойными милости небесной, то твердое убеждение в этом не может в истинном сыне Отечества не сопровождаться твердой решимостью жить и действовать так, чтобы не привлекать на себя и чрез себя на Отечество гнева небесного. После того всякий грех, самый тайный и по видимому безвредный для общества, должен казаться изменой против Отечества не только небесного, но и земного, ибо всяким грехом удаляется милость Божия от земли и привлекается гнев небесный на грады и веси. С другой стороны, если в лице монарха сосредотачивается благоденствие целого царства, если его действование для блага народа успешно наипаче тогда, когда все подвластные содействуют ему, каждый возможным для него образом, - то уверенность в этом по необходимости должна производить в сердце истинного сына Отечества решимость облегчать, сколько возможно, верным исполнением обязанностей своих великое бремя, лежащее на раменах царя, жертвуя в случае нужды всем - самой жизнью - для исполнения воли его, тем паче для защиты лица его. Какое нестерпимое было бы противоречие - веровать, что благо Отечества зависит от добродетелей отечественных, и жить так, как бы у нас не было ничего общего ни с Отечеством, ни с добродетелью! Какое постыдное разногласие было бы - разуметь всю важность лица царева, всю трудность великого подвига народоправления, и не употреблять всех сил своих и средств на облегчение сего подвига, к сохранению его лица! Никакая малость служения общественного, никакая простота звания не могут служить извинением в неисполнении священной обязанности быть для блага Отечества верным Царю Небесному, ибо громы гнева небесного привлекаются не одними высотами земными, но и юдолями, коль скоро они наполнены воздухом тлетворным; и напротив, добродетель самого последнего из подданных может иногда служить щитом для целого царства. Подобным образом и любовь к царю земному приносит обильные плоды не в одних чертогах, - хижина земледельца может сокрывать (как и сокрывала иногда) спасителя царя и царства. Потому настоящий день, как день особенного благоговения к Промыслу Божию о благе Отечества и особенной любви к богоизбранному монарху, - посему самому должен быть для всех сынов Отечества днем повторения обетов верности пред Царем Небесным и царем земным, днем возобновления святой решимости жить и действовать для блага Отечества, то есть жить и действовать свято и добродетельно.
   Нужно ли новое высшее побуждение для этого? Настоящее торжество наше доставляет и его, самым преемством царств временных напоминая об окончании всего временного и о имеющей наступить некогда жизни некончаемой, Царствии вечном, где уготованы награды для одной чистоты и правды.
   В самом деле, если бы чему на земле надлежало быть изъятым из-под закона бренности человеческой, то, конечно, венчанным главам народа, высотой своей как бы уже касающимся неба и бессмертия. И, однако же, венцы царские гораздо долговечнее глав, ими украшаемых! Все великое и славное здесь - на время. Памятуя это, христианин, никогда не останавливай окончательно взоров и желаний своих на земле; служа Отечеству временному, не теряй из виду пристанища вечного; приемля с благоговением знаки благоволения царя земного, старайся, прежде всего, быть в любви у Владыки Небесного, стремись к почести вышняго звания (Флп. 3; 14), простирай чаяния к тем престолам и венцам (Откр. 3; 11, 21), которые уготованы уже не для малого числа избранных, а для всех любящих Господа. Здесь для всех - великих и малых - место труда и заслуг; а покой - там, полная награда - там, жизнь и блаженство - там.
   Чувство это тем естественнее для нас ныне, что благочестивейший государь наш сам живо проникнут им; и без сомнения, когда мы от его царства мыслью восходим к Царствию Божию, он сам в сердце своем совершает теперь духовное восхождение к Престолу Царя царей и наравне с народом своим молит Господа, чтобы Он, украсив его венцом славы земной, сподобил и в вечной славе Его со святыми царствовати.
   Таковы чувства, возбуждающиеся в сердце при настоящем торжестве нашем!
   Подъемля при этом очи горе - к Престолу Божию, - мы слышим оттоле урок смирения и благодарности; смирения - во внезапном лишении нас прежнего венценосца, благодарности - в даровании нам вскоре нового, по сердцу Своему и нашему. Обращая взор к священному лицу помазанника Божия, мы исполняемся чувством уважения и любви; уважения - яко к богоизбранному; любви - яко к боголюбезному. Останавливая внимание на судьбе Отечества при вере в Промысл Божий, ощущаем твердое успокоение касательно будущего.
   Приникая к самим себе, слышим внутри себя побуждение сохранять для блага Отечества верность Царю Небесному и царю земному, быть деятельными членами общества.
   Наконец, восходя мыслью от торжеств царства временного к славе блаженства вечного, убеждаемся, что всем - и царям и подданным - должно жить на земле для неба.
   Сему поучает нас настоящее торжество наше! Аминь.


   * Речь идет о кратковременном замешательстве в порядке престолонаследия после смерти Александра I, чем и воспользовались декабристы. Еще в 1823 г. Александр I, будучи бездетным (его дети умерли в детстве), подписал акт. Им в качестве преемника на престоле был назначен брат - Николай Павлович, который, однако, не знал об этом решении императора. Поэтому после внезапной кончины Александра I Николай принес присягу старшему брату - Константину Павловичу, хотя последний не имел прав на престол (так как был женат морганатическим браком) и еще ранее по просьбе Александра I подписал соответствующий акт об отречении в пользу Николая. (Прим. ред.)
   ** Имеются в виду русско-турецкие войны первой половины XIX в.: 1806-1812 гг., когда Турция пыталась вернуть свои бывшие владения в Северном Причерноморье и на Кавказе, и война 1828-1829 гг., в результате которой русские войска окончательно вытеснили Турцию с Кавказа (после чего началась война с чеченцами, подпитываемая Турцией), а на Балканском полуострове дошли почти до Стамбула, и только ожесточенное сопротивление западной дипломатии спасло Турцию от разгрома и не позволило Стамбулу вновь стать Константинополем. Реваншем за пережитое унижение агонизировавшей Османской империи стала через двадцать с небольшим лет Крымская война. (Прим. ред.)

    Оглавление    Слово в день восшествия на престол благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Софийском соборе 20 ноября 1833 г.

   Побеждающему дам сести со Мною на Престоле Моем, якоже и Аз победих и седох со Отцем Моим на Престоле Его (Откр. 3; 21) Среди торжества о восшествии на престол единого, ко времени обетование о возведении на престол всех. А мужам, прославившимся или имеющим прославиться победами, к лицу слово о победе. И какой победе? Плодом которой не временная какая-либо почесть, а вечная слава на Престоле: Побеждающему дам сести со Мною на Престоле!
   Но что это за Престол столь пространный, что может вместить всех побеждающих, и вместе столь неудобоприступный, что путь к нему надобно пролагать победой? Что это за победа столь важная, что победителя прямо ведет на престол, вместе столь возможная, что ее требуют от всякого? Почему для того, чтобы воссесть на Престоле благодати и любви, каков Престол Божий, нужно сражаться и побеждать, и притом, когда уже низложен враг и одержана великая победа самим Раздаятелем престолов: Побеждающему дам сести со Мною на Престоле Моем, якоже и Аз победих и седох со Отцем Моим на Престоле Его?
   Святой тайнозритель Иоанн, предавший нам из уст Иисуса Христа величественное обетование, нами рассматриваемое, не изъясняет его нисколько, ибо писал о нем первоначально к Ангелу Лаодикийской Церкви (Откр. 3; 14). Потому нам самим должно искать разрешения своих недоумений; и трудно ли найти, когда все Священное Писание есть ни что иное, как пространное изъяснение этого обетования? Для полного уразумения его надлежит только совокупить воедино то, что пророки и апостолы говорят о сем в безчис-ленных местах. Когда же приличнее сделать это, как не в настоящий день царственный, который самым свойством торжества своего столь сильно напоминает каждому христианину о Престоле, ожидающем всех истинных последователей Христовых?
   Побеждающему дам сести со Мною на Престоле. Явно, что Престол сей не есть какой-либо престол чувственный, ибо он подобен тому, на котором восседает Сам Бог: якоже и Аз победих и седох со Отцем Моим на Престоле Его, - а у беспредельного Божества не может быть престола чувственного. Итак, под именем Божественного Престола должно разуметь состояние владычества, могущества и славы, подобное тому, которым наслаждается Сам Бог: состояние посему столь величественное и блаженное, что мы в настоящем земном заточении нашем не можем и представить его себе в полном и точном виде. Самые пророки и апостолы, когда хотят изобразить его, употребляют для того сравнения, заимствуя их от того, что нам известно наилучшего, как то: от царского величия и славы (Откр. 3; И, 21), от света солнечного (Мф. 13; 43), от потерянного блаженства райского (Откр. 2; 7), от совершенств мира Ангельского (Мф. 22; 30). Притом употребляя различные сравнения для изображения будущего блаженства праведных, священные писатели решительно объявляют, что самый предмет выше этих изображений, что праведным, или, по выражению нашего текста, победителям, уготовано то, чего око не виде, и ухо не слыша, и на самое сердце никогда не восходило (1 Кор. 2; 9), и чего потому невозможно изобразить никаким языком человеческим (2 Кор. 12; 4). И это-то несравнимое, невообразимое, неизглаголанное Божественное состояние обещается каждому побеждающему! - столько же самому последнему из рабов, как и самому первому из царей!
   Будем ли искать основания этой чрезвычайной милости Божией к роду человеческому? Явно, что его в нас нет и быть не может. Чем могли мы заслужить любовь Творца прежде, нежели получили бытие? - И по приятии бытия что мы сделали такого, за что бы надлежало возвести всех нас на Престол славы? Все наши заслуги едва ли не состоят в том, что мы, еще в лице праотца нашего, не сохранили своего места, вышли из своего чина, вступили в союз с врагом Божиим. Ибо должно сказать к уничижению нашей гордости и то, что Престол, подобный тому, который теперь обещается, уже принадлежал человеку в самом начале его бытия. Чего не было покорено тогда под нозе его? - Но нареченный владыка земли восхотел завладеть и небом; образ Божий возомнил соделаться подлинником, и - все извратилось: с главы, неосторожно приклонившейся для выслушания змииного совета, ниспал венец; из рук, простертых к запрещенному плоду, выпал скипетр; тело, дотоле облеченное порфирой невинности, обнажилось и потребовало смоковничного прикрытия (Быт. 3; 7); сам царь (Адам - ред.) в омрачении ума и чувств упал с престола. Бездна падения человеческого была так велика и покрыта такой мглой, что падший праотец думал укрыться от Всевидящего, и чтобы извлечь его из этого помрачения, нужно было вопрошать: Адаме, где еси? (Быт. 3; 9).
   Но эта ужасная бездна падения призвала новую бездну снисхождения Божия. Любовь Творца не могла оставить Свой земной образ, забыть лучшее произведение рук Своих. Нет, она умыслила произвести над человеком новое, высшее творение (Еф. 2; 10), даровать ему такие силы, чтобы он на самом деле соделался причастником Божественного... естества (2 Пет. 1; 4). И вот, доколе человек разными естественными и благодатными средствами приводится в чувство от своего падения, врачуется видимо и невидимо от расслабления духовного, приучается, подобно младенцу, к надлежащему образу движений и действования, и таким образом соделывается способным быть паки посажденным на Престоле, - любовь Божия между тем из развалин первобытного владычества человеческого, при помощи своего всемогущества и премудрости, устрояет новое царство для своего любимца, воздвигает престол величественнее прежнего: Побеждающему дам сести... на Престоле! - И чтобы вновь возводимый на престол царь, восседая один, паки не наклонился к запрещенному плоду (Быт. 3; 22) и не упал в бездну зла, он будет посажден уже не один, а вместе с его Восстановителем: Побеждающему дам сести со Мною...
   Много стоило даже для всемогущества Божия произвести восстановление падшего царя земли так, чтобы самое падение его обратилось в случай к большему возвышению. Для того надлежало самому Сыну Божию сойти на землю и увенчаться венцом терновым; и все это сделано. Тако бо возлюби Бог мир, яко и Сына Своего Единородного дал есть, да всяк веруяй в Онь не погибнет, но иматъ живот вечный (Ин. 3; 16). И сей Сын Любви, совершив великое дело примирения неба с землей, возвратив потерянное человеком царство, завещал его всецело земным братиям своим. И Аз завещаваю вам царство, якоже завеща Мне Отец Мой, - говорил Он, разлучаясь с учениками, представлявшими в себе весь род человеческий (Лк. 22; 29). Много еще требуется для того, чтобы исполнилось во всей силе это Царственное завещание; для этого надобно претворить небо и землю, устроить новый мир, извести всю тварь, воздыхающую под игом человеческой суеты, от работы истления в свободу славы чад Божиих (Рим. 8; 21), - но и это все будет произведено. Как первый мир водою потоплен быв погибе, так нынешняя небеса и земля, по свидетельству Духа Божия, темже словом сокровена суть, огню блюдома на день Суда (2 Пет. 3; б, 7). И когда наступит этот грозный день, то небеса... с шумом мимо идут, стихии же сжигаемы разорятся, земля же и яже на ней дела сгорят (2 Пет. 3; 10); и тогда явится новое небо и новая земля, чтобы служить местом нового владычества для искупленного и обновленного рода человеческого. Без сомнения, любовь Божия ускорила бы столь вожделенное не только для нас, но и для нее самой восстановление и возведение на престол славы падшего человечества, если бы благо последнего, то есть благо каждого из нас, не требовало промедления и отсрочки (2 Пет. 3; 9). По свидетельству Тайнозрителя, не только невеста-Церковъ, уготовляемая к венцу и престолу, но и Дух Божественной премудрости, приуготовляющий ее к этому величию, глаголет Небесному Жениху: прииди\ (Откр. 22; 17). А посему если Он медлит приходом, то для того, чтобы, пришед прежде времени, не найтись принужденным потребить всю растленную грехами землю в конец (Мал. 4; 6).
   Впрочем, и теперь, когда слава будущего царя земли должна заключаться более внутри его, а совне он нередко покрыт рубищем и носит узы, - и теперь, на этой земле изгнания, в этом состоянии отчуждения от престола как много царственного обнаруживается в тех, которые, вняв непреложным обетованиям веры, проводят всю земную жизнь свою в приуготовлении себя к восшествию на престол славы вечной! Силой благодати вознесшись над слабостями и недостатками собственной природы, они являются потом вознесенными и над недостатками природы видимой, которая по царственному гласу их нередко с радостью свергает с себя узы так называемой естественной необходимости. Самая смерть, низлагающая всякое величие человеческое, токмо обнаруживает во всей силе величие таковых избранных Божиих, показуя, что в них есть нечто более, нежели в целом лшре (1 Ин. 4; 4). "Вот цари", - изрек Благословенный Александр (император -ред.), выходя из недр земли (Святой -ред.), хранящей в этом Святом граде нетленные телеса угодников Божиих. И без сомнения, ни один царь не усомнится повторить признание величайшего из венценосцев.
   Таково свойство, происхождение и судьба престола, обещаемого в награду побеждающим! Это престол славы и могущества Божественного, принадлежавший некогда человеку невинному, а теперь возвращаемый человеку оправдываемому, и потому равно принадлежащий всем достойным. А из этого само собой открывается и то, почему для вступления на этот престол необходима победа. На первый престол, едемский, человек возведен был без всякой предшествующей заслуги, единственно под обетом будущей верности, - ибо в нем [человеке] еще ничего не было, кроме образа Божия, для которого престол есть единственное приличное место. На второй будущий престол - сионский, невозможно взойти без предварительного приуготовления, не изменив в себе многое и не сложив с себя многого. В самом деле, как посадить на престол славы того, кто покрыт рубищем чувственности, или язвами грехов, или находится в узах страстей? Как посадить на престоле Божественном человека, который находится в союзе с врагом Божиим, имеет волю, противную закону Божию, стремится сам быть богом? Надобно прежде уврачевать стопы, чтобы они могли взойти на высоту престола; надобно прежде исцелить голову, чтобы она могла держать венец; утвердить десницу, чтобы она в состоянии была вращать скипетром, - надобно произвести внутреннее воцарение человека над самим собою: ума - над волей, совести - над пожеланиями, чтобы потом с пользой и удобностью произошло воцарение внешнее, вознесение человека над всеми нуждами и покорение под власть его всех тварей.
   Но может ли все это совершиться в мире? Уступит ли зло, гнездящееся в нашем сердце от юности, победу над собою без сражения? Отдадутся ли в плен ума страсти по одному требованию долга? Не возопиет ли, не вооружится ли растленная природа против этого благотворного и необходимого, но крайне болезненного для нее претворения? Сражавшиеся сами с собою знают, что в таком случае бывает в сердце, какая восстанет брань, какие неприступные являются твердыни, какие происходят измены и нападения! И вот почему от будущего наследника Престола славы требуется мужество и победа над врагами: Побеждающему дам сести со Мною на Престоле!
   Кто эти враги? Те самые, которые, победив человека в Едеме, низринули его с престола невинности и теперь не допускают взойти на престол оправдания. Это то самое лукавое око, которое, вопреки уверению Самого Бога, всегда готово видеть даже и в плодах древа смерти нечто угоднее плодов древа жизни, и потому должно быть изъято (Мф. 18; 9). Это та слабая на добро, но крепкая на зло рука, которая, вопреки явной заповеди Божией, всегда готова простираться к плоду запрещенному и потому должна быть отсечена (Мф. 18; 8). Это оное каменное для любви к Богу и ближнему сердце, из которого, однако же, истекают непрестанно целые потоки злых мыслей и чувствований, и которое потому должно быть пременено на сердце ново (Иез. 36; 26). Это блага мира, которые, как проводники, долженствовали бы вести человека к верховному благу - Богу, но вместо того совращают всецело к самим себе и держат в плену, и потому должны быть обходимы, отвергаемы, попираемы (1 Ин. 2; 15). Это, наконец, тот древний змий (Быт. 3; 1-5), который, сам потеряв небо, льстивым обаянием своим умел заставить человека потерять землю и доселе не престает употреблять все средства, чтобы падший царь земли не мог прийти в чувство от своего падения и не восшел на ту высоту, с которой ниспал он. С этими-то врагами должен сразиться будущий наследник Престола Небесного. Без победы над ними, без низложения зла, свирепствующего в душе и теле, без воцарения ума над пожеланиями и страстями, без очищения себя от всякия скверны плоти и духа, - если бы человек и был возведен любовью Божией на Престол славы, то это величие не послужило бы к истинному его блаженству, ибо, нося зло в сердце, он не замедлил бы пасть глубже прежнего, в неисходимую уже бездну зол.
   Но для чего же нужна была победа нашего Спасителя над врагами нашими, если каждому из нас должно сражаться с ними и побеждать их? Для того, дабы обессилить сих врагов и победить в них то, что для нас есть совершенно непобедимого; для того, чтобы открыть для нас поприще борьбы с ними (ибо мы сами по себе не имели и этого), доставить нам оружие благодати, подать пример мужества и воодушевить нас надеждой верной победы. Каждый должен делать свое дело. Всемогущий Искупитель наш победил смерть; мы не должны, по крайней мере, паки вкушать от плодов древа смерти. Он разрушил ад; мы не должны стремиться в него худыми мыслями и деяниями. Он изгнал и связал духов злобы поднебесной; мы не должны снимать с них уз и давать им убежища в своем сердце. Он соделался для нас путем, истиной и животом; мы должны шествовать этим путем, просвещаться этой истиной, вдыхать эту жизнь. Как бы ни была обильна трапеза, гладный не будет насыщен, если только будет взирать на яства; как бы ни было великолепно одеяние, нагой не защитится от хлада, если не облечется на самом деле в одежду; как бы ни было сильно врачевство (лекарство - ред.), больной останется в недуге, если не примет его и не употребит, как должно. Так и блага, приобретенные Иисусом Христом, не могут быть для нас благотворны, если мы не усвоим их себе верой и любовью; не будем как можно чаще вкушать от трапезы слова Божия, не облечемся в одежду заслуг Христовых, не примем врачевства благодати, не будем ходить достойно высокого звания христианина и сражаться с плотью и кровью. Продолжая добровольно оставаться на поле сражения на стороне врагов нашего Спасителя и наших в этой жизни, мы по необходимости, против воли, должны будем остаться вместе с ними и там, на поле победы, и терпеть все то, на что будут осуждены они, потому что сами лучше возжелали быть в числе побежденных, нежели победителей.
   Истины важные, единственно важные для всякого; но как мало и как немногих занимают они! Что если бы кому-либо, рожденному в низком и бедном состоянии, сказано было с уверенностью: "Ты царского рода, тебя непременно ожидает в свое время престол; только будь таков и таков, не делай сего и сего"? - Как бы часто таковой думал о своем великом предназначении! Как постоянно следовал бы совету! С каким усердием приуготовлялся бы к будущему званию! Чего не перенес бы для того! Среди всех перемен и приключений у него всегда было бы одно в уме и сердце - будущий престол. Но вот, нам всем от юности возвещено - и Кем? Самим Господом неба и земли! - что мы царского и божественного рода; что все мы посажены были в лице праотца нашего на престоле и теперь снова предназначены быть Богови нашему цари и иереи (Откр. 5; 10); что для открытия этого царства во всей силе приуготовляется целое небо и земля, что оно будет славно, бесконечно, Божественно. Мы веруем этому; и что же производит в нас сия вера? Памятуется ли первобытное происхождение и будущее предназначение хотя столько, сколько помнят отличия и права предков? Думают ли о облечении себя в белые ризы победителей (ср.: Откр. 7; 14) хотя столько, сколько заботятся о новой одежде к какому-либо торжеству? Делается ли для достижения престола вечной славы по крайней мере то, что делают для получения какого-либо венца победного на земле? Сравнения малые и слабые; но как неудо-боприкладны и они ко многим и многим? Что же значит это? Уже не преизбыток ли обетованной славы, Господи, производит в нас сомнение и делает нас хладными к будущему нашему величию?
   Воистину, обетования Твои бесконечно превосходят все наши способности и заслуги, но не превосходят Твоей любви и Твоего могущества. Ты рек - и воззвал от небытия весь мир; речешь паки - и явятся новое небо и новая земля для нового царства избранных Твоих на земле. Или, может быть, отдаленность и незримость будущих престолов и венцов делает их непривлекательными для тех, которые долженствуют сражаться за них? Но и то, что видим в избранных твоих, Господи, здесь не достаточно ли ручается за то, что ожидает их там? Если здесь величайшие из венценосцев поставляют себе за честь преклонять главу свою пред святыми останками тех, которых имена едва знаемы были в числе последних подданных, и нарицают их царями, высшими всех царей земных, -то что будет, когда все царства земные прейдут, и останется единое царство Бога и святых Его? А прейдут! - За днями скорби, тесноты, подвига и борьбы, настанет, наконец, великий день торжества, день восшествия на престол всех победителей по чину Иисусову. Как радостен будет день этот для достойных! Как ужасен для недостойных! Тайнозритель видел уже, как в этот день и вельможи, и богатии и тысящницы и силънии, и всяк раб и всяк свободь скрышася в пещерах и камении горстем, и глаголаша горам и камению: падите на ны и покрыйте ны от лица Седящаго на Престоле и от гнева Агнча (Откр. 6; 15-16).
   Но для чего поставлять себя в ужасную необходимость бежать от гнева Агнца? Лучше, пока есть время, обратиться к кротости и незлобию сего Агнца, Который для того и заклан, чтобы Кровию Его можно было очищать и убелять ризы своя (Откр. 7; 14) всем, приуготовляющимся к торжеству сионскому! Для чего подвергать себя добровольно опасности скрываться в горах и пропастях от лица Седящего на Престоле? Лучше благовременно обратиться с покаянием к этому лицу, укрыться под сенью Креста Христова и начать, при помощи благодати, брань со врагами спасения, дабы по одержании победы самим взойти на Престол, ожидающий всех победителей. Покаяние и вера самому последнему из грешников скоро возвращают все права на царство вечной славы. Имеяй ухо да слышит, что Дух глаголет Церквам (Откр. 3; 22)! Аминь.

    Оглавление    Слово в день рождения благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Печерской Лавре 15 июня 1834 г.

   В руце Господни власть земли, и потребнаго воздвигнет во время на ней (Сир. 10; 4)
   Происхождение на свет человека есть по видимому одно из самых случайных явлений. Родиться в такое или другое время, в той или иной стране, от славных или бедных родителей, с великими или малыми способностями, - все это, и множество других обстоятельств явления человека на свет, не подлежит нимало соображению человеческому, составляет тайну бытия нашего на земле.
   Между тем, есть Око, Которое все ясно видит и в этой тьме! Есть десница, которая блюдет все жребии земнородных и раздает их с совершенной правильностью! Господи! - восклицал некогда святой Давид, проникнутый чувством вседетельного Промысла Божия о жизни человеческой. — Все пути мои известны Тебе... Ты устроил внутренности мои... во чреве матери моей Ты образовал меня; Не сокрыты... от Тебя кости мои... Зародыш мой видели очи Твои; в Твоей книге записаны все дни мои, когда ни одного из них еще не было (Пс. 138; 1,13,15, 16)!
   Столь великая бдительность Промысла Божия над рождением каждого человека обнаруживается еще с большей силой при явлении на свет таких людей, от которых зависит судьба многих, которые предназначены быть творцами благоденствия для целых народов. Сообразно великому предназначению своему люди эти не иначе изводятся на поприще всемирного действования, как по особенным законам мироправления, во времена самые важные. Приходит ли такое время? - И ничто не может замедлить исполнение судеб: у грубых народов внезапно являются мудрецы и законодатели; среди малых племен восстают основатели великих царств; к удаленным от престола сама собою приходит власть. Никакие опасности, преграды и труды не могут остановить успеха таковых избранных Божиих; пред ними, по выражению пророка, горы преклоняются, дебри наполняются, твердыни и забрала падают (см.: Ис. 45; 1-2), ибо пред ними невидимо предходит Сам Бог! Оканчивается ли время Божественного предназначения? И великие действователи, именем своим наполнявшие всю землю, как бы связанные невидимыми узами, перестают действовать или внезапно восхищаются с поприща действования. Среди таковых измен десницы Вышняго (Пс. 76; 11), чудесно являющей себя по временам в судьбе великих и сильных земли, а чрез то самое и в судьбе целых народов, и оставляющей следы явления своего нередко на целые веки, - все сами собою невольно узнают и всенародно признают ту великую вечную истину, что в руце Господни власть земли, и Он Сам потребнаго воздвигнет во время на ней.
   Но если в руце Господии власть земли, то что же остается в руце народов? - Ужели одно безмолвное благоговение к действиям Промысла, дающего и преставляющего владыке земных? - Если потребнаго воздвигает Он Сам и в известное только время на ней, то не должно ли потому самому во все прочие времена отложить всякое ожидание видеть на престоле царей, благопотребных к созиданию народного благоденствия? - Нет, слово Божие не для того открывает нам чрезвычайную зависимость владык земных в их происхождении и судьбе от воли Самодержца Небесного, чтобы соделать нас праздными зрителями их явления и действий на земле, как дела нам вовсе недоступного и потому чуждого. Напротив, оно указует народам на чрезвычайную зависимость царей земных от Царя Небесного, как на вернейшее средство оказывать благотворное действие на судьбу своих земных владык; как на основание возможности заслуживать у неба благих и мудрых венценосцев.
   Царь мудрый и благий, по учению святой веры нашей, есть дар Божий; но такой дар, который должен быть заслуживаем и храним, ибо может быть теряем.
   Остановим внимание наше на этой важной истине и, сообразно потребности настоящего времени, раскроем ее к общему нашему назиданию.
   Народы любят помнить, что благоденствие их зависит от царей, что благочестие и правда владык низводят благословение Божие на царство, а неправда - гнев и разрушение. И должно сказать, что это - истина, ясно выраженная в слове Божием, оправданная многими очевидными опытами, особенно в истории израильского народа. Но памятуя это, не должно забывать и того, что и правители, в свою чреду, не менее подлежат невидимому влиянию народов, что подданные своей правдой и неправдами постоянно действуют на судьбу своих венценосцев. Действие это, по указанию слова Божия, так сильно и обширно, что простирается на все бытие царя, начинается еще до его рождения, продолжается во всю его жизнь и переходит даже за ее пределы.
   Начинается до рождения. С чем сообразуется вседетельная премудрость Божия, изводя на свет такого или другого народоправителя? - С потребностью времени, то есть с совершенствами и недостатками, с нуждами и приемлемостью людей, живущих в известное время: потребнаго воздвигнет во время на ней. Но от кого зависят эти совершенства и недостатки, эти нужды и желания? Бывают между ними, конечно, и такие, которые не подлежат произволу человеческому; но большая часть их всегда есть плод свободы, - доброго или худого употребления наших сил и способностей. Посему, если Провидение, воздвигая народоправителей, всегда сообразуется в этом деле с потребностью времени, а потребность эта слагается из нужд и качеств, которые зависят от самых людей, живущих в известное время, - то не явно ли, что не только судьба, самое происхождение на свет лиц царственных, еще до рождения их, определяется состоянием народа, его совершенствами и недостатками? В этом смысле можно сказать, что каждый народ сам - своими добродетелями или пороками - взимает из недр Творческого могущества царя по сердцу своему. Каково состояние и каковы заслуги пред Богом народа, - таков и царь! - ибо дары Божий бывают соразмерны с качествами и заслугой приемлющих.
   Действуя таким образом на происхождение своих правителей еще до явления их на свет, народы тем паче непрестанно действуют на судьбу их во все продолжение их жизни. Благочестие и добродетели народа составляют и лучшее из украшений венца царского, и главный источник силы и крепости для царства, и надежнейший щит против всех опасностей. Чего не в силах предпринять и совершить царь, управляющий людьми, верными Богу отцов, преданными престолу и Отечеству, за веру и правду дерзающими на всякую опасность?! Какое зло осмелится приблизиться и, приблизившись, не исчезнет у подножия того престола, который огражден молитвами и добродетелями народными?
   Напротив, управление народом буиим (буйным, диким-ред.) и ненаказанным само по себе есть уже тяжелый жребий для правителя. Что может успеть все искусство и усердие самого лучшего кормчего, если ему достанется управлять совершенно расстроенным кораблем среди непрестанных бурь и треволнений? Беззакония народа, удаляя от земли благословения неба, через то самое отъемлют успех у самых мудрых начинаний предержащей власти, делают безсильными самые надежные средства, ею употребляемые, подрывают самое основание всеобщего благоденствия. За грехи народа умаляются самые дни наилучших из царей. Разительный пример того представляет благочестивый Иосия, царь израильский. Подобен ему в благочестии, по свидетельству самого слова Божия, не бысть пред ним царь, и по нем не воста подобен ему (2 Пар. 35; 20); но поелику народ израильский сделался недостойным милости и долготерпения небесного, то царь, любимый небом и землей, во цвете лет внезапно преложен к отцам своим, чтобы не видеть, по выражению Писания, очима своими всех злых (4 Цар. 22; 20), которые имели быть наведены на его царство.
   Наконец, народы продолжают действовать на судьбу своих владык и по окончании их жизни. Беседуя в собрании христианском, нет нужды доказывать, что кроме земных судов есть Судилище небесное, и что за пределами сей жизни ожидает каждого из нас строгий отчет в том, что соделано им на земле. Царям, как вождям и свыше поставленным приставникам народов, надлежит посему самому дать пред Царем царствующих ответ не о себе токмо самих, но и о всем великом приставлении (Лк. 16; 2) царственном. Можно ли же думать, чтобы при этом ответе не воспоминались добродетели и неправды народа, который был вверен их управлению?
   Соображая все это, чье сердце не исполнится благоговейного умиления при мысли о великом, и вместе страшном, предназначении владык земных? -Еще до рождения своего иметь, отношение к нравственному состоянию целого народа, исходить на свет для совершения судеб Божиих над целыми племенами и на целые веки, действовать на временную и вечную судьбу каждого из подданных и подлежать в этом отношении его действию, сосредоточивать в себе силу или бессилие, благоденствие или бедствие всего царства, быть среди миллионов подобных себе человеков первым приемником благословений и гнева небесного - Боже мой! какая страшно-величественная участь! Что после этого значит блеск всех венцов в мире в сравнении с великой ответственностью, лежащей на раменах каждого самодержца? И поскольку народам, как и частным людям, прилежит, особенно в наши скудные правдой времена, более помышление на злая (Быт. 6; 5), нежели на благая, - то что остается ныне престолам в их уединенной, недосягаемой высоте, как быть постоянными "отводами" гнева небесного, непрестанно привлекаемого на землю неправдами народов? - Таковыми точно и были всегда престолы царей благочестивейших: смирением, упованием на Промысл Божий, делами веры, любви и милосердия они всегда покрывали беззакония своего народа и таким образом умеряли гнев небесный.
   Но признавая это благодеяние, мы тем не менее должны памятовать свою обязанность благочестием и правдой облегчать для самодержцев тяжесть их великого служения, а усердными молитвами низводить на главу их милость и благословение неба. И когда священная обязанность эта должна пробуждаться в сердце с большей силой, как не в настоящий день, когда Промысл Божий, выну благодеющий к Отечеству нашему, благоволил воздвигнуть для блага его венценосца столь твердого и мудрого, каким не только мы, а целый свет признает монарха нашего? Благодаря за сию великую милость Божию к нам, мы всегда должны памятовать, что продолжение ее над нами зависит от нас, - от того, сколько и как мы будем ее достойны.
   Посему, желая ознаменовать торжеством настоящий день царственный, ознаменуем оный не столько шумными гласами радости и восклицаний, которые, поражая слух всех, могут не касаться сердца многих, сколько безмолвным, но усердным возношением мыслей и желаний наших к Престолу Царя царствующих, с теплой молитвой о возлюбленном помазаннике Божием; покажем радость и усердие наше не столько возжжением огней вещественных, которые, прогоняя мрак ночной, не могут рассеять мглы, облежащей умы строптивые, сколько возгреянием в сердце невещественного огня истинной верности и любви к престолу, которая вовсе не знает никакого мрака, всегда ходит во свете. Если доблестные сыны России будут достойны благословенного царствования мудрого и праволюбивого Николая, то Господь, оправдавый царствовать его над нами, не замедлит увенчать его и долготой дней. Тогда, по слову Писания, никакой - ни явный, ни тайный, враг ничтоже успеет... на него, и никакой сын беззакония не приложит озлобити его (Пс. 88; 23). Не приидет к нему никакое зло и рана не приближится телеси его (Пс. 90; 10). Он не убоится ни от страха нощнаго, ни от стрелы летящия во дни, ни от вещи во тме преходящия (Пс. 90; 5-6). Ибо - при недостатке естественных средств - Господь заповесть... Ангелом Своим... сохранити его во всех путех его(Пс. 90; 11).
   Итак, еще повторим: желая мира и долгоденствия благочестивейшему помазаннику, приложим все усилия к сохранению собственного нашего мира с Богом. Грехи народа суть первые враги царя, равно как молитвы и добродетели подданных суть вернейшее хранение для самодержцев. Аминь.

    Оглавление    Слово в день восшествия на престол благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Софийском соборе 20 ноября 1834 г.

   Возшел еси на высоту, пленил еси плен: приял еси даяния в человецех, ибо непокаряющияся еже вселитися (Пс. 67; 19)
   Так в одном из псалмов Давидовых пророчески изображено будущее величие Мессии, Спасителя человеков. Он представляется восходящим на чрезвычайную высоту могущества и славы, но единственно с тем, чтобы удобнее изливать оттуда милости на всех стоящих долу; изображается пленяющим великий плен, но токмо для того, чтобы всю добычу его обратить в даяния человекам. К самым противникам и врагам Своим является Он облеченным более милостью, нежели правдой; и они принуждены измерять высоту Престола Его наиболее по великодушию Седящего на нем: Возшел еси на высоту, пленил еси плен: приял еси даяния в человецех, ибо непокаряющияся еже вселитися...
   Для слушателей-христиан нет нужды подробно изъяснять теперь, каким образом сбылось это величественное пророчество Давида над великим Потомком его по плоти. Многим, если не всем, и без напоминания известно, что изображаемое пророком восхождение Сына Человеческого на высоту означает Божественное могущество и славу, которыми увенчан Он по совершении великого дела искупления рода человеческого; что дивный плен, Им плененный, есть разрушение царства греха и смерти, и возвращение человечеству блаженства, им потерянного; что, наконец, даяния Его в человецех суть дары благодати Его, изливаемые в таком обилии на род человеческий, что самые противники благодатного Царства Мессии, то есть упорные грешники, могут участвовать в них, коль скоро обращаются с раскаянием к Престолу милосердия.
   К настоящему торжеству нашему было бы ближе показать, как в зерцале Давидовом, отражающем Божественное лице Мессии, само собою отражается и священное лицо Богом венчанного и превознесенного монарха нашего. Отражается потому, что украшено чертами величия и благости, подобным тем, которыми сияет лице Спасителя человеков. И как удобно было бы сделать это! Для сего довлело (довольно было - ред.) бы одного простого и краткого повествования о деяниях царствования - столь же благотворного, как и великого. Но к христианским доблестям монарха нашего принадлежит и то, что они укрываются от многоглаголивого изъяснения. И кому неизвестно, что величие подобно величию Царя царей, никогда не преставало быть благотворным даже для тех, которые хотели бы умалить и затмить его?
   Что же остается нам из слов Давидовых в назидание, если на основании их не может быть теперь полного собеседования ни о величии Царя Небесного, ни о доблестях царя земного? - Многое и важное. Что порфироносный пророк вещал о величии Мессии, то самое должно сказать и о величии всех истинных помазанников Божиих: все они восходят на высоту престолов, облекаются знамениями могущества и власти не для себя самих, а для временного и вечного блага подвластных им. И не против этой ли священнейшей истины, связующей союзом взаимной любви народы и царей, преимущественно устремляются ныне шатания людей буиих и ненаказанных, силящихся престолы царские обратить из предмета радостного благоговения для народов в предмет зависти и недоброжелательства? - Посему долг любви к Отечеству и благоговения к предержащей власти призывает нас ныне, сообразно цели настоящего торжества и духу божественного изречения Давидова, показать как можно ощутительнее, что величие престолов царских гораздо нужнее для блага народов, нежели для тех, которые восходят на оные.
   Чтобы совершенно увериться в этом, довольно обратить внимание на благотворную цель такого величия.
   Итак, посмотрим, для чего восходят благочестивейшие государи на престол. Первее всего, для того, дабы с высоты престола быть видимее для всех, требующих помощи. Кто не знает, что в обществах человеческих, как бы ни были они устроены, всегда есть много людей, требующих самодержавной защиты то от насилия, злобы и лукавства, то от превратностей жизни и судьбы? И лучшим преимуществом престолов царских всегда было и будет то, что они служат естественным прибежищем для всех скорбящих и обремененных. Но что за всеобщее прибежище, если оно по высоте своей невидимо всеми и каждым, и если его надобно с трудом отыскивать среди равных или подобных ему по высоте зданий? Что за всенародная сень, если она не возносится над всеми высотами земли и не простирается во все концы царства? Таким образом, самое благо бедствующего человечества требует, чтобы престол царский был как можно возвышеннее, дабы никто из поверженных долу превратностью судьбы или насилием не мог укрыться от благотворного призрения сидящего на престоле. В этом отношении о царе земном должно сказать то же, что Псалмопевец говорит о Царе Небесном: высок над всеми языки Господь; сего ради - на смиренные призирает, воздвизает от земли нища... вселяет неплодовъ в дом и творит ее матерью о чадех веселящуся (Пс. 112; 4, 6, 7, 9). После сего умалите в мыслях высоту престола, и вместе с нею вы необходимо умалите покров бедствующего человечества.
   Для чего благочестивейшие государи восходят на престол?
   Дабы с высоты престола удобнее видеть все нужды царства, все движения жизни общественной. И благие домостроители устрояют места, с которых можно было бы обзирать все, происходящее в их достоянии. Тем нужнее таковое место всеобщего блюстительства для царства, в котором на всех концах его могут внезапно происходить великие перемены, требующие всего внимания и деятельности. Потому-то у всех народов есть престолы царей, или что-либо подобное им по высоте. Чем выше престол, тем виднее все пространство, которого он служит средоточием; тем заметнее все неравности положения различных сословий, все течение событий, все новые явления, все уклонения от законов и остановки, все правое и неправое, радостное и печальное. Посему, чем выше престол, тем скорее может быть усмотрено и предотвращено зло; тем вернее могут быть сделаны соображения, надежнее - приняты средства, удобнее достигнуты цели. Не священна ли после того высота престола, и не долг ли сына Отечества почитать ее неприкосновенной? Пусть другие народы поставляют свое величие в том, чтобы умалять высоту своих престолов: по малости общественного здания многим из них и не приличен верх слишком возвышенный. Но Россия, но любезное Отечество - верх сего всемирного здания не может не возносить к небу... Пусть другие народы находят горькую отраду в том, что преступник законов может ненаказанно глумиться даже над верховным блюстителем законов, и ставить гордо кущу Корея у самых врат скинии свидения; для россиянина отрада в том, что в его Отечестве преступление трепещет при одном имени монарха, что нарушитель законов при мысли о самодержавии царя земного принужден говорить себе то же, что и при мысли о величии Царя Небесного: Камо пойду от Духа Твоего; и от лица Твоего камо бежу? (Пс. 138; 7).
   Для чего восходят благочестивейшие государи на престол?
   Дабы с высоты престола удобнее видеть ход всемирных событий и провидеть опасности Отечества. Среди брани и в другие смутные времена нарочно устраивают высоты, с которых наблюдаются движения врагов и все перемены, у них происходящие. Но когда обществу без опасностей? Если и частным людям угрожают многие беды (2 Кор. 11; 26-28), то царства и народы находятся в непрестанной, явной или тайной, брани; самый, так называемый, "вечный мир" большей частью служит для них только перемирием. Посему тем нужнее для царства наблюдательное око, которое следило бы за событиями всего света, видело бы все, что происходит у других народов. Но для такового всемирного наблюдения потребна высота необыкновенная, которая владычествовала бы над всеми прочими высотами и не была затемняема ничем равным и близким к ней, - то есть высота престола. Чем он возвышеннее, тем, подобно Престолу Божию, может быть многоочитее (ср.: Откр. 4; 6); тем страшнее для врагов Отечества и тем благотворнее для всех сынов его, которые под сенью его спокойно могут предаваться занятиям и трудам, зная, что есть око, которое не воздремлет, ниже уснет, назирая с высоты престола все, происходящее вне Отечества. Не священна ли после того высота эта, и не долг ли любви к Отечеству блюсти ее неприкосновенность? В этом отношении опять должно сказать о царе земном то же, что Псалмопевец говорит о Царе Небесном: высок над всеми языки Господь; сего ради высокая издалеча весть (Пс. 137; 6). Умальте в мыслях высоту престола, и вместе с этим тотчас умалится это благотворное ведение, сократится державный надзор над иноплеменными народами, глава Отечества приблизится не только к взорам, но и к стрелам вражиим, - произойдет то, чего наиболее желают враги Отечества.
   Для чего восходят благочестивейшие государи на престол?
   Дабы на высоте его быть свободнее от слабостей и недостатков общежития человеческого. Бедная земля наша так исполнена неправдой, что самое вещественное удаление от нее есть уже некое средство к совершенству. На великих высотах дыхание становится свободнее, самые мысли и чувства принимают какое-то возвышеннейшее направление. Тем нужнее возвышение над обществом человеческим тому, кто хочет быть превыше недостатков общежития, ибо при настоящем греховном состоянии рода человеческого все общественные отношения таковы, что удобно могут наклонять человека к земле, делать рабом предубеждений, привязанностей, выгод, милостей, страстей. Но в ком всего менее должно быть таковых слабостей, как не в представителе и владыке целого народа? Посему кто более должен быть, так сказать, разобщен с падшей и клонящей к падению землей [чтобы быть объективным], как не государь? И для этого-то необходимого разобщения служит высота престолов царских. Не священна ли после того высота эта и не составляет ли необходимости для Отечества? Если сам Царь Небесный, по глубокому выражению Псалмопевца, дивен наипаче в высоких (Пс. 92; 5), является более сильным и величественным на высоте, в удалении от взора человеческого, то тем необходимее это удаление, эта высота для царей земных, которые по чрезвычайности предназначения своего должны быть во многих отношениях дивны во очах всех, и однако же суть подобострастные нам человеки.
   Для чего восходят благочестивейшие государи на престол?
   Дабы с высоты его быть ближе к небу, постояннее и безпрепятственнее сообщаться духом с Тем, в деснице Которого судьбы народов и царей. И язычники знают, что благоденствие царств зависит не от одного произвола и усилий человеческих; христианин тем паче верует, что владеет Вышний царством человеческим (Дан. 4; 22), и что народоправители, при всем величии их, суть токмо слуги (Рим. 13; 4) Самодержца Небесного. Потому между царем земным и Небесным должно происходить непрестанное живое сношение для блага народа. Где же должно быть сему? Ужели среди толпы людей? Среди шума предрассудков и страстей? Среди праха и вихрей забот житейских? Пред глазами всех и каждого? [Вспомним, что] Моисей восходит на Синай для собеседования с Богом и принятия от Него закона (Исх. 19; 20); Илия возводится на Хорив для созерцания славы Божией (3 Цар. 19; 11); Сам Сын Божий на безмолвной вершине Фавора слышит глас, нарицающий Его Сыном возлюбленным (Мф. 17; 5). Должен быть и для народов постоянный "Синай", на котором слышима была бы воля Небесного Законодателя; постоянный "Фавор", где бы свет славы Божией отражался на лице венчанных представителей народа. Этот Синай, этот Фавор есть престол царский! В сердце сидящего на нем, по свидетельству самого слова Божия, происходит непрестанное откровение воли Божией (Притч. 21; 1); в устах его слышится никогда не оскудевающее пророчество (Притч. 16; 10). Не священна ли после того высота престола, и не священный ли долг истинных сынов Отечества блюсти ее во всей неприкосновенности?
   Внемлите себе, - говорил некогда Бог чрез Моисея к народу израильскому при Синае, - не восходити на гору и ни чимже коснутися ея; всяк прикоснувыйся горе смертию умрет: не коснется ей рука, камением бо побиется или стрелою устрелится, аще скот, аще человек, не будет жив (Исх. 19; 12-13). То же должно сказать и о престолах царских: не только злонамеренное покушение к превращению их, - Синай и Фавор немного опасаются сих превращений, - но и неблагоговейное прикосновение к ним предерзким образом мыслей и слов достойны наказания самого тяжкого. Почему? Не только потому, что лицо сидящего на престоле есть самое священное на земле и богоподобное, но и потому, что в престолах царских сосредоточены сила и благоденствие целого царства; потому что с высоты их нисходит для всех правда и милость, провидятся нужды и опасности Отечества; потому что престол служит царю для попрания слабостей и недостатков человеческих, для принятия откровений и благословений небесных.
   Для нас, почтеннейшие соотечественники, важные истины эти тем благоприятнее, чем благословенное Отечество наше на самом деле постоянно видит, как благочестивейшие государи, подобно великому Царю, провиденному Давидом, восходят на высоту престола отечественного и пленяют различные плены не для чего другого, как для блага Отечества, - дабы дать даяния в человецех.
   Что может равняться на земле с высотой самодержавного престола российского? Что сравнится и с той славой и могуществом, которых достиг народ, покоящийся под сенью его Богом превознесенного престола? Что сравнится с теми попечениями, которые восшедший ныне на престол сей прилагает (имеет - ред.) непрестанно о благе Отечества? Есть ли какой-либо великий подвиг, на который он усомнился бы изыти для народа, ему любезного? Есть ли опасность, которой он не сретил и, дерзнем сказать, не сретит в лице [своем] первым? Не один уже [был] плен в его славное царствование, и все они сопровождались даяниями в человецех - даяниями милости для достойных сынов Отечества, даяниями великодушия для самых врагов. Вразумленная опытами правды, мудрости и великодушия, изумленная подвигами беспримерного самоотвержения царственного сама зависть иноземная скоро престанет взирать с огорчением на высоту престола российского и признает в нем самим Промыслом воздвигнутый Арарат, на вершине которого, среди всемирного потопа заблуждений гражданских, найдет себе спасение все необходимое для благодетельного возрождения мира политического.
   Господи, даждь слабому гласу сему глас силы (Пс. 67; 34)! Да уразумеют языцы, яко с нами Бог; да престанут помышлять в сердцах своих тщетная (ср.: Пс. 2; 1), и устами своими глаголать гордыню (ср.: Пс. 16; 10), а верные сыны Отечества да продолжают в мире обитать под благотворной сенью Богом превознесенного престола, заграждая слух от всех обаяний лжи и лукавства и твердо памятуя, что величие престолов гораздо нужнее для блага народов, нежели для тех, которые восходят на них». Аминь.

    Оглавление    Слово в день священного венчания на царство благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Печерской Лавре 22 августа 1835 г.

   Молю убо прежде всех творити молитвы, моления, прошения, благодарения за вся человеки, за царя и за всех, иже во власти суть (1 Тим. 2; 1-2)
   В то время, когда благочестивейший государь наш восходил на Всероссийский императорский престол, и в знамение невидимого облечения силою свыше (Лк. 24; 49) принимал видимое помазание... от Святаго (1 Ин. 2; 20), мы едва ли могли исполнить сие апостольское завещание во всей полноте его. Способнее были молиться и просить, нежели благодарить и славить. Знала Россия о благих свойствах нового самодержца, ободрялась первыми движениями Богом врученного ему скипетра, - но будущее было закрыто! Видим был только ряд теней и облаков, ряд новонасаждений царственных, которые ожидали от него света, теплоты и жизни. Теперь, после толиких знамений благословения свыше, по совершении столь многих опытов мудрости и силы, среди чрезвычайных успехов брани и мира, когда от прежних мраков не осталось ничего, кроме имени, когда события превзошли большей частью самые ожидания, - теперь настоящий день царственный для самых взыскательных любителей отечественной славы соделывается днем благодарений и славословия. Чего не благоволил Господь узреть нам в монархе нашем? Чем не засвидетельствовано, что благодать помазания, низшедшая в настоящий день на главу Его, не тща быстъ (1 Кор. 15; 10), что Дух Божий, Дух премудрости и силы, носится от того дне над ним (1 Цар. 16; 13), наставляя его на всякую истину, отвращая от всякого вида неправды, соделывая любезным пред очами Бога и человеков?
   Верные чада Церкви, ищущие видеть в помазанниках Божиих преимущественно силу веры и образ благочестия, сколько раз уже имели вы утешение быть свидетелями или слышателями того, как монарх наш со всеми нуждами и надеждами царства любит повергаться пред Престолом Царя царствующих; как благодушно переносит самые тяжкие испытания, которыми Промысл любит посещать и очищать народы, Ему угодные; с какой готовностью простирает всякий раз щедрую десницу на сооружение алтарей и распространение пределов Церкви; с какой мудрой твердостью воспящает устремления людей буиих и ненаказанных против мира и единства веры; с какой непоколебимостью стоит против соблазнов века и тлетворного духа времени!
   Любители наук и образования народного, видели ли вы хотя одно предприятие, клонящееся к пользе просвещения, оставленным без [его] внимания и поощрения? Хотя один подвиг со славу наук не вознагражденным сугубо? - Казалось, любовь к народному образованию истощила в предшествовавшее царствование все средства и усилия, так что нечего уже было даже делать в отношении к числу, обширности и разнообразию отечественных вертоградов наук, и Россия имела полное право называть себя, если не "просвещенной" (название, приобретаемое веками), то "просвещаемой". Но для державной воли нет пределов в добре! По мановению нового монарха являются новые святилища наук, преобразуются и воскресают прежние в вящщей лепоте и силе. В то же время свобода мыслей - священный и опасный дар, уподобляющий человека или Божеству, или духам отверженным, - подчиняется законам, изреченным, можно сказать, самой мудростью.
   И ваши чаяния, мирные ревнители правосудия и порядка гражданского, не сретились ли с исполнением? Вы желали, чтобы усилены были оплоты против мзды и лукавства, превращающего (извращающего -ред.) весы правды, - и вот, для этого умножено число стражей правосудия во всех концах земли отечественной, открыты новые убежищу для угнетаемой невинности, самой таинственностью надзора наведен спасительный страх на преступление. Вы желали, чтобы мирные занятия гражданской жизни, плоды искусств и промышленности отечественной оживлены были ближайшим воззрением державной власти, и успехи на этом поприще поставлены в ряд заслуг Отечеству, - и сколько [явилось] учреждений, свидетельствующих, что это желание было по сердцу монарха, что ему плоды мира любезны не менее плодов брани? Вы желали, чтобы законы изведены были из мрака, чтобы со свитка судеб гражданских отрясен был прах, налегший в продолжение веков, - и вот, законодательство отечественное, уступив державной воле, явило, наконец, столь долго сокрываемое лицо свое.
   Что сказать о радости, которую чувствуют все истинные сыны Отечества при взгляде на картину семейственных добродетелей, украшающих престол отечественный? Не великое ли благодеяние Промысла, что те добродетели, которые служат первым основанием общественного благоденствия, и которые в наш век едва не пришли у многих в забвение, что эти кроткие добродетели украсились порфирой и предстали с престола как образец для подражания? Взирая на цветущие отрасли царственного вертограда, Россия познает в радости, что благоденствие ее не только велико, но и продолжительно; что ей не суждено ведать даже страха опасности, неразлучной с оскудением царственных поколений.
   Я уже не смею пред мужами силы и браней, пред виновниками славы Отечества подробно излагать исполинские успехи браней отечественных и говорить о славе оружия, которая как бы некиим заветом судеб сопряжена со знаменами воинства российского, но в наши времена озиралась новым, доселе невиданным блеском. Довольно сказать, что самые упорные враги наши должны были признать, и пред целым светом признали, что рука, столь мудро управляющая скипетром, умеет бросать и громы в нарушителей нашего, или, что то же, всемирного спокойствия; что она умеет даже делать более, - производить чудеса не силы токмо и мужества, но и любви, обращая самых упорных врагов в искреннейших друзей наших.
   Таково наше настоящее: мирно, утешительно, величественно!.. К общей радости о нем мы можем присовокупить, что все благое, нами виденное, есть предварение и начало новых благ, что в будущем сокрывается, без сомнения, еще больше... Так, мы можем сказать это! Если шум оружия и превращения браней не могли воспятить в действии ни любви к наукам и искусствам, ни попечения о народном богатстве и промышленности, ни упражнения в делах человеколюбия; если рука, управлявшая течением всемирных происшествий, умела находить время насаждать, отреблять и ограждать все, потребное в великом дому царства, - то чего нельзя ожидать от благословенной тишины и мира? Какие мудрые учреждения не изыдут от престола, осененного лаврами и оливами? Ум, привыкший обнимать все нужды Отечества, провидеть опасности, исправлять недостатки, открывать новые источники благоденствия, не останется праздным; сердце, бьющееся для блага Отечества, не может остановиться в своем движении; явятся новые опыты мудрости и благости, и те, которые, подобно нам, будут обращать взоры на благосостояние Отечества, не будут иметь нужды повторять одни и те же доблести...
   При такой радости о настоящем и среди таких надежд на будущее, что другое для истинных сынов Отечества остается в настоящий день, как только вместе с Церковью славить и благодарить Промысл Отца Небесного за то, что Он оправдал царствовать над нами царя по сердцу Своему!
   В чем же должна состоять благодарность эта? В одном ли устном исповедании подвигов и доблестей Богом дарованного и Богом возвеличенного монарха? В одном ли даже молитвенном призывании на главу его новых благословений Неба?
   Нет, служители алтаря усугубят свои моления о благоденствии царя и царства; но их признательность тем не ограничится: она изыщет новую жертву, достойную благочестия высокого покровителя Церкви. Тысячи чад Отечества блуждают еще во тьме неведения истинного Бога, продолжают говорить древу: "ты отец мой", и камню: "ты родил меня"; явятся новые провозвестники Евангелия, которые, облеченные силой свыше, пройдут до последних пределов земли отечественной, рассеют тьму идолопоклонства, и собратьев Отечества земного обратят в сонаследников Отечества Небесного. Миллионы чад самой Церкви еще младенчествуют познаниями в вере, изнемогают от предрассудков, недугуют разделениями: просвещенная ревность служителей слова предложит в обилии первым млеко веры, да возрастают во спасение, обнажит пред очами последних мрачную картину суеверия во всем ее безобразии, объятиями любви измет их от среды заблуждений и погибели. Юношество найдет в пастырях Церкви просвещенных образователей своего ума и нравов, которые первые искры познания соделают искрами веры, да светят и озаряют путь жизни, не сожигая и не разрушая. Семейства обретут в них опытных руководителей душ, способных быть судиями и врачами совести, предупреждать и исправлять тайные неправды, водворять всюду мир и любовь. К устным наставлениям присоединится пример жизни богоугодной, - и таким образом дух благочестия, внушаемый и словом и делом, проникнет, оживит, укрепит и освятит весь многочастный состав жизни общественной ко благу всех и каждого, к радости монарха, поставляющего за наилучшую славу свою быть верным служителем Царя Небесного и путем благоденствия временного вести своих подданных к блаженству вечному.
   Примеру служителей алтаря последуют служители наук и просвещения. Владея словом, они не престанут в слух всего света поведать [извещать о] доблести монарха, украшать именем его свои творения; но их признательность этим не ограничится, а найдет новый дар, достойный августейшего покровителя просвещения. Сосредотачиваясь в желании истинного блага Отечеству, они соединенными усилиями станут против превратного направления наук и знаний; подвергнут строгому испытанию плоды мудрости иноземной и отделят от нее все нечистое и вредное; будут предшествовать общественному мнению здравыми суждениями, уподобляясь благодетельным звездам, указующим путь мореплавателю среди мрака, а не блудящим огням, совращающим путника со стези истинной. Праздные и бесплодные умозрения, зловредные вопросы и недоумения навсегда изгонятся ими из области просвещения; высокие истины разоблачатся от туманного покрова, низведутся - по крайней мере в своих следствиях - в круг общественного понятия и употребления.
   Полезные изобретения, облегчение трудов общественных и частных, усовершенствование всякого рода искусств и орудий дадут самому последнему селянину почувствовать, что он, являясь во град,«ле напрасно удивляется там огромным святилищам наук, что в вертограде их произрастают плоды, и для него полезные. Таковое служение истин будет самой благоприятной жертвой монарху, который хочет, чтобы его царство было царством света, но такого, который приходит с Неба, а не творится на земле; чтобы алтарь наук не был противоположен алтарю веры - матери и дщери всякой истинной премудрости.
   И в третьем святилище - правосудия и законов, без сомнения, обретется, кроме хвалы, деятельная жертва благодарности мудрому покровителю правды. Мужи совета, разделяющие тайны воли царевой, скорее всех найдут средства возвеселить своими действиями сердце царево. Осеняемые благотворной силой власти самодержавной, они не остановятся на временном уврачевании язв гражданской жизни, тем менее на смоковичном прикрытии наготы некоторых частей ее; проникнут до самого первого начала слабости и недугов гражданских и заградят единожды и навсегда исходища пагубы; заставят войти в пределы закона и справедливости, если что вышло из них ко вреду общественному; поднимут из праха, если что лежит повержено в него своеволием. Вековые предрассудки умолкнут от всемогущего гласа вечной правды; своекорыстие усрамится само себя при виде опустошений, им производимых; безобразная личность частная исчезнет пред благолепным лицом Отечества.
   По выражению пророка, всяка гора и холм смирится, всяка дебрь исполнится, стропотное будет в правое и острое в пути гладки, - и тогда спасение Господне узрится (ср.: Ис. 40; 4. Лк. 18; 14). Узрится в благотворности законов, равно благодеющих и великому и малому, в единодушии и любви сограждан, не разделяемых резким противоречием своих выгод, - в славе монарха, возмогшего понести на своих раменах тяжесть пакибытия гражданского.
   Нужно ли изводить на среду прочие сословия и изображать то, чем каждое из них может свидетельствовать свое истинное усердие к Отечеству и признательность монарху? Но принадлежащие к этим сословиям сами еще лучше нас могут знать и силы, и средства, и совершенства, и недостатки свои, - то, что делается ими для пользы общественной, и что может быть сделано во славу Отечества и монарха, каждый подвиг добра приемлющего за услугу себе самому. Цель нашего собеседования состоит не в изложении обязанностей всех сословий, а в приведении на память того, что всякая истинная признательность подданных к монарху должна состоять в благом действовании по примеру монарха, и что для такового действования настоит теперь время благоприятное.
   В самом деле, не всякое время бывает равно благоприятно для развития сил и подвигов на поприще гражданской жизни. Народы, подобно частным людям, нередко ослабевают в стремлении к цели бытия своего, даже совращаются с поприща, погружаются на некоторое время (горе, если навсегда!) в усыпление и бездействие. В это время самые великие усилия и пожертвования частных людей остаются без плода, самые полезные предприятия, прекрасные намерения теряются в пустоте общественного мнения, - и великие действователи, являющиеся в сии эпохи бездействия, большей частью соделываются жертвами собственной ревности. Но бывают в жизни народов и времена особенного самосознания, полного пробуждения, а по этому самому - необыкновенной деятельности. Тут все приходит в движение благотворное, недостатки сами собою выходят наружу и настоятельно требуют исправления; улучшения представляются без изысканий и приходят в действо без напряжения; все являет жизнь и деятельность, потому в краткое время совершается то, чего не могли произвести целые века расслабления гражданского. Вокруг престола наипаче сосредотачивается тогда свет и жизнь; он соделывается истинным подобием Престола Царя Небесного, к которому непрестанно возносятся прошения и молитвы, и от которого непрестанно изливаются благословения и милости. В это-то время каждый истинный сын Отечества должен усугублять свою деятельность и одушевляться готовностью ко всему великому и полезному; должен, так сказать, расширять ум для понятия всей благотворности новых учреждений, исходящих от верховной власти, расширять волю для вмещения всех высоких чувств и побуждений, ею движущих, ускорять стопы свои на поприще всеобщего усовершенствования, дабы, оставшись позади всех, не представлять из себя жалкого остатка прошедших слабостей.
   Да повторят же все истинные сыны Отечества, да повторят в настоящий день пред лицем Всемогущего Бога обет употреблять, подражая примеру монарха, все силы и способности свои ко благу Отечества. Аминь.

    Оглавление    Слово в день рождения благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное в Киево-Печерской Лавре 25 июня 1838 г.

   Идеже дух Господень, ту свобода (2 Кор. 3; 17)
   Каждое время имеет свой дух, и каждый дух имеет свое время. Есть века умозрений и предначертаний; есть века деятельности и усовершенствований: в иное время сомневаются, разрушают и разделяются; в другое веруют, соглашаются и воссозидают; то слишком привержены к древнему и думают, что оно совершенно свободно от всех недостатков; то стремглав увлекаются всем новым, будучи ничем не довольны в настоящем.
   Нашему времени достал в удел - в награду или наказание, покажет время - вопрос самый привлекательный и самый опасный, в разрешение которого первый опыт так несчастно сделан еще первым человеком. Я разумею вопрос о свободе. Каких благ не обещало себе человечество от разрешения этого вопроса?! И каких зол не видело?! Сколько переиспытано средств! Принесено жертв! И как мало доселе успеха! Как не много даже надежды на успех! - Ибо что видим? Те же народы, которые все принесли в жертву свободе, по видимому всего достигли, - через несколько дней начинают снова воздыхать о свободе и плачут над собственными лаврами.
   Что значит это? Ужели образ Божий на земле должен быть в узах? Или для человека нет свободы? - Есть, только не там, где обыкновенно ищут ее; есть, только не в том виде, в каком думают найти. Когда целые народы ищут свободы и не находят, малое число людей всегда наслаждалось истинной свободой, не ища ее.
   Кто эти избранные? Те, которые верно следуют учению Иисуса Христа и, следуя ему, водятся Духом Божиим. Идеже Дух Господень, ту свобода. В истинном христианстве, и только в нем одном, находится начало свободы истинной, полной, всеобщей и живоносной.
   Раскроем эту благотворную истину в честь августейшего виновника настоящего торжества, который для того, кажется, и воздвигнут Промыслом не в другое, а в наше время, дабы среди треволнений всемирных быть верховным блюстителем истинной свободы народов и царей.
   Ум человеческий, любящий расширяться в своих умозрениях, особенно в отношении к свободе, хвалится обширностью своих видов, всеобъемлемостью предначертаний. И что же? Ни один из самых пламенных мечтателей о свободе не осмелился доселе, даже хотя бы в мыслях, простереть ее туда, куда простирает Евангелие. Ибо на чем останавливаются самые пламенные ревнители свободы? В отношении к внешней жизни человека - на независимости от других, на равенстве различных прав, на безпрепятственности путей к достоинствам и т.п.; в отношении к внутренней жизни - на свободе от предрассудков, невежества, порочных желаний и страстей. Сложить прочие узы с человечества, как то: узы телесных недостатков, болезней, смерти, - хотя узы эти тяготят всех и каждого, - почитается делом совершенно невозможным, о котором посему никто и не мыслит. Тем менее думают об участи прочих тварей земных, хотя они все видимо находятся в состоянии тяжкого рабства, страдают, подобно человеку и, подобно ему, воздыхают об избавлении от работы истления (Рим. 8; 21).
   Не так поступает Евангелие! Оно проповедует отпущение всем плененным (Лк. 4; 18), возвещает свободу от всякого вида зла, призывает к такому состоянию, в котором нет никакой печали и никакого воздыхания (Откр. 7; 16, 17. 21; 4. Ис. 25; 8. 35; 10). И во-первых, человек, по учению Евангелия, должен освободиться от всех недостатков и зол, его угнетающих, должен соделаться светлым в душе, чистым в сердце, богоподобным в духе, бессмертным по телу, вознесенным над всеми нуждами, даже над всей природой, его окружающей (Откр. 22; 5). Вместе с человеком и вся тварь должна свободится от работы истления и войти в свободу и блаженное состояние чад Божиих (Рим. 8; 21). Такую свободу возвещает всему человечеству, или паче всему миру, Евангелие! Кто не исполнится чувством благоговейного умиления при одной мысли о событии [совершении] этого утешительно-величественного обетования? Самая всеобъемлемость его ручается за его Божественную действительность, ибо свобода действительная может быть только всеобщей; частная свобода даже всего человечества, среди рабства прочих тварей, была бы растворена горестью и воздыханием.
   Обещавая такую всеобъемлющую свободу, Евангелие знает, как много обещает и что требуется для исполнения обещания. Оно видит, что для освобождения человека и тварей, его окружающих, потребна не перемена только законов человеческих, а претворение самого сердца и духа человеческого (Ин. 3; 3), не новое токмо уложение, а новое небо и новая земля (ср.: 2 Пет. 3; 13), и потому решительно говорит, что над всем человечеством и даже миром совершается новое великое творение, следствием которого будет новое небо и новая земля (ср.: Откр. 21; 1). Видит, что для произведения этого великого дела пакибытия всемирного недостаточны силы не только всего человечества, но и всех тварей (Откр. 5; 3); потому решительно объявляет, что дело сие будет произведено Самим Богом (Откр. 21; 5) чрез Сына Его и Духа Святаго. Видит, наконец, что и самое Божественное всемогущество, имея дело с существами свободными, не может вдруг совершить их восстановления, - потому решительно возвещает, что восстановление человечества в первобытную свободу чад Божиих произойдет не прежде, как по скончании времен, по употреблении в дело всех средств благодати, после решительной победы добра над злом (2 Фес. 2; 1-10). К этому-то славному времени, или паче исполнению времен, Евангелие учит человека обращать чаяния свои и воздыхания (2 Пет. 3; 11-15), а до того времени, по уверению его, род человеческий при всех усилиях никогда не освободится от бедствий, неразлучных с состоянием изгнания едемского.
   Это, однако же, не значит того, чтобы Евангелие все обетования свои о свободе заключало в будущем, предоставляя человека всем скорбям и ужасам настоящего. Нет, в будущем только полное окончание обетовании, и то потому, что этой полноты никак не может вместить настоящее; а все прочее - начало и продолжение, даже часть окончания, - в настоящем. По учению Евангелия, каждый может и должен теперь - в этой жизни, на этой земле - соделаться свободным свободой внутренней, духовной, состоящей в свободе ума и сердца, в независимом избрании добра и уклонении от зла, в свободном подчинении воли своей воле Божией (Гал. 5; 1. Рим. 6; 18-23). Таковой свободе не могут препятствовать никакие внешние обстоятельства, ни даже узы; в темнице и под мечом (2 Тим. 2; 9) можно быть свободным этой свободой Божественной так же, как и на троне, среди величия земного. Одно [есть] непреодолимое препятствие сей предначинательной свободе в человеке - его немощь, которая так велика, что он сам собою не может и помыслить ничего истинно доброго (2 Кор. 3; 5), тем паче совершить его; и тем более не способен всегда желать и делать одно доброе.
   Но Евангелие совершенно восполняет эту немощь и многими видимыми средствами, особенно же - невидимой благодатью Святаго Духа, которая, коль скоро человек, признав свое бессилие и ничтожность, обращается к ней молитвенно и предает себя ее водительству, облекает его волю такой силой, которой не могут противостоять никакое могущество и никакой соблазн (Флп. 4; 13). Облеченные сей благодатной силой многие до того раскрывали в себе внутреннюю духовную свободу предначинательную, что видимо приближались и к той будущей славной свободе окончательной, и даже сближали с собою все, их окружающее. От преизбытка духовной силы и внутреннего богоподобия таковые избранные еще здесь, на земле, до наступления всеобщего совершеннолетия человечества, вступали едва не во все права чад Божиих, освобождаясь из-под тягостной опеки земных стихий, которые теряли над ними силу и покорялись их воле и слову (Евр. 11; 34), воспринимая мирное владычество над прочими живыми тварями, которые в присутствии их с радостью забывали свою мнимо естественную лютость (Дан. 6; 22), возносясь даже над бренностью собственного тела, которое или было преставляемо на небо без разлучения с духом (4 Цар. 2; 11), или по разлучении с ним остается на земле, среди тления, на целые тысячелетия не только неразрушенным, но и способным к уврачеванию всякого вида разрушения. Мы сами, обитатели сего богоспасаемого града, не поставлены ли непрестанными свидетелями того, как свобода христианская торжествует над самыми узами смерти, соделывая нетленными останки тех, которые были во время своей жизни совершенно свободными для Христа и Христом (1 Кор. 7; 22)?
   И такие чудеса свободы христианской происходят здесь и теперь, - здесь, где все поражено смертностью; - теперь, когда самые праведники должны наиболее терпеть и страдать, чтобы наиболее очиститься и прославиться (2 Тим. 3; 12)! Что же будет там, под новым небом, на новой земле, где живет одна правда и одна свобода? Как померкнет тогда все великое и славное пред сокровенным ныне величием святых Божиих человеков! В каких благолепных чертах не обнаружится тогда, среди всеобщего торжества освобожденной от работы нетления твари, вечная свобода чад Божиих! О, Божественная свобода, не выходи никогда из мыслей наших, давай направление нашим желаниям и предприятиям, защищай от всего низкого и греховного, утешай среди многоразличных печалей и уз земного странствования!
   Нисколько не удивительно, если Евангелие, ведя человека к такой свободе, не обращает прямого внимания на свободу, так называемую, гражданскую, ибо последняя не имеет непосредственного отношения к свободе духовной. Можно среди уз быть свободным духом, равно как и на престоле можно быть рабом страстей. Даже бедствия внешние и угнетения более благоприятствуют раскрытию духовной свободы в человеке, нежели счастье и независимость, которые редко не ослепляют его гордостью и не делают рабом пожеланий и страстей. История христианства представляет немалое число таких рабов, которые, быв рабами человеков, были вместе самыми верными рабами Божиими; не имея внешней свободы, обладали величайшей свободой духа и еще при жизни, тем паче по смерти, когда вполне открывалось сокрытое в них богатство благодати, делались предметом благоговейного уважения для самых вельмож и царей. С другой стороны, та же история представляет немало примеров свободных людей, которые от преизбытка внутренней свободы о Христе, отдавали себя в узы и рабство для блага ближних. Так мало значило гражданское рабство и гражданская свобода для тех, в которых раскрывалась свобода духовная и предначинала раскрываться небесная!
   Оставляя таким образом порядок всех званий гражданских неприкосновенным, истинное христианство тем самым не благоприятствует, однако же, нисколько духу преобладания и порабощения. Напротив, везде, где только усиливалось и распространялось деятельное христианство, немедленно являлся и усиливался дух истинной свободы гражданский. Кто вещал небоязненно истину пред Тивериями и Неронами, когда самые Бурры и Сенеки умолкли? - Истинные христиане. Кто за грех почитал присутствовать на ужасных зрелищах гладиаторских, куда стремились люди, хвалившиеся тонким вкусом и образованием? - Христиане. Кто наиболее искуплял (выкупал - ред.) пленных, и своих и чужих, у варваров, и самых варваров потом отучил всех пленных обращать в рабов? - Христиане. Откуда наиболее вышло понятий о свободе во всех ее видах? - Из христианства. Какие народы пользуются наибольшей свободой? - Христианские. И такое благотворное действие на свободу гражданскую христианство произвело тогда, когда большая часть христиан суть христиане только по имени! А что было бы, если бы вместо блистательных умозрений распространилось и усилилось деятельное христианство между людьми! Церковь Апостольская, в которой и душа, и имения были всем общие (Деян. 2; 44), ясно показывает это каждому.
   Напротив, везде, где недоставало свободы христианской - свободы ума и сердца от страстей, - свобода гражданская при всех усилиях или вовсе не могла явиться, или появлялась только на короткое время. Буйство страстей, свергнув все узы, вскоре само на себя налагало новые, многочисленнейшие; свергнув нередко узы мнимые, налагало действительные; свергнув благотворные и необходимые, налагало совершенно излишние и гибельные; свергнув благое иго закона, порядка и человеколюбия, налагало рабский ярем безначалия и тиранства.
   Сократим для памяти все сказанное в немногих изречениях:
   I. По учению Евангелия, не только все человечество, но и весь мир предопределены к достижению свободы полной и вечной.
   II. Это великое освобождение человека и всех тварей будет произведено Самим Богом.
   III. Оно наступит по скончании мира, под новым небом и на новой земле.
   IV. В ожидании этой свободы человек должен, при помощи благодати, стяжевать свободу духа и сердца от страстей и грехов - как необходимый залог и основание всего будущего освобождения и величия.
   V. Свобода или несвобода гражданская не составляют существенного различия в отношении к этой свободе христианской.
   VI. Впрочем, за свободой христианской не может рано или поздно не следовать в царстве христианском ограждение и свободы гражданской от неправильных притеснений, и эта последняя не может прочно существовать без первой.
   Нужно ли подробно сказывать, что следует из сего Божественного учения? Следует, во-первых, то, что для людей, которые жребием рождения лишены свободы гражданской, нет причин к безотрадной печали (1 Кор. 7; 21), ибо состояние рабства, в котором они находятся, есть состояние временное, скоро преходящее, есть следствие и вид всеобщего рабства, в котором находится весь род человеческий с изгнания его из рая. Служа земным своим владыкам, рабы служат не людям, а Христу (Кол. 3; 24), Которого премудрость допустила стать им при рождении в это состояние, и от Него приимут воздаяние за все труды, которые совершаются без воздаяния, если только совершали их от души, по-христиански. Там верным рабам дано будет то, с чем не может сравниться слава царей земных.
   Следует, во-вторых, то, что люди, пользующиеся правом господства над другими, не должны превозноситься этим правом, памятуя, что оно есть следствие падения человеческого, потери свободы райской, и посему имеет прейти; тем паче не должны злоупотреблять этим правом, представляя себе, что и они имеют Господа у себя на небесех (Кол. 4; 1), Который потребует у них строгого отчета за всякую слезу и вздох угнетенного человечества (Еф. 6; 9).
   Следует, в-третьих, то, что все - и свободные и рабы, должны первее и более всего стараться о восстановлении внутри себя свободы духовной, ибо без этого те и другие останутся вечными рабами греха и бедствий в то время, когда весь мир будет торжествовать свое освобождение.
   Следует, наконец, то, что истинные ревнители истинной гражданской свободы потому самому не о чем столько не должны ревновать, как о распространении между собратьями своими деятельного христианства, которое, даруя свободу духовную и предрасполагая к свободе небесной, вместе с тем наидействительнейшим образом оживляет и распространяет и истинную свободу гражданскую. Идеже Дух Господень, ту - и только ту - свобода истинная, всеобъемлющая, вечная! Аминь.

    Оглавление    Слово на молебствии по случаю рождения ее императорского высочества великой княжны Александры Александровны, сказанное в Харьковском Успенском соборе 6 сентября 1842 г.

   Святой Давид, изображая состояние человека, находящегося за свои добродетели под особенным благословением Божиим, говорит, что жена его яко лоза плодовита, сынове его и дщери яко новосаждения масличная окрест трапезы его (Пс. 127; 3-4).
   Если приятно и поучительно сретить такую картину семейственного счастья и в низкой доле, там приятнее и поучительнее видеть ее на престоле. Там радуешься простой радостью о благе ближнего; здесь веселишься и утешаешься великой радостью о благе целого неизмеримого царства.
   И этим-то драгоценным благословением благословляется престол Российский во все продолжение настоящего царствования! И этой-то святой радостью дано радоваться Отечеству нашему в продолжение многих лет! Вожделенное событие, нас ныне собравшее, служит новым звеном в сей цепи благословений свыше, и вместе новой порукой за ее непрерывность. Важный для целого царства был вопрос: продолжится ли благословение многочадия в порфироносном племени? не положено ли в Небесном Совете противного? Теперь с радостью видим, что*не положено, что мы вправе ожидать еще новых радостей царственных, что благословенному Дому всероссийскому суждено свыше распространяться, возрастать, процветать и плодоносить.
   Да будет же благословен Господь, тако благодеющий православному Отечеству нашему! Я говорю "Отечеству", ибо приращение Дома державного есть милость Небесная для всего царства. Чтобы убедиться в том, довольно припомнить прошедшую судьбу России. Что пред воцарением благословенно владеющего ныне Дома предало, было, скипетр Российский в руки непорфироносные и открыло, было, путь к престолу искателям иноплеменным? - Оскудение царственного дома. Что после Петра Великого приостановило успехи России на поприще государственного благоустройства, и день славы отечественной среди величайшего утра едва не обратило в полночь? - Оскудение царственного Дома. Что и потом было главным источником недоумений, страхов, потрясений и печалей общественных? - Оскудение царственного Дома. После того кто, взирая не только на сынов и дочерей, но и на внуков царственных, окружающих ныне престол Всероссийский, не возрадуется духом за счастье царя и за судьбу Отечества? - Теперь доля наша - не опасаться и недоумевать, а радоваться и ожидать радостей. По самому естественному порядку вещей ветви царственного винограда нашего простираться будут за пределы Отечества, соплетутся с ветвями иноземных виноградов царственных и составят из себя целый обширный вертоград державного родства и союзов.
   Да будет же выну благословен Господь, тако благоволивший о державном духе Всероссийском!
   Скоро увидим первоначального виновника всех царственных радостей, августейшую главу своего Дома и царства. Восшлем усердные молитвы ко Всевышнему, да благопоспешится путь его к нам! Да будет приход его в страну нашу подобен явлению солнца майского! Да все возрадуемся во свете лица помазанника Божия, и никтоже укрыется державной теплоты его! Аминь.

    Оглавление    Слово по случаю торжества о крещении ее императорского высочества, благоверной княжны Александры Александровны, сказанное в Харьковском Успенском соборе 20 сентября 1842 г.

   Паки торжествуем, благодарим и молимся! Что виной нового торжества и молитв? То же августейшее отроча, о рождении которого мы недавно радовались и благодарили Господа. Что нового с ним? С ним - целое новое рождение!
   "Следовательно, - спросит кто-либо, - человек родится дважды?" Да, братие, как христианин каждый из нас рождается дважды, хотя яко человеки все мы рождаемся только единожды. Это необыкновенно, чудесно и в то же время совершенно истинно, ибо слышите, что говорит в Евангелии Спаситель и Господь наш Никодиму: подобает... родитися свыше (Ин. 3; 7). И Никодим удивлялся и недоумевал: зачем это второе рождение? и как может человек родиться в другой раз? Но Спаситель на его недоумение отвечал повторением одной и той же истины, что каждому из нас необходимо нужно родиться в другой раз, дабы войти в Царствие Божие.
   Почему нужно? Потому что наше первое, плотское рождение недостаточно для цели бытия нашего: рожденное от плоти только плоть есть (Ин. 3; 6), а плоть и кровь Царствия Божия наследити не могут (1 Кор. 15; 50), потому что для сего Царства, как духовного, нужно возродиться свыше от Духа, чего в плотском рождении нет и быть не может.
   Для этого-то именно второго нового духовного рождения и учреждено Спасителем нашим Таинство Крещения. Святая купель составляет те таинственные ложесна, из которых выходит человек новый, возрожденный благодатью. Если бы здесь была одна вода, то осталось бы место недоумению: как вода может отрождать душу крещаемого? С другой стороны, если бы в сем Таинстве действовал один невидимый Дух, то мы лишены были бы видимого знамения тайны. Потому премудрость Божия соединила то и другое: и чувственное для наших чувств, и духовное для нашего духа и силы Таинства.
   Крещаемый погружается в воду, но в этой воде сретает его Дух, тот Дух, Который, по свидетельству священного Бытописателя, носился некогда над водами в первые дни мироздания и воззвал Своим всемогущим действием из хаоса все благолепие видимой нами вселенной (Быт. 1; 2), - тот Дух, Который, по слову Спасителя, идеже хощет, дышет, и глас его слышиши, но не веси, откуду приходит и камо идет (Ин. 3; 8), - тот Дух, Который глаголал во пророцех, сошел во время Крещения в виде голубине на Самого Господа, а потом в день Пятидесятницы - в виде огненных язык - на Апостолов; Которым, как премудро воспевает Святая Церковь, "всяка душа живится", и Который, по замечанию Премудрого, есть во всех и во всем (Прем. 12; 1). Для такого Действователя трудно ли совершить свое дело? Такому всемогущему Духу мудрено ли возродить и одушевить для новой жизни душу и все существо крещаемого?
   Естественнее и поучительнее потому вопросить: в чем состоит сила Таинства Крещения и какой плод его? В том, ответствуют нам богомудрые учители Церкви, что рожденный по плоти возрождается в крещении благодатью для жизни в духе; в том, что Дух Божий в силу заслуг Искупителя, Который низвел Его на землю, осеняет собою все существо крещаемого, проницает своим зиждительным действием весь состав его, все силы и способности, и тем самым обезсиливает в нем действие зла прирожденного и тли естественной, освобождает в нем первобытное начало добра и свободы чистой из-под влияния плоти и чувств, сообщает предрасположение ко всему благому и святому, кладет на нем печать и знамение жизни вечной. Вышед из таинственной купели, человек престает быть диким растением, прививается к святому обществу верующих, к самой живоносной маслине (Рим. 11; 24) - Господу Иисусу, приемля таким образом возможность посредством веры и любви впивать из нее сок жизни и износить плоды для вечности. Если по возрасту, прийдя в сознание и употребление всех сил душевных, крещаемый не расторгает сего блаженного союза со Христом - своим неверием, нечестием и нераскаянностью, то вся жизнь его бывает ни что иное, как возрастание и спеяние для Царства Божия.
   Вот почему крещение детей всегда составляет радость для их родителей и утешает всех добрых христиан! Вот почему и мы ныне исполняемся новой радостью, слыша, что августейшая внука возлюбленного монарха нашего удостоилась благодати Святого Крещения! При всей высоте своего происхождения по плоти она была доселе только дочерью Евы; а отселе стала дочь благодати и Церкви. О, да сбудутся над нею все желания ее августейших родителей! Да совершится все, что призывала на нее в своих молитвах Святая Церковь! Да возрастет она в вере и любви христианской и да соделается украшением царственного Дома и утехой Отечества! О том молились мы прежде; о том молимся и теперь, памятуя, что от судьбы державных лиц зависит судьба целых царств и народов. Аминь.

    Оглавление    Слово в день священного венчания на царство благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, сказанное 22 августа 1843 г.

   Настоящий день, яко день венчания на царство благочестивейшего монарха нашего, был бы светел и радостен для нас, где бы мы ни провождали его - на суше, или на море, на вершине высоких гор, или во глубине мрачных юдолей, под ясным и безоблачным небом, или под тучами и громами. Но день этот сугубо светел и радостен для нас, когда мы проводим его среди этих Святых гор; когда приносим жертву мира и спасения на этом нерукотворенном престоле (церковь иссечена до половины своей из самой скалы среди Святых гор, на берегу Северного Донца.); когда возглашаем Богом венчаному и превознесенному монарху многая лета с высоты сей дивной скалы. Здесь и теперь в торжестве нашем видимо участвуют все стихии и все царства природы: над нами - голубое небо и сеннолиственные древа Украины; под нами - величавый Донец и мирные стада с их пастырями; окрест нас - скалы, сражавшиеся с волнами потопа и келлии святых тружеников, боровшихся с силами самого ада.
   Много значит живая, разнообразная и величественная природа; еще более значит дух бессмертный, с его стремлением к беспредельному, с его предчувствием вечного, с его отрешенностью от всего земного. Но где величие природы сходится с величием духа и составляет единое целое, там невольно останавливаешься в радостном умилении, благоговеешь и возносишься мыслью к Создателю всяческих.
   Много ли же мест на лице земли нашей, где бы дух и вещество сошлись так дружно и выразили свое взаимное действие так явственно, как здесь? Рука природы - она произвела эту дивную скалу, которая целые тысячелетия готова по видимому пасть, и целые тысячелетия стоит несокрушимо, посмеваясь изменчивости вод, текущих у ее подножия. Бессмертный дух - он слабыми руками человека проник в сердце этих гор, озарил и освятил мрачные недра их молитвой, и утвердил среди их престол Богу живому и вечному.
   Падем же, братие и сомолитвенники, падем еще раз пред этим нерукотворенным престолом, и воздадим славу Тому, Кто един и Той же в Царстве природы и в царстве благодати, в деснице Которого равно содержатся и сердца гор, и сердца сынов человеческих!
   Падем и пролием из глубины сердец наших теплую молитву, да святое и дивное место сие скорее совлечется печальных риз запустения, да глас радования духовного, раздавшийся ныне здесь в первый раз, в день для всех толико вожделенный, не будет первым и последним, и приведет за собою новые неумолкающие гласы радования и молитвы.
   Обращаясь затем к предмету настоящего торжества, я тотчас сретаюсь с возглашенной ныне в слух всех нас заповедью Апостола, повелевающего творить моления, прошения, благодарения... за царя и за всех, иже во власти суть, да тихое и безмолвное житие поживем во всяцем благочестии и чистоте (1 Тим. 2; 1-2).
   Если бы для нас мало было побуждения к исполнению этой заповеди в том, что она есть заповедь не человеческая, а Божественная, то собственная польза наша должна бы заставить каждого исполнить ее, как можно прилежнее. Ибо тихое и безмолвное житие само по себе есть благо, крайне вожделенное для всякого мирного гражданина; а житие во всяцем благочестии и чистоте есть верх желаний для каждого истинного христианина.
   Но все это, как учит Апостол Христов, - и тишина и безмолвие, и чистота и благочестие, - во многом зависят от царя и тех, иже во власти суть. Кто убо желает достигнуть цели - наслаждаться этими благами, тот по тому самому должен употреблять и средства, ведущие к цели, то есть приносить моления за царя и его скипетр.
   Еще мудрец древних времен заметил, что царь как солнце в своем царстве: солнце сокрылось на западе, - и всюду темнота и мрак, все живущее предается бездействию и сну; солнце затмилось луной, - и у всей природы печальный вид, среди дня наступает ночь, везде недоумение и страх; солнце покрылось только облаками, - и уже не так ясно и не так отрадно, не то небо, не та земля, не те все вещи.
   Таково солнце по действию на природу; таков и царь по действию на его царство. Вспомните судьбу Отечества, - кто поставил его на верх могущества и славы? - Цари православные.
   Вспомните судьбу Церкви отечественной, - кто содействовал ее распространению, украшению, благолепию? - Цари православные. Жизнь народа русского всегда была соединена с жизнью царя русского и, можно сказать, заключена в ней: вместе страдали и терпели, вместе молились и уповали, вместе сражались и побеждали, вместе радовались и торжествовали. Посему молиться о царе для русского значит то же, что молиться о царстве, то же, что молиться о себе самом!
   Помолимся же, братие, со всей крепостью веры, со всей теплотой любви о благочестивейшем монархе нашем, да Господь продлит дни жизни его до последних пределов земного бытия человеческого, - да не оскудевает крепость десницы его на отражение всех врагов Отечества, к низложению всех преград народного благоденствия, к совершению всех великих и благих помыслов души его, - да озаряется ум его светом свыше на усмотрение всего, что потребно для многочисленных народов и племен, находящихся под Его могущественным скипетром, да исполняется сердце его теплотой любви небесной, на призрение всего страждущего, утесняемого, обидимого, - да не приближаются к нему, или да исчезают от лица его все духи злобы и лукавства, в каком бы виде они ни представлялись, и какую бы личину ни принимали, - да обретает он источник утешения, похвалу и награду (другой нет на земли для царей) в искренней любви своих подданных, в мире и чистоте своей совести, в твердом чаянии венца небесного! Об этом помолимся ныне!
   Но Апостол заповедует не только просить и молиться о царе, но и благодарить за царя: [возносить] моления, прошения и благодарения.
   Счастливы мы, что можем от всей души исполнить и эту часть заповеди апостольской! Ибо сколько предметов благодарности за царя при самом поверхностном взгляде на его царствование!
   Святая Церковь - предмет благодарности. Пастыри ее призрены и успокоеваются от нужд, их обстоящих; миллионы отторгнутых чад Церкви возвращены в недра ее*; пред юношами, воспитывающимися на служение алтарю, открыты все источники древнего благочестия и облегчено их употребление**.
   Законы - предмет благодарности. Они не составляют более открывков, разбросанных там и здесь, обретение которых стоило стольких трудов и давало столько поводов к злоупотреблениям, а соединены, слиты, можно сказать, в одно зерцало и представлены взору всех, да каждый видит и свои права и свои обязанности.
   Воспитание юношества - предмет благодарности; ибо в основание его положено не легкомысленное мудрование ветротленной учености иноземной, а вера святая, нравы благие, древняя любовь к престолу и Отечеству.
   Судьба низших классов народа - предмет благодарности. Мудрое правительство в самую последнюю хижину старается внести довольство и радость, свет необходимого познания и охоту к труду честному.
   Слава отечественная - предмет благодарности. Где не отразилась она? И на высоте Арарата, и в дебрях Кавказа, и на берегах Дуная и Вислы, и в грозном блеске оружия, и в мирном подвиге наук, искусства и торговли.
   Видите, сколько причин к благодарности! Между тем, мы указали только на одно то, что пред взором всех и каждого. - А сколько частных благотворных учреждений! Сколько мудрых узаконений и правил! Сколько градов восстановленных, путей новопроложенных, неправд посрамленных, благих подвигов, изведенных во свет!
   Как же за все сие не возблагодарить Господа и, преклонив колена, не сказать: удивил еси милость Твою на нас, Господи, оправдав царствовати над нами возлюбленного раба Твоего, благочестивейшего монарха нашего!
   Не можем после этого сомневаться и в том, чтобы сердце царево, столь благодвижное на все общеполезное, не обратило державного взора его и на сие святое место, да будет оно паки тем, чем было некогда, и чем судила ему быть десница Творческая, так давно его преукрасившая!
   Святителю Христов, имени которого посвящен храм сей! Тебе угодно было ознаменовать место эти дивным ликом твоим: буди убо сам ходатаем за него у престола помазанника Божия, который, нося твое имя, любит подражать и твоим деяниям. Аминь.

* При Николае I в 1839 г. состоялось возвращение в Православную Церковь более миллиона православных Белоруссии и Польши, насильно удерживаемых до этого папским престолом в униатстве.,(Прим.ред.) ** В годы царствования Николая I в России был сделан огромный шаг для поддержки Православия: открыто или возобновлено 43 монастыря, в Москве в 1838 г. был заложен храм Христа Спасителя; еще в 1830 г. учреждена Алтайская миссия для просвещения инородцев - калмыков и татар, а на алтайский язык переведено Евангелие, чин богослужения и многие молитвы; в 1840 г. архимандрит Иннокентий (Вениаминов), чья огромная миссионерская деятельность среди алеутов, якутов и эскимосов заслуживает особых слов (он содействовал крещению почти 300 ООО якутов!), посвящен во епископа Камчатского, Курильского и Алеутского; в 1841 г. в Православие из протестанства было обращено множество лифляндских латышей. Столь же плодотворно действовал Николай I в пользу Православной Церкви и на Востоке. (Прим. ред.)

    Оглавление    Слово в день восшествия на престол благочестивейшего государя Николая Павловича императора и самодержца Всероссийского,[1854 г.]

   Господь воцарися, да радуется земля. Господь воцарися, да гневаются дюдие (Пс. 96; 1. 98; 1)
   Земля радуется, а люди гневаются; гневаются по тому же самому, почему земля радуется: яко Господь воцарися! О, люди, люди!
   Так было во время святого Давида. Не то же ли самое и ныне? Господь видимо хочет воцариться над Востоком, омраченным прелестью Магометовою, и вся земля там, без сомнения, возрадовалась бы о том радостью велиею, -но люди прогневались, прогневались до того, что в безумии своем дерзнули стать против путей и намерений Божиих. Ибо что значит в существе дела нынешняя война, как не безумное покушение Запада против путей Промысла Божия? Господь исполнил намерение Свое наказать Восток за его неправды посредством железного жезла завоевателей мусульманских; этот жезл уже видимо премлоляется от самого употребления своего, и, в свою чреду, по суду Промысла, должен быть преломлен и повергнут на землю; а омраченные гордостью и своекорыстием сыны Албиона и Галлии возомнили, что они могут поднять этот жезл от земли и укрепить его снова на поражение несчастных собратий своих по вере. О, люди, люди!
   Знаете ли, что ожидает подобных противников воли Божией? Это скажет нам тот же святой Давид. Вскую, - говорит он, - шаташася языцы, и людие поучишася тщетным; Предсташа царие земстии, и князи собрашася вкупе на Господа и на Христа Его... Живый на небесех посмеется им, и Господь поругается им. Тогда возглаголет к ним гневом Своим и яростию Своею смятет я... упасеши я жезлом железным, яко сосуды скуделъничи сокрушиши я. И ныне, - заключает святой Давид, - царие, разумейте, накажитеся, вси судящии земли... да не когда... погибнете от пути Праведного, егда возгорится вскоре ярость Его (Пс. 2; 1-2, 4-5, 9-10, 12).
   Если бы вняли этому предостережению царя-пророка те цари и царицы, которые собрались ныне с воями своими против Господа и Христа Его! Само милосердие Божие видимо удерживало их от злочестивого предприятия, послав на воинство их пред началом самой брани лютую язву; они не вняли грозному гласу Божию, и еще, можно сказать, бичуемые бичом небесным устремились против святого дела, нами защищаемого. После такого упорства и нераскаянности остается с благоговением ожидать, как исполнится над ними угроза Давидова, или паче Божия.
   Приметьте, братие, особенность сей угрозы. Прежде, нежели противники воли Божией сокрушаются жезлом железным, яко сосуды скудельничи... Живый на небесех посмеется им, и Господь поругается им. Не сказано: "накажет", "поразит" и тому подобное, а - посмеется... поругается. Это значит, что с неба на подобные покушения врагов наших смотрят так же, как мы смотрим на малых детей, которые идут против нас, поднимают на нас слабую трость или что-либо другое, что едва держат сами в слабых руках.
   Мы смеемся над таким детским мужеством и храбростью, и еще иногда помогаем им одержать над нами некоторый успех, дабы более доставить себе удовольствия, ибо потом при одном грозном взгляде нашем, тем паче при наложении руки на голову, вся детская "война" обращается в ничто и оканчивается смехом, если не слезами самих противников. Так же, по выражению святого Давида, поступает Царь Небесный с земными возмутителями-противниками Своей воли. Живый на небесех посмеется им, и Господь поругается им.
   Мы видели уже, братие мои, начало этого посмеяния свыше над противниками нашими; и еще увидим не раз, как они будут поруганы свыше же, кроме меча нашего, доколе не будут сокрушены в конец, яко сосуды скудельничи. О, все замыслы, все усилия человеческие прейдут, обратятся в ничто, яко же не сущая, а грозное слово Всевышнего, изреченное пророком Его, - не прейдет, не прейдет! Что привело нас к этим размышлениям? - День настоящий. Ныне благочестивейший государь наш восшел за двадесять девять лет пред этим на престол Всероссийский, и вместе с тем, яко первородный сын Святой Церкви, принял на себя обязанность быть хранителем и защитником святой веры и Православия. Видите, как верно исполняет он эту святую обязанность! Исполняет, вопреки всем враждебным усилиям Запада.
   Мы на земле делаем и будем делать свое дело - стоять за Крест Христов. Господь ли не сделает там Своего (дела - ред.)! Живый на небесех посмеется им, и Господь поругается им! Аминь.

    Оглавление    Слово в день Святителя Николая и тезоименитства благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского

   Что собрало нас ныне в таком множестве в храм сей? - Мы собрались по причине двух светлых торжеств. Одно - в честь и память Святителя Христова Николая Чудотворца Мирликийского; другое - в честь августейшего монарха нашего, который носит имя этого Святителя. Сочетание торжеств прекрасное! Посему-то именно надлежало ожидать, что это сочетание уже будет не первое в истории нашей, и между тем оно первое и единственное! Поелику имя Святителя Николая с самого начала земли Русской было и есть в особенном всеобщем уважении всего народа русского, то надлежало ожидать, что оно будет нарекаемо над многими лицами из державного дома, что не один из носящих его взойдет на престол российский... И между тем - свидетелем вся история -доселе не было на этом престоле Николая! Казалось, что это имя, так всем любезное, как будто хранится под какою-либо печатью, которую никто не смеет вскрыть, никто из самых венценосцев не смеет дать сыну или внуку! Что значит это? "Дело случая", - ответят некоторые, а может быть и многие. За ними - кто бы они ни были - слепой случай, а мы обратимся к чему-нибудь "не слепому".
   Восхожу мыслью ко временам первобытным, когда пути Промысла были очевиднее, самый голос природы слышнее, - и что нахожу? Нахожу, что в церкви патриархальной имена нарекаемые всегда означали будущие свойства и судьбу нарекаемых, ибо давались по прозрению свыше, которым обладали нарекающие. В последующие времена возможность нарекать имена таким образом начала оскудевать и, оскудевая, постепенно дошла до того, что уступила смыслу чистому, как говорят, а в самой вещи - весьма нечистому произволу. Дают имена, как случится, не заботясь притом ни о чем, как разве о благозвучии, не руководясь ничем, как разве родственными отношениями. Но первобытный закон имен не потерял сам по себе и никогда не потеряет силы выражать свойство и судьбу именуемых. Когда люди уклонились от него, ибо по нечистоте не могли держаться на высоте его, то он остался, можно сказать, в руках одного Промысла Божия.
   Промысл Божий так обыкновенно управляет судьбой человеческой, что предоставляет полную свободу действовать людям; но где нужно, дает видеть перст свой, подобно художнику, который предоставляет составлять картину ученикам и по временам только прибавляет черты некоторые, чтобы не испортить картины.
   Потому и при наречении имен действие Промысла может сказываться только в некоторых немногих случаях. Таковые случаи могут быть и бывают и в малых семействах, но тем паче в великих, - мы разумеем царства и народы. После того уже заранее можно сказать, что они будут разительнее, нежели где-либо, в державе Российской. Почему заранее можно сказать это? Потому что вся история ее ознаменована разительными действиями и знамениями непосредственного Промысла Божия.
   Хотите ли доказательств? Вспомните имена: Владимир - кто более его овладел древним миром русским? Петр - кто более его был подобен адаманту несокрушимому для всех войн?
   От этих и других размышлений, которых верность отдаем на суд всех и каждого, обратимся к предмету настоящего торжества и подведем его, так сказать, под общий закон. Что значит имя Николай? - Оно значит "победитель народов".
   Теперь смотрите. - На кого? Во-первых, на Святителя Христова Николая. Смиренный пастырь Мирликийской Церкви прославляется пред всеми святителями, целыми народами. Какими? Не только чтущими имя Христово, но и неверными, даже теми, которые разрушали гроб и храм его и принудили святые мощи его совершить путешествие с Востока на Запад, как будто в знамение того, чтобы Запад, вспомнив древнее единство, паки обратится к Востоку.
   Видите ли силу имени? Или, точнее сказать, силу Того, Кто нарицает, по выражению Апостола, не сущая яко сущая (Рим. 4; 17)?
   Воззрим затем и на августейшего соименника Святителю. И что видим? Не видим ли подобного, то есть что сила имени отражается в судьбе того, кто носит имя? Имя победителя принадлежит большей части наших венценосцев, хотя не всем в равной степени.
   Но скажите, кому более принадлежит имя "победителя народов"?
   Прежде побеждали владык; в наше время надобно сражаться с народами...
   (Не окончено).

    Оглавление    Слово на день Святителя Николая и тезоименитства благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского

   Имя Святителя Христова Николая есть имя всенародное, всероссийское, и таким сделалось оно не вчера только или третьего дня, а с первых веков христианства в Отечестве нашем. После того ожидалось естественно, что имя это будет часто являться на престоле всероссийском; между тем его не было до наших времен. Как будто невидимая рука удерживала от употребления сего преупотребительного в других отношениях имени; как будто ожидалось что-либо особенное, чтобы употребить его.
   Наконец, вместе с монархом нашим это великое всероссийское имя взошло на престол Всероссийский! Кто был современником сего события, тот должен помнить, какая мысль и какое чувство пробегали тогда по всем умам и по всем сердцам истинно русским. Особенно чтимое и любимое имя казалось предвестием всего доброго и великого.
   Время и опыт тотчас начали оправдывать событиями великое чаяние.
   Самое восшествие его (царя - ред.) на престол Всероссийский проявило такие высокие и редкие качества души и сердца, что, обрадовав все Отечество, привело в удивление весь мир.
   Восстает внезапно враг на Востоке, в надежде воспользоваться нашим кратким безвременьем; и что же? Едва, едва спасает свою избитую корону и скипетр под могущественной сенью того, против кого враждовал...
   (Не окончено).

    Оглавление    Слово в день венчания на царство благочестивейшего государя Николая Павловича, императора и самодержца Всероссийского, и в день основания города Одессы

   По милости Божией, опять явились к нам два светлых празднества наших! Опять мы торжествуем день венчания на царство благочестивейшего монарха нашего и вместе с тем снова воспоминаем день основания и рождения богоспасаемого града нашего! Кто мог сочетать эти два события воедино? Един Тот, Кто нарицает не сущая яко сущая (Рим. 4; 17), Которому от века известны все дела Его и наши. Он восхотел, дабы мы в настоящий день радовались радостью не единою, а сугубою, не в пример, так сказать, всем прочим градам земли отечественной. Возблагодарим убо Господа и мы сугубым благодарением за сугубую милость, возблагодарим как за то, что Он продолжает хранить в здравии и крепости возлюбленного монарха нашего, так и за то, что Его же державной силой стоит неколебимо, высится, растет и процветает град наш!
   Да, братие мои, есть чему порадоваться в настоящий день сердцу русскому о царе своем! Как светел и блистателен венец на главе его! Как благоуханно миро, излиянное на сию главу у престола Вседержителя! Сколько великих и славных начинаний, совершенных успешно во славу Божию и в честь России! Сколько препятствий, преодоленных то мужеством, то мудростью и разумом, то терпением и самоотвержением христианским! Недостанет целого дня, если бы захотели повествовать пред вами о том, что совершено великого и общеполезного в это единственное царствование... И теперь, в настоящую минуту, куда устремлены взоры целого света? Устремлены на скипетр монарха Всероссийского, от единого мановения руки которого зависит мир целого мира. И он ли нарушит его? Но что делать с ослеплением неразумного соседа, который, подобно малым детям, вращая в слабой руке своей детское оружие, думает, что он непобедим, и может безнаказанно попирать права единоверных братий наших? Что делать с завистью прочих народов, которым величие и сила России - как терн в оке, которые желали бы, чтобы эта сила была употребляема только на защиту их, и никогда - для собственной нашей чести и выгоды?
   Если они забывают и не хотят знать, то он никогда не может забыть своего, что он есть слуга Божий в отмщение всем, творящим злое. Чтобы они ни делали, к чему бы ни обращались, - слово царя русского изречено и не прейдет. Мы получили то, что нам следует: луна не взойдет наверх Креста!..
   Есть чему порадоваться в настоящий день сердцу и гражданина одесского о граде своем! Град сей не прожил еще жизни одного человека*, и где неизвестно имя Одессы? Откуда не стремятся к подножию ее корабли иноземные? И чем служим мы странам дальним и ближним? Тем, что есть самого необходимого для человека - пищей! Град наш по всей справедливости можно назвать житницей народов. Посему-то на всем пространстве земли Русской нет града, который бы рос с такой быстротой, от благословения коего зависело бы благо стольких градов и весей. И будет расти и будет укрепляться, если Господь пробавит нам милость! И здесь-то корень силы и могущества града нашего! Кто может лишить нас сего природного нашего преимущества? Потому-то, радуясь за настоящее, мы можем радоваться и за будущее.
   (Не окончено).

    Оглавление    Слово в день рождения благочестивейшей государыни императрицы Александры Феодоровны, сказанное 1 июля 1851 г.

   За пять дней [до этого] мы торжествовали светло день рождения благочестивейшего государя нашего; ныне не менее светло и радостно торжествуем день рождения благочестивейшей государыни. Так Промысл Божий в самом происхождении их на свет предуказал, что они как бы созданы друг для друга.
   А двадесятипятилетнее (двадцатипятилетнее-ред.) царствование явило пред лицом всего света, что они произошли на свет для блага России. В самом деле, посмотрите на Дом царственный: не видимо ли, сами собою, идут к нему прекрасные слова Давида: Жена его яко лоза плодовита... сынове его яко новосаждения масличная окрест трапезы его. Се, тако благословится человек бояйся Господа (Пс. 127; 3-5)! Немало радостей было дано видеть России в продолжение предшествующих царствований: много веселил и утешал ее Петр Великий своими безпримерными подвигами, Елисавета - своею кротостью и человеколюбием, Екатерина - мудрыми учреждениями, Александр Благословенный - мужественным единоборством с Голиафом времен наших. Но ко всем этим радостям о настоящем всегда почти премешивалось опасение за будущее. Невольно смущала мысль: кто и как будет продолжать счастье России?
   Ныне мы свободны от всех подобных опасений; ныне радость наша о благоденствии Отечества есть радость полная и даже сугубая, ибо мы можем радоваться не только за настоящее, но и за будущее. Почему? Потому, скажем опять словами святого Давида, что жена, сынове, даже внуки венценосной четы яко новосаждения масличная окрест трапезы их.
   Уже одно попечение о таком благословенном семействе могло бы занять ум и сердце августейшей виновницы настоящего торжества, но, уподобляясь приснопамятной Марии, она восхотела быть не только матерью своего семейства, но и матерью всего Отечества, прияв под державную руку свою все вертограды воспитания, где образуются будущие матери семейств. Если бы в сих вертоградах сохранилось одно то, что было сделано для них чадопопечительной Марией, и тогда Россия обязана была бы вечной благодарностью благочестивейшей преемнице ее; но сколько новых улучшений и удобностей! Сколько знаков и доказательств, что августейшая покровительница их неусыпно помышляет о возведении их на самую последнюю высоту нравственного и вещественного совершенства!
   Удивительно ли после того, если день настоящий, в который дано было нашей монархине увидеть сей свет, торжествуется везде, и особенно в управляемых ею вертоградах воспитания, - не по обычаю только и уставу, а от всей души и сердца? В сем случае любовь истинно материнская невольно и естественно вызывает любовь истинно детскую.
   Какое утешительное зрелище было бы, если бы в настоящий день могли совокупиться воедино все образующиеся под мирным покровом монархини и едиными устами и единым сердцем возгласить молитву о ее здравии и благоденствии! Как отрадно было бы и для ее материнского сердца предстать ныне в каждом из вертоградов воспитания и сказать самой последней из питомиц: "И ты не забыта мною!"
   Но если по плоти она удалена от нас, то по духу она с нами; и без сомнения, когда мы будем молиться о ней, и она молитвенно воспомянет нас.
   Дадим же обет, как бы пред ее собственным лицом, - те, которые оканчивают поприще своего образования, - доказать нравами и делами, верой и терпением, что они не напрасно провели юность свою под ее высоким покровом; а те, которым предлежит еще идти по этому поприщу, - свидетельствовать свою любовь к ней прилежанием, послушанием и благонравием! Аминь.

    Оглавление    Слово в день тезоименитства благочестивейшей государыни императрицы Александры Феодоровны, [1852-1854 гг.]

   Богодухновенный писатель Книги притчей, желая в конце ее начертать образ жены, украшенной всеми совершенствами ее пола, чем бы вы думали, братие, начинает свое изображение? - Недоумением о том, скоро ли найдется на самом деле лицо, им изображаемое! Жену доблю, - говорит он, - кто обрящет, дражайши есть камения многоценного таковая (Притч. 31; 10).
   Какой же радостью обрадовалось бы сердце мудреца Израилева, если бы ему дано было провидеть то, что совершается над возлюбленным Отечеством нашим! Здесь является не одна, а целый сонм доблестных жен, является не в низкой доле, где все, сколько-нибудь выходящее из среды, представляется необыкновенным, а на престоле, где и великому трудно не казаться малым. Каких доблестных жен не было на престоле или у престола России? Не восходя к временам древним, и так богатым в этом отношении великими воспоминаниями, здесь в продолжении одного последнего века видим Екатерину I, которая, обращаясь в лучезарном сиянии такого необыкновенного светила, каков был Петр Великий, умела не потерять своего блеска и быть для всех постоянно приметной. Видим Елисавету, которая, подобно радуге после туч, восходит на мрачном тогда небосклоне России, как бы в знамение того, что предшествовавшие царствованию ее бури посланы были Провидением для упражнения, а не для потопления корабля государственного, и что после них, вместе с нею, наступит продолжительное вёдро и благорастворение воздуха. Видим Екатерину, Вторую по числу, но несравненную по царственному величию и мудрости, у которой перо всегда спорило с мечом о победах, которой одного имени достаточно было вместо всех надписей на памятнике великому Преобразователю России. А сердобольная Мария, давшая великий пример, как, не будучи самодержавной, можно обладать и повелевать сердцами, как без побед и завоеваний можно усвоить себе всю область благотворения и наречь имя свое на всех человеколюбивых учреждениях? А кроткая Елисавета, умевшая создать для себя особый род дивного величия -царицы-христианки, блистающей глубокой преданностью Промыслу и самоотвержением более, нежели венцом царственным? - скажите сами, не это ли жены дивные и доблии, которых искал священный мудрец Израилев?
   Что и ныне делаем мы, как не торжествуем тезоименитство жены царственной, служащей украшением своего пола? - Здесь должно оставить всякое витийство: рассмотрите сами Соломоново описание жены доблестной, сличите его с деяниями монархини нашей, - и вы увидите, что благословенное Отечество наше не только в своем прошедшем, но и в своем настоящем обладает тем, что венчанный мудрец Израилев едва надеялся обрести в будущем.
   Доблестная жена, искомая Соломоном, первее всего окружена благословенным семейством, для которого она служит образцом. И много ли, скажите, на всем шаре земном домов царственных, которые могли бы сравниться в том благословении Божием со всеблагословенным Домом всероссийским? Семь сынов и дщерей царственных у нас - как семь ветвей в златом светильнике, который в храме Соломоновом всегда горел пред лицом Иеговы.
   Доблестная жена, по Соломону, служит ко всеобщему уважению своего мужа (Притч. 31; 23). К венцу российского монарха что придать? - Между тем, монархиня наша, связуя собою два могущественные народа, без сомнения, служит немало к умалению страха в сердце врагов наших. К чему другому, как не к всеобщему уважению нашего Дома царственного служит и прекрасная картина семейственного мира, счастья и любви, постоянно видимая на престоле российском? А кто, после монарха, славным виновником ее, как не монархиня?
   От жены доблей Соломон требует, чтобы благорасположение ее не ограничивалось одними кровными и присными, чтобы рука ее была отверста на помощь всякому бедствующему (Притч. 31; 20). У нашей монархини столько присных, сколько бедствующих. Поток царственных благотворении ее, изливаясь у престола, видимо течет по всем областям пространного Отечества, до последних пределов его. А сколько струй исходит невидимо! сколько орошений совершается неприметно! Жена Соломонова прилежит устройству своего дома (Притч. 31; 15). Наша монархиня не имеет нужды устроять благоустроенное; но взамен того ревностно содействует благоустройству обширного дома государственного, образуя под державным покровом своим многочисленные сонмы будущих жен и матерей, образуя не по началам токмо и нуждам века сего, но и по святым требованиям века будущего.
   Наконец, и та черта жены Соломоновой, осуществления которой по видимому так трудно ожидать в жене порфироносной, - то есть что она, при всех высоких совершенствах своих, не забывает мирных домашних занятий своего пола (Притч. 31; 13), - и эта черта прекрасным образом осуществляется в нашей монархине. Кто не слыхал, и слыша не радовался, как она, истинно благочестивейшая, повергла плод трудов собственных рук своих к подножию новоявленного святителя и чудотворца Воронежского? Поступок, который в слух всего Отечества громко засвидетельствовал, что монархиня наша, будучи превосходной матерью чад своих и чуждых, есть в то же время истинная дочерь Церкви Православной.
   После того, братие, я не думаю, чтобы мне нужно было много располагать вас к усердной молитве о здравии и благоденствии августейшей виновницы настоящего торжества. Истинные сыны Отечества давно все глубоко убеждены, что с жизнью ее соединено благоденствие царственного Дома и всего Отечества. Итак, поспешим прейти от словес назидания к слову молитвы, и произнести нашими устами то, что уже давно предначато вашими сердцами. Аминь.

    Оглавление    Слово на день тезоименитства благоверного государя наследника Александра Николаевича, сказанное в храмовой церкви Ришельевского лицея 30 августа 1854 г.

   О Сыне Самодержца Небесного, возлюбленном Спасителе нашем, сказано в Писании, что самое имя Его есть как драгоценное всех услаждающее благоухание: Миро излияное имя Твое (Песн. 1; 2). Подобное к утешению нашему в настоящий день можем сказать мы и об августейшем имениннике, благоверном государе, наследнике престола Всероссийского, ибо одно имя его напоминает собою все, что было в древних и новых временах между людьми великого и доблестного, благого и ободрящего: миро излияное имя твое!
   В самом деле, нисходим ли в глубь отдаленных веков, в самый древний мир языческий, - там под именем Александра (Македонского - ред.) сретает нас юный герой, который необыкновенными деяниями и доблестью своею наполнил всю вселенную, в немногие годы успел переменить лицо едва не всей земли, казался многим превыше естества человеческого, и самой рановременной кончиной своей дал повод и случай к образованию целых новых царств и владений.
   Останавливаемся ли вниманием на временах средних, - здесь под именем Александра (Невского - ред.) находим в собственном Отечестве великого человека другого рода, который умел не только быть героем на поле брани и поражать врагов, но и забывать свое мужество и смиряться для блага Отечества; который служил отрадой для народа своего в самую тяжкую годину потери государственной независимости и успел заслужить уважение самых притеснителей его - монголов, по кончине которого потому со всей справедливостью на всех краях Отечества говорили: "Закатилось солнце земли Русской!"
   Возвращаясь затем к временам ближайшим и недавним с радостью видим пред собою Александра Благословенного, с его примерной твердостью в отражении нашествия на Россию повелителя галлов и с ним двадесяти языков, с его мудростью и благоразумием в сонме царей, среди предводительства против общего врага целых народов, с его неистощимым великодушием, которое не умело отмщать врагам своим иначе, как благодениями.
   Вот кто является нам в дееписаниях - чуждых и наших - под именем августейшего именинника нашего! Как не сказать после того и о нем, что самое имя его есть яко миро излияное?
   Хотя это миро еще находится теперь, можно сказать, под печатью и не отверсто к облагоуханию всех и каждого, но по свойству мира оно не могло не дать себя почувствовать многим.
   В -самом деле, обоняла уже воню мира сего Россия, слыша, как будущий наследник престола, еще в самых юных летах, был внимателен к изучению всех полезных знаний, и особенно тех, которые преимущественно потребны для благоуспешного управления царством; как в истории судеб народных останавливали внимание его, радовали и умиляли его особенно те события, в которых проявляется благость и милосердие, великодушие и самоотвержение на пользу общую.
   Еще более обоняла это миро Россия, взирая с утешением и радостью на картину семейного счастья, которым, при благословении Божием, умел окружить себя августейший наследник престола, когда пришло к тому время; ибо если к кому, то к нему со всей силой можно приложить слова святого Давида: Жена его яко лоза плодовита... сынове и дщери его яко новосаждения масличная окрест трапезы его (Пс. 127; 3-5).
   Обоняла воню этого мира Россия, слыша, как будущий повелитель царства проникнут уважением и любовью к своим августейшим родителям, и что это чувство не умалилось и тогда, когда он сам соделался главою семейства.
   Обоняла воню этого мира Россия, зная, с какой неутомимостью будущий отец Отечества печется о воспитании всех будущих защитников Отечества, с какой горячностью сорадуется их успехам, как охотно входит в нужды не только их собственные, но и семейств их. С радостью из всех краев России текут под кров воспитания благородные отрасли благородных родителей, зная, что во главе сего воспитания стоит тот, кому верой и правдой должны служит некогда воспитываемые.
   Обоняла воню этого мира Россия, слыша, что будущий распорядитель судеб ее, приседя в совете августейшего родителя своего, отличается не одним постоянным вниманием к делам царственным, но и зрелостью своих мыслей и суждений, проницанием в самое существо дел и предприятий с их последствиями. Обоняла, наконец, Россия воню этого мира, постоянно слыша, что господствующее качество наследника царева есть кротость нрава и благость сердца, - те боголюбезные свойства, которые влекут к себе сердца людей и в частном быту, тем паче на престоле, и низводят на человека и дела его благословение Небесное. Такова воня мира, еще находящегося, как я сказал, под печатью. Придет время, когда печать снимется, и миро, по выражению Писания, пролиется - миро излиянно. О, каковое благоухание должно распространиться тогда по всем краям Отечества! В то время и не имущие еще чувств, обученных долгим учением (Евр. 5; 14) и опытом, не замедлят рещи с невестою Соломоновою: влеки нас, вслед тебе в воню мира твоего течем (Песн. 1; 3)! Аминь.

    Оглавление    Слово на день тезоименитства благочестивейшей государыни императрицы Александры Феодоровны, сказанное в Одесском кафедральном соборе 23 апреля 1855 г.

   Как много должно было измениться с кончиной почившего в Бозе монарха нашего! (Николай I скоропостижно скончался 18 февраля 1855 г.) С ней переменилось число и значение самых торжественных дней наших: одни из них возвысились, другие умалились, иные переиначены в своем характере. К числу последних принадлежит день настоящий. Священная торжественность его не возвысилась и не умалилась, но получила новое какое-то умилительное значение. Доселе мы освящали празднованием день сей как день тезоименитства возлюбленной монархини нашей, августейшей супруги самодержца Всероссийского; отселе он будет освящаем молитвой - как день Ангела порфироносной вдовы и матери осиротевшего семейства царского. Достоуважаемо было лицо монархини, когда она восседала на престоле одесную августейшего супруга своего; не менее священно, и вместе с тем умилительно, будет лицо ее на том же престоле острану сына монарха. Трудившись так постоянно и усердно для блага России в качестве Богом венчанной супруги, престанет ли она благотворно действовать на судьбу ее в качестве порфироносной матери?
   Если что могло бы воспрепятствовать тому, то разве одна слабость состава телесного и недостаток сил, ибо этот крин райский подвергся изнеможению от самого обилия цвета и плодоношения своего для счастья России. Но опыты непрестающей духовной деятельности, являемые столько лет среди самой немощи телесной, особенно же тот истинно христианский и потому истинно великий и твердый дух, с которым монархиня сретила неожиданную кончину супруга своего, показали всему свету, что и над нею, по ее искренней вере в Господа сил, сбылось отрадное слово Апостола, что в то самое время, когда внешний и плотяной человек... наш изнемогает, внутренний и духовный силой благодати обновляется и становится более крепким (2 Кор. 4; 16). В самом деле, кто мог ожидать, что она, немощная, явится у смертного одра супруга своего не с безотрадной горестью, а как некий не возмутимый ничем земный ангел, имеющий сопроводить его в вечность? Как трогательно приготовляет она его к принятию Святых Таинств Церкви! С каким присутствием духа услаждает для него своей чистой любовью горечь последних болезней рождения в жизнь вечную! С какой покорностью Провидению приемлет она жребий оставаться на земле, тогда как душа и сердце ее парят за отходящим к Небу!
   Зрелище столь же невиданное, как и трогательное! Пред лицом смерти мы видим эти два существа в расположении духа, подобном тому, как они шествовали некогда под святой аналой венчальный и снова вопрошающими друг друга о любви. В то время они соединяли земную судьбу свою навеки; теперь они же соединяются снова повторением того же обета на всю вечность. И что служит предметом и целью этого вновь повторяемого союза и, можно сказать, таинства? Уже не счастье собственное и личное, а благо Отечества, счастье России.
   В книгах Царств читаем, как великий поборник и учитель народа израильского Илия во время преставления своего на Небо оставил преемнику своему в звании пророческом, Елисею, чудотворную милоть свою, в знамение имеющего почить на нем сугубого духа пророчествия. Не погрешим, если позволим себе сказать, что и наш венценосный поборник земли отечественной и Православия, отходя в мир высший, оставил супруге своей, как некую милоть, пример своей живой и непоколебимой веры в Бога, да возымеет и она дух сугубой любви к Отечеству, то есть уже не за себя токмо единую, но и за него. "Ты будешь жить для них!" - вещал он умирая. Этими священными словами венценосная вдова как бы посвящена в великое звание сердобольной матери и августейшего семейства, и всего осиротевшего Отечества.
   О, этот священный завет будет исполнен верно! Жившая для блага России доселе не престанет жить для сего же блага и отселе, пока Владыка жизни не воззовет ее самую от земли.
   Наше дело и наш долг, братия мои, усердными молитвами привлекать свыше силу и крепость на царственную подвижницу, да при помощи всевосполняющей благодати Божией горсть муки и малый чванец елеа (3 Цар. 17; 14) сил естественных не оскудеют в ней на исполнение ее нового, великого и святаго предназначения - заменять собою с венценосным сыном своим почившего в Бозе монарха.
   Царю царствующих и Господи господствующих, Которого неисповедимой, но, без сомнения, премудрой и всеблагой волей воззван от нас возлюбленный монарх наш, услыши молитву смиренных раб твоих, и аще не до конца прогневан еси грехами нашими, то да явится знамение милосердия Твоего к нам в продолжение дней и в укрепление сил августейшей матери Отечества! Да придет в исполнение над нею и завет отшедшего к Тебе супруга ее, и всеобщее желание России, и Твое собственное слово, глаголющее: яко един поемлется, а другая оставляется (Мф. 24; 40-41). Аминь.

    Оглавление    Слово по возвращении из Москвы после присутствия на короновании их императорских величеств, сказанное в Одесском кафедральном соборе 28 октября 1856 г.

   По возвращении из царствующего града мы ни разу еще, братие мои, не побеседовали с вами пастырски о том великом событии, которое там совершилось. Между тем душа наша доселе преисполнена разных впечатлений от виденного и слышанного там. Поелику же краткая повесть о том может доставить вам радость и послужить в общее назидание, то мы и предложим ее ныне вам вместо всякого обыкновенного поучения.
   Итак, по разлуке с вами мы снова увидели древний первопрестольный град наш и подивились множесту его златоверхих храмов, из которых одних может составиться город не меньший нашего, а еще более с радостью подивились набожному расположению его жителей, их истинно русским нравам и обычаям. Какое там всеобщее и неподдельное усердие к святыне! Какая пламенная любовь к Отечеству! Какая искренняя преданность царственному Дому! Какая вера в величие и святое предназначение России! - О, да будет и преизбудет над тобою, богоспасаемый град, благословение Божие! Не напрасно именуешься ты сердцем России, в тебе струится чистая кровь, могущая оживлять все тело. Стой же непоколебимо со святыми твоими храмами и нетленными в них мощами угодников Божиих, стой, как русский Арарат, на котором среди самых всемирных треволнений всегда может найти себе безопасное пристанище ковчег Русского Православия и русского духа!
   Посетили мы в первопрестольном граде и те два пресловутых кладбища, которые, вместо успокоения почивающих там усопших, смущали собою доселе только живых, едва не по всей России отвлекая чад Православной Церкви от лона матери своей и утверждая, в упорстве против святой власти ее, прежде отпадших. Давно ли эти места служили во всеобщий соблазн и укор для русского духа и нравов, составляя собою некие твердыни для противников истины? Теперь, как бы воссиявшему весеннему солнцу особенной благодати Божией над ними, лед ожесточения растаял, и явилась свежая нива, удобная к приятию семян здравого учения; теперь там вместо вековой вражды водворилось благое начало единства с Церковью Православной и взаимной любви Христовой, так что те, которые составляли собою вековую язву на теле Церкви, скоро могут составить одно из лучших ее украшений. Да услышат сие все и между нами недугующие доселе духом сечения и удаления от Святой Церкви и, подражая доселе неразумно старейшим столичным собратиям своим в недобром, да возревнуют подражать им и в возвращении на путь правый, перестав, вместо Богом устроенного и хранимого ковчега - Церкви Вселенской, самочинно созидать свои малые неблагословенные ладьи, опрокидывающиеся и потопляющие седящих на них при первом порыве ветра.
   Видели мы потом в первопрестольной столице сонм избранных сынов Отечества, которые из всех сословий и со всех концов России стеклись для присутствия при священнейшем короновании того, кто по самому сану своему есть отец Отечества. Какой величественный и достоуважаемый сонм! Тут во всей силе видно было, что значит русский смысл и взгляд, русский опыт и дальновидность, особенно - русское сердце и чувство! Какого добра нельзя ожидать от подобного совокупления талантов и мудрости народной? На челе каждого было видно, что все собранные пламенеют чистой любовью к царю и Отечеству, и готовы на все подвиги и жертвы, - только бы стояла непоколебимо Святая Церковь, только бы цвела и благоденствовала Россия, только бы возвышался и укреплялся престол царский!
   Видели мы в то же время и избранный сонм сынов иноземных, которые по гласу повелителей своих явились для приветствия от их имени самодержца Всероссийского в день торжественного венчания его на царство. Каждый из них старался блистать светом своей страны и своего народа, из которых многие, как ведаете, велики и славны; но этот соединенный и усиленный свет нисколько не затмевал собою величественное сияние солнца русского.
   Несмотря на недавность и ожесточенность прошедшей брани нашей едва не с целым Западом, ни у кого из них, ни на лице, ни в устах, не было следов прежней вражды. Думаем, что ее не было теперь ни у кого из них и в сердце, ибо за что было враждовать против нас и прежде? - Только дух тьмы и злобы мог кознями своими смутить на время так неожиданно и глубоко великую семью народов христианских. Но после нашей истинно великодушной готовности к миру, который нужен был еще более для них, нежели для нас, самые недоверчивые и мнительные должны были убедиться, что мы не те, какими представляли нас зависть и лукавство, что мы не враги, а блюстители и друзья всемирного порядка и спокойствия.
   Видели мы во всей полноте наш августейший Дом царственный и, взирая на эту священную полноту, на стройность, любовь и благолепие, в нем царствующие, невольно приводили себе на память слова святого Давида, изображающие благословение Божие над домом человека богобоязненного: Блажен муж бойся Господа... Сильно на земли будет семя его... слава и богатство в дому его... Жена его яко лоза и плодовита... сынове его яко новосаждения масличная окрест трапезы его (Пс. 111; 1-3. 127; 3-4). Осуществление такой богоначертанной картины отрадно сретить и в хижине; тем вожделеннее и поучительнее для всех была она на престоле.
   Наконец, мы удостоились быть при совершении самого священнейшего коронования августейшего монарха и супруги его, и молитвенно участвовать в оном. Ах, братие, что было видимо и слышимо тут, - после того нет уже, мне кажется, что можно бы видеть и слышать более величественного на этой земле, в нашем мире человеческом. Остается только уготовлять себя к видению и слышанию того, что превыше земли и людей...
   Как светел и блистающ был на главе монарха тот венец, который, как сами знаете, устроен не годами, как у других народов, а целыми веками; устроен из многочисленного собрания венцов разных царств и княжений!
   Как величествен и лучезарен был в деснице монарха тот скипетр, по манию которого движется столько миллионов подданных, направляется в действиях своих столько народов и племен!
   Как видимо тверда и несокрушима казалась в шуйце его та держава, на которую уже столько раз опирались среди всесветных колебаний спокойствие и порядок всемирный!
   Какой обширной являлась на раменах его порфира, которая должна осенять собою семь морей и тысячу градов, служить убежищем для всякого обремененного судьбой!
   Взирая на царя нашего, венчанна и превознесенна, можно было с уверенностью обратиться не к России токмо, но ко всей вселенной со словами Песни Песней: изыдите и видите царя нашего в венце, имже венча его мати его -Православная Церковь Всероссийская, в день обручения его - с народом своим, в день веселия сердца его (Песн. 3; 11)!
   Но особенно умилительны были в том торжественном священнодействии три минуты.
   Первая, когда благочестивейший государь, приступая к принятию венца прародительского, в слух всей Церкви произнес святой Символ веры Православной. Это был Константин Великий, произносящий исповедание веры в слух Собора Вселенского!
   Вторая разительная минута - когда монарх, увенчанный уже и облеченный во все утвари царского сана, преклонил, подобно последнему из подданных своих, колена пред Царем царствующих и возгласил смиренную молитву о даровании ему "духа премудрости и разума, воеже судити людем своим в правду, духа силы и крепости, воеже хранить, строить и возвышать благоденствие боговверяемой ему державы Всероссийской". Это был юный Соломон, пред лицом храма испрашивающий в молитве у Бога отцов своих мудрости правительственной!
   Третья, самая священная минута, - когда самодержец по окончании литургии, отложив знаки царского величия, в единой порфире приступил, подобно новокрещенному, к помазанию святым миром для приятия даров Святаго Духа, и вслед затем - ко Причащению Божественных Тайн, для укрепления себя на подвиг царственный. В сии минуты он весь был благоговение, весь -смирение христианское, весь - страх Божий.
   По самому свойству служения моего много видел я всякого рода причастников Святых Тайн, но никогда не зрел подобного умиления в причащающемся. В лице помазанника, казалось, соединялась священнотаинственно вся Россия. У многих из предстоящих потекли из очей слезы. От избытка чувств я едва не забыл, что мне надлежало послужить после Причащения омовению уст и рук державных. И совершая сие потом, я невольно мыслил: тако измовенный невидимо благодатию не требует другого омовения: есть бо весь чист (Ин. 13; 10).
   Говорить ли затем пред вами о радости и восторге окружавшего храм народа, когда боговенчанный Помазанник, исшед из храма, как ангел Божий, явился пред ним, одеян и преукрашен всеми знаками сана державного? От звука церковных кампанов в Кремле сотрясается не воздух только, а самая земля, но и сей поражающий звук был не раз заглушаем громом восклицаний народных.
   Рассказывать ли вам о той благости, с которой боговенчанный царь во все продолжение великого торжества своего обращал лицо свое ко всем, великим и малым, богатым и нищим? Каждый видел и чувствовал, что сердце его готово было объять любовью всю Россию, доставить радость всему страждущему, изгнать навсегда с лица земли Русской все печали и бедствия.
   К сказанному разве присовокупить единое. На утрие дня венчального, когда все вокруг престола гласило славу боговенчанного, и вся Россия, в лице представителей своих, спешила с приветствиями пред лицо своего самодержца и супруги его, приемля оное в ряду иерархов и от меня, яко пастыря страны сей, о чем, думаете вы, между прочим благоволил он провещать мне?
   О том, что это был последний день нашего южного Севастополя... Скажите сами, не подобно ли это тому, как Богочеловек среди самой славы Фаворской беседовал некогда с Моисеем и Илией о Голгофе (Лк. 9; 31), бывшей тогда для Него еще впереди, а теперь - для нас - уже пройденной?..
   Таковы, братие, впечатления, изнесенные, без сомнения, не мною одним из первопрестольной столицы во все края России. Не имея возможности быть свидетелями происходившего там, вы, однако же, сами заранее могли судить о том уже по чрезвычайному потоку милостей, тотчас истекших на всю Россию от престола царева; и, без сомнения, с радостью заметили господствующую в сих милостях черту милосердия, эту боголюбезную добродетель, которая наиболее уподобляет царей земных Самодержцу Небесному. Еще ближе могли судить о том же по любвеобильному, можно сказать, четверо-евангельскому гласу признательности царской, простертому к четырем областям многострадальной страны нашей, и, в особенности, - по тем беспримерным словам, в которых с таким преизбытком отеческой милости ублажен и возвеличен град наш...
   После того, обнимая единым взором все прошедшее, что остается нам, братие и сограждане, как не пасть в благодарности пред Царем царствующих, и словами молитвы церковной возгласить: "Благодарим Тя, Владыко и Господи, яко, наказав нас кратким бывшия печали посещением, се изобильно исполнил еси радостию и веселием сердца наша, оправдав над нами царствовати возлюбленного раба своего, благочестивейшего государя императора Александра Николаевича"! Аминь.

    Оглавление   
V. СЛОВА И РЕЧИ ПРИ ИЗБРАНИИ НА ОБЩЕСТВЕННЫЕ ДОЛЖНОСТИ И ПРИ ОТКРЫТИИ ОБЩЕСТВЕННЫХ УЧРЕЖДЕНИЙ


    Оглавление    Речь Святейшему Правительствующему Синоду ректора Киевской Духовной Академии, архимандрита Иннокентия, при наречении его во епископа Чигиринского, сказанная 18 ноября 1836 г.

   Святейшие отцы, и богомудрые пастыреначальники и представители Святой и Православной Церкви!
   Когда нарекают имена младенцам, то нарекаемые ответствуют нарекающим их - или молчанием, или слезами. Может быть и для меня, который рад бы обрестися младенцем о Христе, может быть и для меня при настоящем наречении моем приличнее были бы не слова, а или благоговейное молчание, или слезы.
   Что мне сказать достойного слуха вашего? Благодарить ли за избрание? -Но святое дело сие выше благодарности человеческой, и если может быть в этом случае благодарность, то одна - делами благими, а не словами красноречивыми. Признаваться ли в немощи? В ней признавались и лучшие меня; а моя немощь без признания давно известна каждому из вас. Обещать ли усердие и верность новому званию? Но без твердой решимости быть верным ему не надлежало бы касаться и прага сего святилища. Ищу и не нахожу слова, достойного слуха вашего!
   А слезы? - Они готовы сами собою, при одной мысли о том, что я приемлю на себя с новым именем и званием. Я должен отделиться от сонма собратий моих по званию и стать на крылах орлих; что, если стоя на них, не буду уметь вознестись желанием над всем дольним и парить непрестанно чистой мыслью к Солнцу правды? Я должен приять в руки светильники, дабы осенять светом Христовым Церковь Христову; что если свет этот, осеняя многих, не отразится во мне самом и не озарит собою лепоты тех благих дел, за которые, видя их, все прославят Отца Небесного? Я должен буду возложением рук низводить благодать освящения на самых служителей алтаря и соделывать их чрез то самих способными к освящению многих; что если сия благодать будет преливаться через меня, как преливаются потоки вод через землю каменистую, не делая ее саму плодоносной? Этой-то мысли ужасались Киприаны и Афанасии; от нее-то плакали Василии и Григории; она-то заставляла убегать от избрания Златоустов.
   А я, недостойный, стою здесь теперь и ничтоже вопреки глаголю!! -Не глаголю, подобно им, но, Бог свидетель, чувствую не менее их свое недостоинство; не глаголю потому, что признание немощи моей уже не раз касалось слуха вашего. Паче же Ты Сам, Господи, зрел и зришь, что я имел в виду не златое седалище пастыреначальничества, а Крест и гроб Твой святый, -что мысли мои как доселе привитали, так и отселе будут привитать там, где Ты положил за всех нас душу Свою.
   Если вопреки желанию - быть поклонником Гроба Христова, я соделываюсь теперь сопастырем стада Христова, то меня побуждает вступить на новый путь сей не перемена прежних мыслей и намерений, не виды плоти и крови, а глас монарха, - тот державный глас, в котором от юности привык я слышать глас Самого Бога; побуждает милостивое определение о мне сонма пастырей Церкви, ваше определение, святейшие отцы, в котором обыкло проявляться для всей Церкви российской изволение Самого Духа Всесвятого, невидимо вас руководящего; побуждает неожиданное для меня дарование мне возможности вместе с новым званием моим быть, по мере слабых сил моих, еще сколько-нибудь полезным тому вертограду наук, от которого возникли все вертограды отечественные, и в котором возрастал я сам; побуждает, наконец, к принятию нового звания мысль, что путь всякого христианского пастыря, где бы ни пролегал он, если идет верно, то ведет прямо к Иерусалиму Небесному, и что самый жезл, который восприиму я, как в древние времена Церкви бывал, так и ныне может быть жезлом не только благочестивого пастыря, но и благочестивого странника. Одно должно бы удержать меня от принятия сего жезла сопастыреначальничества - немощь моя. Но я слышу слово пророка: дерзай, - говорит он Иерусалиму, - ибо утешит тя нарекий тебя (Вар. 4; 30). Уподобляя и себя не в достоинстве, а в немощи Иерусалиму, и будучи наречен ныне о имени того же Господа, осмеливаюсь укрыться со всеми недостатками своими под сень его утешительного слова пророческого и восприять дерзновение Иерусалимово. Некое мановение к этому я имею уже в том, что, вопреки ожиданию, должен был явиться лицу вашему для принятия благодати освящения от целого сонма верховных пастырей Церкви Российской. Твердо верую, что возложением толиких рук, которыми освящены едва не все святители Церкви Российской, дополнится моя духовная скудость, уврачуется моя духовная немощь.
   О силе этой-то веры иду сотворите волю монарха благочестивейшего, -не именем токмо, но и делами; иду сотворите волю вашу, споспешники Божий, паче же иду сотворити волю Твою, Боже! Ты нарицаешь не сущая яко сущая, и глагол Твой не возвратится тощъ. О, да не возвратится, молю Тя, он тощ и от меня, недостойного! С новым именем да восприиму новые силы. Да буду и пребуду, благодатью Твоею, верным провозвестником и нельстивым истолкователем святого слова Твоего, непостыдным совершителем и нелицеприятным раздаятелем святейших Таинств Твоих; да буду и пребуду неуклонным последователем веры и духа мужей апостольских, твердым и недоступным хранителем живоносных заповедей и преданий Святой Православной Восточной Церкви; да буду и пребуду пастырем не именем токмо, но и делом! Удостоив меня ныне стать со дерзновением пред лицом Церкви земной, сподоби, Господи, стать непостыдно и пред лицом Церкви Небесной, и приять некогда из собственных уст Твоих наречение одним из тех имен, которые никтоже весть, токмо приемляй (Откр. 2; 17). Более сего не желала и не желает душа моя, а я - раб Твой отныне и до века!

    Оглавление    Речь по случаю открытия в городе Харькове Детского приюта, сказанная 1 июля 1843 г.

   Редкое душевное наслаждение дано иметь нам ныне: в один и тот же день два торжества - торжество просвещения и торжество человеколюбия! О, если бы свет наук всегда оставался в таком тесном и приискреннем соединении с теплотой любви христианской! Не то было бы с людьми, не то было бы и с науками! Нашему особенно граду давно приличествовало явить пример такого благотворного союза просвещения с человеколюбием. Между тем, оставив далеко назади себя всех сверстников своих на поприще умственного образования, он, как бы из опасения не взять верха над ними и в других отношениях, доселе медлил вступить на поприще общественной благотворительности. И вот, как бы в вознаграждение прошедшей медленности, мы начинаем теперь поприще человеколюбия таким делом, которое в других местах служило уже как бы венцом разных учреждений человеколюбивых. Явный знак, что и у нас не замедлят появиться подобные учреждения, совершенно уже, как известно, созревшие и в уме благопопечительного начальства, и в сердце благочестивых жителей града сего.
   Между тем, в ожидании этого самый первый плод любви христианской посвящается детям: первенство во всех отношениях совершенно приличное! Ибо какой возраст, более детского, имеет нужду в благопризрении и руководстве отеческом? Равно от какого возраста благопризренного, благосохранен-ного и благонаправленного можно ожидать наиболее благих последствий в будущем, как не от детского? Что эти малые птенцы увидят и услышат здесь, что займут отсюда, то останется с ними на всю жизнь, с ними же пойдет по сотням домов и хижин, сообщится более или менее самым родителям их, старшим братьям и сестрам и над всеми окажет благотворное влияние. Сия-то, без сомнения, мысль одушевляла тех, которые с таким христианским усердием пеклись о приведении к бытию этого учреждения; сия же самая мысль подвигла на обильное приношение в пользу его руку воина-героя, который, веселив Отечество в незабвенную годину 1812 года, подвигами необыкновенного мужества являет теперь, что для христолюбивого сердца его столь же близки и сродны бескровные подвиги веры и любви христианской (Граф Орлов-Денисов своими значительными пожертвовавшими преимущественно и содействовал к устроению в Харькове Детского приюта). Сия же мысль да подкрепляет и вас, которые приняли на себя святую обязанность заменять собою для каждого из этих птенцов отца и мать. Зная вас, мы уверены, что обязанность эта будет выполнена вами и по-отечески, и по-матерински. Если бы, впрочем, когда-либо на сем новом поприще человеколюбия встретили вас и затруднения, то вспомните тогда любвеобильные слова Спасителя, вещающего: не возбраняйте детям приходить ко Мне (Мф. 19; 14), Ангелы их... выну видят лице Отца... Небесного (Мф. 18; 10). Вспомните и скажите самим себе: Ангелы Божий не оставляют детей, им вверенных; мы ли оставим? - скажите так самим себе, и утешитесь. Ибо что может быть в вашем положении отраднее той мысли, что ваше попечение о детях вместе с вами разделяют самые Ангелы Божии! И будьте уверены, что эти незримые сотрудники ваши не забудут вознаградить вас за все труды ваши в то время, когда вы явитесь туда, где без чистоты и незлобия детского невозможно войти в Царствие Божие.
   Вам, юные дети, собственные родители ваши скажут и внушат, как должно вести себя здесь. А между тем, как ни юны вы, сердце ваше, думаю, уже говорит вам теперь, что с вами произошло что-то необыкновенное и весьма благое, что вы делаетесь предметом нежного попечения для тех людей, которые чужды вам по всем отношениям, - кроме веры и любви о Христе. Ибо кто дал вам этих вторых отцов и матерей? - Един Отец Небесный.
   Ангелы ваши умолили Его о вас; Он подвиг сердца тех, в которых обрелась способность к тому, и вот, над вами простерся покров любви, под которым вы будете находить неоскудеваемую пищу не только телу, но и душе вашей. Возблагодарите же Господа за дарование вам таких вторых отцов и матерей, и прилежанием, кротостью и послушанием поспешите обрадовать и возвеселить тех, кто, кроме вашего совершенства и успехов, не ожидают и не ищут за свои труды и жертвы никакой другой награды на земле. А мы, радуясь от всей души о насаждении этого малого по виду, но великого по плодам вертограда любви христианской, и здесь не усомнимся молитвенно возгласить то же, что, по уставу Святой Церкви, привыкли возглашать во храмах наших: "Призри с Небесе, Боже, и виждь, и посети виноград сей, и утверди и, егоже насади десница Твоя!" Аминь.

    Оглавление    Слово по случаю присяги дворянства Харьковского пред избранием из него лиц на должности по Харьковской губернии, сказанное 25 сентября 1843 г.

   Собравшись во храм сей для произнесения пред Богом клятвенного обета в том, что предлежащее дело избрания будет совершено вами со всем вниманием и беспристрастием, как того требует важность его для всей страны нашей, вы, по всей вероятности, предполагаете и от нас услышать теперь что-либо о том же самом предмете. И думаете, может быть, что мы будем убеждать вас быть верными своему долгу и беспристрастными в суждении о достоинстве лиц, вами избираемых. Простите великодушно, если мы не поступим сообразно чаянию вашему, и скажем, что причиной этого - вы сами. В самом деле, зная вас, почитаем подобные убеждения вовсе не нужными, тем паче, что при этом случае, в ограждение от всех слабостей и искушений, будут стоять на страже Крест и Евангелие Спасителя. Возможно ли, чтобы из мужей столь почтенных отважился кто-либо играть неразумно своей клятвой и призывать всуе имя Того, в деснице Которого небо и земля, время и вечность, жизнь и дыхание наше? И в каком деле? - Где собственная честь и польза каждого требуют беспристрастия и добросовестности. А если бы, паче чаяния, нашелся такой недостойный человек в сословии столь почтенном, то мы скорее расположены молиться о нем, яко о погибающем, нежели думать, что наше слабое слово может произвести над ним чудо обращения. У нас нет такого слова; есть только слезы для оплакивания подобной потери совести.
   Чем же мы займем внимание ваше в минуты столь священные? Пользуясь редким случаем всеобщего собрания вашего (ибо где можно увидеть вас в такой совокупности?), мы намерены пастырски побеседовать с вами о некоторых весьма нужных предметах, и высказать пред вами несколько мыслей и чувств, которые давно лежали у нас на душе. Надеемся потому и от вас быть выслушанными не с одним хладным вниманием рассудка, а и с чувством сердца, убежденного в том, что с ним говорят от сердца же, по искреннему желанию добра и пользы общей. И, во-первых, примите здесь, у престола Божия, благодарность за то усердие ко храмам Божиим, свидетелями которого были мы среди пастырских странствий наших по градам и весям во многих местах. Дух наш радовался, видя, как многие из вас умеют употреблять блага земные во славу верховного Раздаятеля всех благ. Да ведают таковые, что они своим попечением о доме Божием упрочивают надолго благосостояние собственных домов своих. Ибо Тот, Которому покланяемся мы, яко Господь всяческих хотя не имеет нужды в наших дарах и приношениях, но тем не менее со благоволением взирает на любящих святыню дома Его, и за ревность о благолепии его обещает милость и благословение не только самим попечителям, но и всему потомству их. Пример того - святой Давид, о котором за его любовь к дому Божию сказано пророком, что сынове его сядут до века на Престоле Его.
   После того нельзя не пожелать, чтобы благой пример некоторых нашел себе подражание у всех, и всего скорее у тех, кому, судя по их состоянию, остается только принять решимость, дабы выйти из злополучного разряда людей, нерадящих о святыне дома Божия. И в этом отношении, признаюсь, я не могу понять, как, имея средства создать или обновить дом Божий, можно оставаться праздным зрителем его развалин или безобразия!.. Где же в таком случае благородство духа и крови? Где образование и вкус? Где даже радение о своей чести? Ибо по чему первее судит о владельце селения всякий - и приходящий, и исходящий? Не по храму ли Божию? Не найдет никто странным, если у владельца селения нет чертогов пышных; но всякий подивится и осудит, увидев храм Божий, оставленный в небрежении. - И не у этого ли храма лежит целый ряд предков, трудами которых стяжано все благосостояние владельца? Не под сенью сего ли храма будет почивать и прах того, кто теперь так безрассудно оставляет его без внимания?
   Вместе с храмами да соделаются предметом попечения вашего и их священнослужители! - Вы не можете не чувствовать, какую великую жертву приносят они своему званию, отрекаясь от всех видов честолюбия мирского и заключаясь на всю жизнь в тесном кругу обитателей своего селения. Не можете не знать, с какими трудностями и усилиями сопряжено добросовестное исполнение обязанностей духовного сана и везде, тем паче по селениям, и как мало за все это вознаграждения в нашем мире для священнослужителя, каким стеснениям подлежит самый домашний быт его. Кому же облегчить это столь же священное, как и тяжелое иго обязанностей пастырских, кому усладить эту горечь звания, как не владельцу селения? И много ли требуется для того? Может быть двадцатая, или тридцатая, даже пятидесятая часть против того, что иждивается нередко на предметы, вовсе не нужные.
   Здесь опять мы должны обратиться с благодарностью от лица Святой Церкви к тем из вас, которые поняли важность этого предмета, и делают со своей стороны для священнослужителей все, для них возможное. Они же первые видят и плод этого образа действий, видят в усердии священнослужителей к исполнению дел своего звания, видят в благочинии служения церковного и совершения Таинств христианских, видят в благонравии и степенности поселян, назидаемых словом и примером своих пастырей. Но что препятствует и всем прочим владельцам вступить в столь естественное и благотворное отношение со священнослужителями их церкви? - Некоторые недостатки некоторых священнослужителей? Мы первые готовы пролить слезы о их падениях; но, братие мои, не должно ли вспомнить при этом о печальном положении священнослужителя - быть непрестанно окруженным, с одной стороны, крайними нуждами, с другой, - непрестанными соблазнами и искушениями? Кто знает сие положение (а вам ли не знать его?), тот вместо ропота и осуждения скорее будет удивляться, как не много еще такого, за что можно винить служителей Церкви! Как сила духа и веры может торжествовать в них над непрестанными нуждами, лишениями и соблазнами! И сколько прекратится недостатков, сколько уцелеет талантов, если вы примете сердечное участие в положении служителей алтаря! Обеспеченные в своем внешнем состоянии, облегченные в исправлении своих обязанностей, введенные в ваш круг, нашедшие между вами лучший образ времяпрепровождения и отраду душевную - они скоро обрадуют вас такими совершенствами, которых вы, может быть, и не подозревали в них. С уверенностью говорим таким образом, потому что опыт некоторых из вас же давно готов подтвердить все это. Дабы не показалось кому-либо, что мы занимаемся в настоящие минуты только непосредственно своими и своим, поспешим прейти к собственному положению вашему, которое - Бог свидетель! - не чуждо нам ни в каком отношении.
   Утешительно видеть, что воспитание детей составляет для вас одну из важных и любимых обязанностей. Но для успеха в деле, как известно, мало того, чтобы заниматься им усердно; надобно еще уметь заниматься, как должно. Если в каком случае ложный путь не может привести к желанной цели, то в деле воспитания. Спрашивается: можно ли назвать истинным путем при воспитании, когда дитя, вопреки природе, без всякой особенной нужды отторгается, во-первых, от сосцов матерних и воздоенное чуждым млеком предается потом всецело во власть воспитателей иноземных? Когда раздружаясь таким образом от колыбели не только с языком и нравами отечественными, но и с самым семейством, приучается к такому образу мыслей, чувств и жизни, который, может быть, и не худ, - только не для нас, - а на берегах Сены или Темзы?.. Но такое несчастное воспитание, к сожалению, до того сделалось господствующим, что воспитанный иначе почелся бы от многих за человека невоспитанного. Посмотрите на воспитываемого таким образом: ему не более десяти или двенадцати лет, и он знаком уже с языком галла и тевтона; в уме его много понятий и познаний, которые видимо превышают его лета и даже здоровье; но, вместе с тем, он не умеет еще положить на себя крестного знамения и произнести необходимых для христианина молитв; не видел доселе большей части священнодействий церковных; не знает, как назвать по-русски многие предметы, самые родные и необходимые; всем видом своим похож на иностранца; едва не с презрением смотрит на все, его окружающее, и мечтает уже о том, чтобы, улучив возможность, стремглав нестись за пределы Отечества. Скажите сами, чего можно ожидать от такого воспитания не только для Церкви и Отечества, но и для отца и матери? Думаете ли, что дитя из чуждых сосцов иссосет приверженность к своим родителям? из иноземных уст выучится любить Россию и свой край? что посредством лепетания на непонятном для окружающих его языке обоснуется душевный союз между будущим владетелем и владеемыми? Знаем, почтенные слушатели, что можно сказать против подобных советов и замечаний; но мы предлагаем их не для состязания и не в виде правил безысключительных, а, главным образом, для того, чтобы остановить на этом важном предмете внимание ваше. Собственный здравый смысл каждого из вас должен определить, что в сем отношении нужно изменить, или оставить как есть, что должно прибавить, или убавить. В побуждение к тому не можем, однако же, не указать вам на горький плод превратного воспитания, который со слезами должны вкушать теперь некоторые из отцов и матерей, вам небезызвестных.
   От меньшего семейства вашего прейдем размышлением к большему семейству - вашему же. Так называем мы, и надеемся, никто из вас не станет против этого названия, - круг людей, вам подвластных. Не сему ли большему семейству вашему меньшая семья ваша обязана всеми выгодами своего состояния? После того не должно ли по всей справедливости ожидать, что взаимное отношение между этими двумя семействами будет состоять не из подчинения только одного власти другого, а и из взаимной любви, услуг и уважения? Тем паче, не должно ли предполагать, что неравенство между владетелем и владеемыми не прострется до той резкой и неестественной противоположности, смотря на которую можно подумать, что род человеческий произошел не от одного прародителя и не одинаковое имеет предназначение, когда одна часть его, и притом самая большая, осуждена по видимому лишаться всего, все терпеть, всему и всегда служить, а другая - несравненно меньшая, уполномочена как будто свыше пользоваться трудами других, все иметь, всем располагать и делать с подобными себе, что захочет?
   Но скажите сами: много ли сделано доселе, дабы эта злополучная противоположность не бросалась в глаза всем и каждому? Сто раз, вероятно, было думано и соображено у многих, как усовершить свое хозяйство, возделать поле, очистить луг, ввести у себя новую отрасль промышленности, усилить или переиначить прежнюю; но подумано ли у этих же людей хотя раз основательно о том, как соразмерить собственное состояние с состоянием владеемых? как последним преподать необходимые понятия, которых требует в них человечество? как оградить их нравственность? предохранить и восстановить здоровье? как успокоить старость, призреть сиротство, доставить утешение на одре болезни, как предать самые останки умерших общей матери - земле? Где же после того будут плоды того образования, к которому мы все так стремимся? Ужели они выразятся в том, что мы будем воспитывать и облагораживать огромные стада бессловесных животных, а сотни тысяч разумных собратий наших, их воспитывающих, будем оставлять в состоянии бессловесных? То ли величие духа, когда чертоги наши заспорят высотой с окрестными горами и наполнятся всякого рода драгоценными безделками, а хижины подвластных нам будут походить на убежища зверей и не иметь у себя света Божия? Тот ли вкус, когда мы, не переводя дыхания, станем следить на зрелище (в театре -ред.) за отчаянными извитиями голоса, рук и ног лицедеев, и останемся без очей и ушей при виде горького жребия подручных нам, при стонах старца, которого силы истощены на полях наших, при вопле сирых, которых отцы провели всю жизнь в служении нам?
   Не суетное желание витийствовать приводит нас, почтенные слушатели, к этим противоположностям и сближениям, а чистая любовь к человечеству и искреннее усердие к собственному благу вашему... Ибо в ком же человечеству иметь голос за себя, как не в служителях того Бога, Который самое высшее доказательство Своего величия явил в том, что положил за всех нас на Крест душу Свою? Ужели и вам слышать уроки и напоминания касательно обязанностей ваших к подручным вам только на зрелищах из уст лицедеев, и никогда не услышать этого у престола Божия, из уст служителей Церкви? Вы клянетесь ныне соблюдать правду, а мы клялись соблюдать и возвещать ее! Да будет же день сей началом не избрания только некоторых из вас на некоторые должности, но возобновлением для всех и каждого священной обязанности - служить человечеству в лице подвластных вам! Этого ожидает от вас страна наша, Отечество, монарх и Святая Церковь! Аминь.

    Оглавление    Речь при открытии в городе Харькове благотворительного Общества для бедных, сказанная 2 марта 1844 г.

   Итак, прошедший год был плодоносен у нас не на полях только и нивах, а и в душах и сердцах человеческих! - Какие из плодов духовных лучше плода милосердия и любви христианской? И вот, сей драгоценный плод в продолжение года собирается нами уже в другой раз! (В том же году в Харькове был открыт Тюремный комитет)
   Благодарение Господу! Отныне град наш будет отличаться не одними науками и торговлей, как былЪ прежде, а и благотворительностью общественной. Хвала и честь тем, которые возревновали украсить его этим святым отличием! Благодарность и вам, почтеннейшие сочлены нового общества, которые с таким усердием поспешили явиться на новом поприще благотворения при первой вести о его открытии! Мы уверены, что в вашем любвеобильном сердце достанет мужества христианского на препобеждение всех трудностей, которые могут встретиться вам на этом поприще. А между тем, позвольте мне предложить вам несколько мыслей, могущих служить к подкреплению вашей деятельности.
   Как обыкновенно смотрят на занятия благотворением? Как на подвиг для благотворителей и как на милость для благотворимых. Конечно, это подвиг и милость; но для кого милость? для одних ли благотворимых? Нет, - и для благотворителей, и еще более для благотворителей, нежели для благотворимых!
   На этой-то важной истине хотели бы мы остановить ваше внимание, почтеннейшие члены нового общества, ибо очевидна великая разность, если труждающийся в благотворении будет почитать его за милость только для благо-творимого, или когда будет уверен, что это милость и для него самого. В последнем случае самая любовь к себе должна побудить его к деятельности неослабной.
   Но точно ли благотворение есть благодеяние благотворящих самим себе?
   Это столь же верно, как несомненно то, что благотворение есть средство к изглаждению своих грехов пред Богом, есть источник самых чистых наслаждений душевных; есть надежнейшее приготовление себя к небесной жизни за гробом. Раскроем эти мысли подробнее.
   Кто может сказать о себе, что он чист и прав пред законом правды небесной? Аще речем, яко греха не имамы, себе прельщаем, и истины несть в нас (1 Ин. 1; 8). Те, которые ущедрены дарами счастья, еще более других подлежат разным соблазнам, среди которых теряется чистота духа и совести.
   Не благодеяние ли в таком случае иметь всегда в готовности средство к искуплению своих вольных и невольных грехопадений? Но благотворение именно есть такое искупительное средство. Мы не осмелились бы утверждать этого без ясного свидетельства о том слова Божия. И свидетельства эти рассыпаны по всем книгам Священного Писания. Возьмем один разительный пример. Навухудоносор, царь вавилонский, видит сон, в котором под образом древа, осужденного на посечение, указана ему его собственная участь. Казалось, вся надежда потеряна; но является пророк и говорит, что есть еще средство отвратить казнь. Какое средство? - Благотворение и милостыня! Се, совет мой, - вещает пророк. - Грехи твоя милостынями искупи и неправды твоя щедротами убогих (Дан. 4; 24). Приметьте самое выражение пророка: искупи.
   В делах земных нередко говорят с сожалением: "если бы то или другое можно было купить деньгами!" Вот, можно купить деньгами не какую-либо тленную вещь, а милость Божию и собственное спасение! Поспешайте же искупать грехи свои вы, которые ущедрены дарами счастья, поспешайте, доколе не посечено древо, доколе вы не восхищены туда, откуда нет исхода, где уже нет искупления, [и] должно будет воздать до последнего кодранта (ср.: Мф. 5; 26).
   "Но таким образом, - подумает кто-либо, - может войти в рай самый нераскаянный грешник, обладающий богатством". Не беспокойся, возлюбленный! Если он войдет в рай, то войдет раскаянный. Откуда возьмется раскаяние? - От дел человеколюбия. Коль скоро грехолюбивый богач сделается человеколюбив воистину (а мы и не признаем того за человеколюбие, что [если] он с холодностью, мимоходом, бросит бедным горсть серебра или меди), то престанет быть жестоким и к самому себе, не станет более губить своей души грехами. Живая любовь к ближнему непременно приведет за собою истинную любовь и к Богу; а в чьей душе вселятся сии два ангела света, там не место уже греху и страстям.
   Судите после того, можно ли благотворение ближним нашим не назвать великой милостью для самых благотворителей, коль скоро оно есть надежнейшее средство к искуплению наших грехов пред Богом?
   Но добродетель эта, как мы сказали, есть вместе источник самых чистых и высоких удовольствий душевных и средство к нашему нравственному усовершенствованию.
   В самом деле, ужели нам почитать за удовольствие только то чувство, которое происходит от роскошной трапезы, от великолепных чертогов, от пышного убранства, от богатой прислуги, от рассеяния и забав мирских? Ужели в душе нашей нет способности вкушать сладость невещественную, доставляемую благой совестью и благими делами? Но в благотворении ближним сокрывается неиссякаемый источник наслаждений душевных. Как отрадно для сердца, когда малолетние и беспомощные сироты находят в вас отца и матерь! Когда болящие воздвигнуты вами с одра болезни или успокоены на ложе смертном! Когда преклоняющаяся к земле старость подъемлет за вас дрожащие руки к небу! Когда неопытная юность вами отведена от бездны разврата и поставлена на путь правый! В этом именно великая награда для тех, которые не только жертвуют от избытков своих на помощь ближним, но и сами лично приемлют труд оказывать им эту помощь. Может быть, сердце, привыкшее к шумным радостям мирским, не вдруг раскроется для ощущений этих невещественных утех, - но раскроется! Лучи благотворения, в повторенном действии их, не слабее лучей солнечных; скорее или медленнее, но растопят лед душевный, обнажат почву сердца, проникнут в глубину души, изведут семена добра, в ней сокрывавшиеся, заставят возникнуть цветы благих мыслей и чувств, обратят их в плод и соделают способными к питанию внутреннего человека. Опыт доказывает, что люди самые рассеянные, начав заниматься делами человеколюбия, даже случайно и не по влечению сердца, с продолжением времени, обращались от рассеяния к занятию самими собою, делались способными ко всему доброму, получали возвышенное направление мыслей и чувств, сдружались с неизвестным им дотоле духом веры и благочестия, оставляли худые навыки, переменяли свое поведение, становились истинными христианами.
   Сказать ли еще одну мысль? Самое наслаждение благами земными получит новую цену от упражнения в благотворительности. Получив их большей частью при самом рождении, не испытав никогда бедности и лишений, не находя никогда препятствий к удовлетворению не только истинных нужд своих, но и суетных прихотей, обыкновенно думают, что такое счастливое и независимое положение есть как бы естественное человеку, не видят причины радоваться своему состоянию и благодарить Промысл Божий. Совсем другое чувство возникает в сердце, когда знакомятся ближе со всеми видами бедности человеческой. Тут открывается, до чего может простираться и до чего доводит человека недостаток в самом необходимом; тут познается, от каких они состоянием своим избавлены горестей и искушений; тут потому научаются быть благодарными к Провидению, судившему поставить их в этом, а не другом состоянии. После того не вправе ли мы опять сказать, что благотворение есть благодеяние для самих благотворителей - как источник чистых наслаждений душевных, как средство к собственному самоусовершенствованию?
   Наконец, в благотворении заключается самый благонадежный способ приготовления себя к будущей жизни на небе. Да, братие мои, как бы ни было кому-либо из нас хорошо на земле, но мы все здесь - гости, которым завтра-послезавтра надобно возвращаться домой. С чем мы пойдем и что понесем туда? С нашими познаниями о вещах земных? - Они там не нужны. С нашими титулами и стяжаниями? - Для них там нет места. Все, что мы делали для времени (земной жизни - ред.), должно будет остаться у порога вечности, а с нами пойдет одно то, что превыше времени и тления. Что это такое? Вера и добродетель, и первая из добродетелей - любовь христианская. Ее-то потому самому должно более всего укоренять в душе и сердце, дабы, явившись в Небесное Отечество, не оказаться там чужестранцами в языке и нравах наших.
   Но какой лучший для того способ, как не упражнение в делах любви и милосердия? Воззрим на Ангелов - что они суть все, как не служебные духи, в служение посылаеми за хотящих наследовати спасение (Евр. 1; 14)? Весь собор Ангелов, можно сказать, есть "общество благотворителей" для бедного рода человеческого! Посему, вступив на поприще благотворения, вы вступаете на путь ангельский! Идя по нему неослабно, вы еще на земле придете в таинственное содружество с Ангелами, которые не преминут оказывать вам самим помощь и услуги, подобные тем, которые вы будете оказывать бедным братиям своим; тем паче в час смерти не забудут вознаградить вас за ваши труды и попечения о них.
   И Ангелам ли только уподобляется душа человеколюбивая? Она сближается с Самим Спасителем своим, Который есть первый и последний Человеколюбец, Вождь и Глава всех труждающихся во благотворении ближним. Если у кого, то у Него [ли] не окажется недостатка в средствах к вознаграждению нас за всякое дело человеколюбия?! Он, если то заслужим, может благословить нас всем, чего желаем, и на земле: и успехом на поприще служения общественного, и крепостью сил телесных, и благими чадами и верными слугами, и уважением людей добродетельных, и усмирением людей враждебных, и удалением от нас искушений, и дарованием сил на перенесение их, если они для нас нужны и полезны. Тем паче, как отрадно будет, явившись пред Него там, в вечности, иметь возможность сказать: "Господи, не имея других добродетелей, я тщился, по крайней мере, подражать любви Твоей, служил по возможности бедным братиям моим, - да явится убо и надо мною, недостойным, безприкладное милосердие Твое!" Аминь.

    Оглавление    Слово по случаю присяги дворянства Харьковского перед избранием из него лиц на различные должности в Харьковской губернии, сказанное 25 сентября 1846 г.

   Радуемся духом, братие мои, видя вас после трехлетней разлуки снова собранными во храме сем; радуемся и благодарим Господа, находя вас целыми и невредимыми, с прежними силами и новым, без сомнения, усердием ко благу общему. Настоящее собрание ваше тем приятнее и для вас и нас, что в продолжение минувшего трехлетия целая страна наша не представляла собою никаких особенных причин к печали общей: грады и веси наши ограждены были миром и тишиною; поля и нивы наши благословлялись постоянно обилием плодов земных; труды рук и промышленности нашей находили справедливых ценителей даже между отдаленными иноземцами; самые перемены воздушные почти не разноречили с желаниями и потребностями нашими, - кратко сказать, земля и небо были к нам так милостивы и благосклонны, как нельзя было и ожидать, судя по нечистоте рук и сердец наших.
   В дополнение ко всему этому, око власти предержащей видимо обратилось на край наш особенным образом. Нужды и потребности наши не только усмотрены во всей их обширности, но, принятые к сердцу, соделались особенным предметом попечений и дум державных. Уже предначата система действий, которая, в полном развитии ее, освободив нас от огромной тяжести, нас подавлявшей, должна облегчить собою для края нашего все прочие тяжести общественные. Вскоре и град здешний, яко средоточие целой страны, явит на себе следы новых попечений о нем власти предержащей.
   После этого теперь чреда, явно, за нами самими. В соответствие обстоятельствам, для нас видимо благоприятствующих, не подобает ли и нам явить новое усердие и новую готовность ко всему благому и общеполезному? И мы уверены, что почтеннейшее дворянство харьковское, уразумев важность настоящего времени, не замедлит доказать, что где идет дело о благе общем, там оно умеет забывать все свои частные виды и выгоды.
   Предстоящее вам избрание на должности достойных лиц из среды вас будет первым опытом сего и вместе свидетельством, возросли ли мы до той высоты душевной, с которой можно не только видеть лучшее, но избирать его, не только избирать, но и удерживать в силе. С этой стороны дело сие, само по себе нисколько не новое, получает новое и особенное значение, и вы, при всей свободе мнений ваших, будете подлежать за него сугубому отчету. Пред кем? -Во-первых, пред своей совестью, которая тем строже должна судить вас, чем менее вы зависимы в этом случае отвне, и чем более имеете побуждений быть внимательными к своему делу; во-вторых, пред Церковью, которая, напутствуя вас молитвами, ограждая клятвой, имеет все право надеяться (ждать - ред.) от этих средств плода и действия; наконец, пред мнением общественным, которое, признавая вас первыми представителями страны нашей, по тому самому от вас первых ожидает того, что требуется для блага сей страны.
   И что же более требуется для этого блага, как не избрание лиц достойных на должности общественные? Чего не будет в руках таких лиц? И оправдание невинных, и наказание виновных; и честь и достояние каждого гражданина; и мир и безопасность общественная и частная; и участь вдов и сирот, и самые последние заветы тех, которые от судов человеческих прешли на Суд Божий. Можно ли после того легкомысленно смотреть на выбор таковых людей? Можно ли не употребить всех усилий ума и воли на то, чтобы избранием достойных на несколько лет упрочить суд правый по всей стране родной?
   Еще бы извинителен был в этом случае просмотр (недосмотр - ред.) какой-либо, если бы дело сие сопряжено было с трудностями. Но какая трудность? Людей достойных между вами так немало, что стоит токмо не смежать очей, чтоб видеть их. Самый образ избрания так облегчен, что благо края, можно сказать, зависит от одного мановения руки вашей. И дела столь легкого и вместе столь важного по своим последствиям для вас же не сделать надлежащим образом? Это было бы верх неразумия и безчувствия. Посему-то мы не хотим даже убеждать вас к этому; ибо всякое убеждение в таком случае отзывалось бы сомнением о собственном вашем достоинстве, а мы далеки от сего.
   Скажем одно: время, почтенные избиратели, показать не словом, а делом, что мы не только, подобно малым детям, готовы забрать в свои руки все права и отличия, но и способны, подобно мужам, употреблять во благо те, которые имеем; время явить, что мы возвышены над собратиями нашими не одной породой или случаем, а и высотой мыслей, чувств и действий; время престать играть необдуманно благосостоянием не только чуждым, но и собственным.
   Сделав свое дело как должно, вы во всяком случае можете покойно оставаться каждый под смоковницей своей, в полной уверенности, что ваши представители не воздремлют, ниже уснут, храня покой общий. В противном случае, при каждом слухе о неправедном действии избранного цами в вашем сердце будет отдаваться горький упрек: "он избран - и мною!" Аминь.

    Оглавление    Речь пред избранием из дворянства судей для Санкт-Петербургской губернии

   Жатва убо многа, делателей же мало (Мф. 9; 37)
   Вы не удивитесь, почтенные слушатели, что служитель слова почитает за долг в настоящие минуты привести вам на память эту печальную истину и полагать ее в начало своего собеседования с вами. Собравшись в храм сей, дабы пред алтарем Всемогущего испросить благословение и помощь на дело, от которого зависит благоденствие целой страны, вы поступили бы вопреки цели настоящего собрания, если бы возомнили услышать здесь одно приятное и, вместо назидания ума, исправления сердца, потребовали только занятий для воображения и пищи для чувств. Не в эти торжественные минуты и не с этого священного места слышаться словам ласкаяния и мирского витийства; здесь должна вещать любовь к человечеству; теперь должен быть слышан голос одной истины!
   Что же говорит любовь к человечеству? Что жатва убо многа. - В самом деле, в мире человеческом, среди обществ гражданских, на поле жизни общественной, между нами и собратиями нашими весьма много предметов для деятельности и усердия друзей человечества; много доброго и полезного, которое еще не совершено и даже не начато; злого и вредного, которое еще не искоренено и даже не обуздано; много талантов и сил, которым не дано еще надлежащего направления, и может быть, места; худых навыков и страстей, которые не находят себе никакой преграды и даже меры; много предрассудков и заблуждений, почитающихся непоколебимыми и священными; похвальных учреждений, не исполняемых в должной силе; священных прав, не признаваемых или попираемых невежеством и своеволием. Самые законы своей многочисленностью и разнообразием не представляют ли богатой жатвы для благоразумия и опытности законоведов? Самое правосудие не есть ли нива, требующая для возделывания своего рук чистых и трудолюбивых? Жатва убо многа, - так говорит любовь к человечеству.
   Что вещает истина? - Что делателей мало. В самом деле, как немного тех неизменных друзей человечества, которые, быв призваны на общественное служение ближним, подвизались бы для блага других так, как бы оно было их собственное! Как невелико число тех благих делателей, которые из любви к правде готовы были бы жертвовать всеми личными выгодами, не знали бы побуждений выше святого чувства долга, наказаний страшнее бесчестия, наносимого пороком. Невзирая на гордость века, хвалящегося просвещением и человеколюбивыми правилами, явление истинных доблестей душевных, черты действительного великодушия и бескорыстия, к сожалению, еще столь редки, что им радуются, как некоей драгоценной находке: радость правильная, но небезпечальная, дающая разуметь, как мало людей, поступающих так, как бы всем и всегда поступать надлежало.
   Жатва убо многа, — многа, делателей же мало, — мало!
   Вы не будете спрашивать, почтенные слушатели, почему теперь именно повторяется в слух ваш сия печальная истина, и для чего обнажаются перед вами некоторые недостатки жизни общественной, которые сокрывать от нареканий во многих случаях есть священный долг любви к Отечеству. Ваше сердце, без сомнения, уже сказало вам, что все это делается потому и для того, что теперь в ваших руках возможность если не совершенно переменить печаль сию на радость, то растворить ее радостью. - Целая страна ожидает от вас делателей; от одного слова, одного знака согласия или несогласия вашего может зависеть, чтобы они были благие и достойные: какой благоприятный случай доказать на опыте благородство души вашей, ваше усердие к Отечеству! Какая драгоценная возможность без всякого труда, без малейшего пожертвования оказать важную услугу человечеству!
   И каждый из вас, почтенные слушатели, без сомнения, намерен поступить в этом случае так, как повелевает рассудок и совесть. Отличнейшие из сынов Отечества не принесут в жертву своим выгодам благоденствия соотечественников; мужи совета и силы явят самым делом, что они превыше обыкновенных слабостей и недостатков; главные исполнители воли монаршей оправдают великое доверие, им сделанное, не употреблять во зло прав, им данных; верные чада Церкви Христовой докажут чистотой поступков своих, что в открытом для всех училище Иисуса Христа лучше научаются любить правду и человечество, нежели в малодоступных лабиринтах земной мудрости.
   Но почтенные слушатели, не забудем притом, что самые благие намерения, самые чистые и усердные желания, по слабости природы нашей, часто остаются без исполнения (ах, как бы род человеческий был счастлив, если бы исполнилось на деле все, что когда-либо замышляемо было к его совершенству!). То же самое может последовать и с настоящим вашим желанием избрать достойных слуг Отечеству: оно может не принести всех плодов, если не будет приложено надлежащего попечения о том, чтобы непременно исполнить преднамереваемое.
   Чувствую, что вы готовы предупредить меня вопросом: "В чем должно состоять это попечение? От чего ближайшим образом зависит исполнение наших благонамерений в настоящем деле?" Совершенно уверен, что вы желаете знать это именно для того, чтобы исполнить в точности познанное. Но это такие вопросы, на которые всего лучше может и должна отвечать вам собственная ваша опытность и усердие к пользам Отечества. Служитель слова может при этом случае для руководства указать только на главные средства, ведущие к вашей цели, и не более как указать; подробное разумение этих средств, способ их употребления опять, по необходимости, предоставляется вашему благоразумию. И, во-первых, почтенные слушатели, если когда, то в настоящие дни прилично и нужно вам воскресить в памяти своей все, что мудрыми самодержцами нашими, и особенно великой законодательницей, сказано мудрого о должностях гражданских; должно представить в уме своем со всей ясностью их происхождение, цель, свойство и дух, влияние на благо граждан, самые злоупотребления, которым они подлежать могут; и таким образом повторить, как сказать, весь великий и священный урок законоположения и чиноначалия гражданского, памятуя, что в нем заключается источник благоденствия целого Отечества, родов настоящих и будущих. Нет нужды, что предмет этот давно известен каждому из вас: о законах человеческих, когда они начертаны мудростью и человеколюбием, можно сказать то же, что сказано царем Израильским о Законе Божием: широка заповедь... зело (Пс. 118; 96),-широка по самой букве, еще пространнее по духу!
   Посему (надо - ред.) обращаться к ним как можно чаще, размышлять о них и углубляться в дух их, дабы самому исполниться их духом, - [то] полезно для самых опытных законоведов. Ум истинного патриота всегда найдет в них новую, приятную пищу для своего размышления; сердце истинного сына Отечества при занятии ими никогда не оскудеет новыми чувствами благодарности к мудрым законодателям, уважения к законам и учреждениям отечественным -любви к своим согражданам. Напротив, невнимание к этому предмету неминуемо и скоро порождает предрассудки, весьма много препятствующие успешному избранию в должности. Так, мысль о неважности низших должностей, и что они ниже достоинства многих лиц, - эта ложная и вредная мысль откуда родилась, как не от невнимания к духу законодательства отечественного? - Чем питается и поддерживается, как не явным незнанием этого важного дела? Ибо, не говоря уже о том, что между всеми должностями существует крепкий и тесный союз, вследствие которого самые высшие должности не могут быть хорошо исполняемы, когда худо исполняются низшие, - где начинается великая цепь судопроизводства? Именно там, где начинается лествица должностей - внизу! Значит, первые звена оной цепи, всегда более или менее тяжкие для подсудимых, связываются и возлагаются на сограждан людьми, стоящими на самых низших степенях чиноначалия гражданского. Как притом связываются? - Известно, что от начала судопроизводства, по самому существу своему, во многом зависит от личного усмотрения, благоразумия и благонамеренности судии. Значит, неважными почитаются именно те должности, которые, если позволено употребить еще сравнение, составляют первые пружины в великой машине судопроизводства, от движения которых (не столько притом механического, сколько произвольного) начинается движение целой машины, от правильного - правильное, от худого - худое!.. Как после того назвать такое мнение, как не предрассудком? И можно ли предрассудку быть неосновательнее и опаснее?
   Вместе с этим предрассудком падает и та ложная мысль, что некоторые должности ниже достоинства лиц. Не любовь к человечеству, не усердие к Отечеству родители этой мысли, а гордость житейская. Конечно, безрассудно было бы унижать каким бы то ни было образом истинные заслуги и достоинства; долг признательности повелевает не обязывать к новым усилиям, не требовать новых опытов самоотвержения, не налагать новых тяжестей на тех, которые без требования, сами по себе, уже сделали более многих, и чрез то возвысились над многими. Но если бы по каким-либо важным причинам пал жребий скромного служения и на высшее лицо, то по самой высокости своей оно приимет его, ничтоже сумняся. Не низко быть выше должности; низко по своим действиям быть ниже ее; гораздо важнее должность украшать своим лицом, нежели самому украшаться должностью. Что сделало бессмертным Петра Великого? Не то ли наипаче, что он любил так часто оставлять свое величие, дабы сокрывать его в прохождении самых низших степеней общественного служения? И для вельмож российских не новое и необыкновенное дело низходить, по примеру своих монархов, с высоты состояния своего на скромное служение человечеству. Но, препирая предрассудки, я едва не забыл, что говорю пред собранием, в котором по всей вероятности нет и тени этих заблуждений ума слабого и детского; что нахожусь во храме, который в ужасную годину искушений для Отечества был свидетелем, с какой готовностью для блага Отечества забывалась разность званий, заслуг и отличий; что беседую с мужами, из которых многие, без сомнения, самым опытом доказали, что они твердо помнят слова Своего Спасителя: иже хощет быти первый, да будет всем слуга.
   Не продолжим, почтенные слушатели, нашего размышления о важности должностей гражданских; обратимся к тому, что должно быть предметом вашего внимания в лицах, имеющих удостоиться избрания.
   Блюститель законов правосудия, страж тишины и порядка, споспешник благоденствия общественного представляется мне лицом столь важным, что я недоумеваю, как в кратких словах изобразить пред вами все качества, нужные ему для успеха в своем служении. Мне кажется, что нет ни одного душевного совершенства, которое надлежало бы в нем почесть излишним, ни одного недостатка, который бы мог быть в нем, не обезображивая его. Обращаю ли внимание на ум судьи? - Не могу иначе представить его, как украшенным полезными знаниями, особенно знанием прав Божеских и человеческих, обычаев, совершенств и недостатков своей страны; одаренным той прозорливостью, пред которой не смеет явиться лукавство, той рассудительностью, которая никогда не смешивает слабости с преступлением, недальновидности со злым намерением, без труда узнает, что принадлежит к существу дела и что в нем случайно; той неутомимостью, для которой нет другого предела деятельности, кроме совершенного открытия истины. Взираю ли на сердце судьи? - Тотчас нахожу, что в нем - самое лучшее жилище для всего доброго и возвышенного; ему надобно быть чувствительным для различения голоса правды от обаяний ласкательства; благородным, дабы презирать корысть и возноситься над страстями; нежным, чтобы сострадать бедствующему человечеству; мужественным, чтобы противостоять нечестию и соблазнам веры, не трепетать пред лицом сильных. Воображаю ли себе характер судии? - По необходимости воображаю его важным без надмения и презорства, прямым без строптивости, твердым без упорства и своенравия, кротким и снисходительным без слабости. Поставляю ли себя мысленно свидетелем всего поведения судьи? - Он постоянно является предо мною человеком возвышенным, который среди всех попечений о земном благоденствии своих сограждан никогда не забывает, что есть блаженство небесное, вечное, к которому мы все предназначены; старается о соблюдении правды человеческой особенно потому, что она есть подобие, хотя слабое, правды Божественной; взирает на служение ближним, как на некое священнодействие и служение самому Богу, - словом, человеком благочестивым.
   Знаю, почтеннейшие слушатели, что это идеал, редко осуществляемый на опыте и, может быть, никогда во всей полноте. Но я и представил его не со всей полнотой, и отнюдь не для того, чтобы вы применяли к нему со всей строгостью каждое лицо, вами избираемое. Это значило бы и для меня, и для вас забыть ограниченность природы нашей, которая такова, что самые возвышенные умы, самые чистые сердца не изъяты от слабостей и недостатков. Довольно, если образец истинного судьи будет в уме вашем; если вы по возможности будете сообразоваться с ним при избрании, тем паче избегать того, что ему противоречит. Вы сами, без сомнения, заметили, что в этом образце есть три черты, совершенно необходимые в каждом судье, - это: здравый ум, честность души и усердие к вере. Судья без благоразумия и нужных сведений есть то же, что кормчий без хорошего зрения; он не видит надлежащим образом ни добрых, ни худых своих поступков, вреден не менее наемника и корыстолюбивого, ибо для страдающих не много разности, от обманщика ли они страдают, или от того, который сам бывает обманут. Судья без честных правил и благородства души сам есть первый предатель и враг законов, вверенных его хранению. Весы правосудия в нечистых руках его будут колебаться и превращаться не только от бурного дыхания угроз и опасностей, но и при слабом веянии лести, при легком звуке прибытка. Приступая к суду над знаемыми и сильными, он из судьи превратится в ходатая, дабы законом прикрывать беззаконие виновных. Напротив, когда у правосудия будут искать помощи оскорбившие его, оно вместо судьи сделается гонителем, начнет теснить прежде суда, все приведет в сомнение и направит к обвинению. Наконец, судья без страха Божия, хотя бы обладал всеми прочими качествами, - что однако невозможно, -всегда будет слаб и низок, ибо в нем недостает того, что одно делает человека совершенно твердым и возносит над всеми искушениями. Без страха Божия самый страх царев есть только бремя, которое постоянно стараются свергать, как скоро могут сделать это, не опасаясь наказания. Одним словом, почтенные слушатели, кто отважился бы избрать на общественное служение человека, не отличающегося здравым умом, честностью души и усердием в вере, тот тем самым обнаружил бы жалкое состояние собственного своего ума и сердца. Предполагать таковых избирателей или избираемых между вами значило бы уже не доверять благородству ваших мыслей и чувствований, - что невозможно.
   Кроме того, почтенные слушатели, никогда не должно забывать, что самые сведущие и добрые люди не равно бывают способны ко всякому роду дел. Один одарен способностью открывать истину, преследовать лукавство, разбирать пререкания и наветы; другой - блюсти благочиние, хранить безопасность и тишину, приводить в исполнение повеления высшего начальства. Тот с особенным успехом может подавать советы, наблюдать за действованием других, служить посредником между законом, подсудимыми и судьей; этот представлять в лице своем целое сословие, быть вождем и распорядителем. Весьма неблагоразумно было бы не сообразоваться в деле избрания, вам предлежащего, с этими указаниями самой природы, или паче Творца ее, Который для того и распределяет между людьми различные дарования, дабы они, чувствуя нужду один в другом, тем теснее соединялись все воедино. То же должно сказать и о различии нравственных качеств. К счастью человечества, некоторые на то как бы рождаются, чтобы служить прибежищем несчастных: да предоставится их попечению жребий сирых и беспомощных! Некоторые одним обращением своим, даже видом располагают уже к доверенности, к открытию пред ними своего сердца: да воссядут таковые в судилище совести! Всякий избранный сделает много и с успехом, коль скоро займет свое место; напротив, вредно для общества, тяжело для самого избранного, когда способности и характер его будут разногласить с должностью, им занимаемой, хотя бы он, впрочем, был человек сведущий и добрый.
   При этих замечаниях, само собою, почтенные слушатели, приходит на мысль еще один признак, который апостол Павел дал некогда в руководство святому Тимофею при избрании пастырей Церкви, но который с неменьшей пользой может быть употребляем и при избрании блюстителей земного благоденствия человеческого. Признак этот есть благое управление [чем-либо] своим собственным; по отношению к вашему состоянию - благое управление теми, которые жребием рождения поставлены в зависимость от вас, и которых права заключены большей частью не в хартиях, а в вашем сердце... Слава доброго властелина, кроткого и благоразумного домоправителя есть лучшее одобрение для избираемого; напротив, недостаток этого доброго свидетельства есть решительный признак недостоинства, ибо, говоря словами Апостола, может ли тот пещись о благе целого общества, кто не умеет управлять своим домом (1 Тим. 3; 5)?
   Наконец, почтенные слушатели, чтобы дело, вам предстоящее, совершено было с наилучшим успехом, вам должно быть внимательными к самим себе: так ли каждый из вас действует, как должно; не увлекается ли чем-либо, не водится ли вместо истины предубеждением? Совет этот преподается отнюдь не из опасения какого-либо незаконного искательства между вами или грубого лицеприятия. Таким порокам трудно и явиться ныне среди того сословия, для которого истинная честь составляет душу, тем труднее найти себе одобрение и помощь. Но, к сожалению, пороки, нетерпимые в грубом виде, могут принимать вид утонченный; и тогда ослепляют и колеблют даже тех, которые не хотели бы никогда уклониться ни на десное, ни на шуие. Кто знаком с сердцем человеческим, тот знает, как оно способно преображаться во все виды по тайному требованию страстей. Думаешь, что действуешь по закону, готов клятвой утверждать чистоту своих намерений, но углубись только в основание своих поступков, забудь на время свои отношения к некоторым лицам, оставь то или другое предубеждение, и увидишь, с изумлением увидишь, что поступаешь нечисто, по тайной страсти. Вообще человек никогда не бывает хитрее, как в обольщении своей совести; потому и христианские учители и даже мудрецы языческие ничего так не одобряют и не требуют от людей, как внимания к самим себе. Помня это, и вы, почтенные слушатели, не позволяйте увлекать себя каждой благовидной мысли, будете недоверчивы к самым похвальным желаниям своим; не прежде изъявите свое мнение, как совершенно уверившись, что ни вашей рукой, ни вашим сердцем не движет пристрастие.
   Таковая внимательность отнюдь не покажется излишней тому, кто вникнет надлежащим образом в важность предлежащего вам дела и размыслит о его последствиях. Конечно, вы не можете даже посредством самого лучшего избрания лиц достойнейших достигнуть того, чтобы прекратить все беспорядки, пополнить все недостатки жизни гражданской, избавить или предохранить человечество от бедствий, причиненных ему неправосудием.
   Зло всегда останется между людьми; сам Промысл попустил расти плевелам вместе с пшеницей до той великой жатвы, на которой жателями будут уже не люди, а Ангелы. Но и то несомненно, почтенные слушатели, что, избрав благих и достойных слуг Отечеству, вы чрез то самое будете много содействовать к уменьшению зол, обременяющих человечество, к предотвращению несправедливостей и угнетения, к обузданию порока и буйства, к поощрению добродетели, к укоренению и распространению всего полезного и похвального. И где? - Не между малым числом людей, для вас неизвестных или чуждых, а в целой стране, вмещающей сотни тысяч жителей, которая, почитая вас лучшими из сынов своих, жертвует и для вас всем лучшим; стране, которая из всех областей обширного Отечества нашего удостоилась высокого предназначения - заключать в недрах своих все, что есть драгоценнейшего для Отечества. Кто почел бы за неважное содействовать благоденствию такой страны, тот тем самым показал бы, что для него нет ничего важного, - состояние самое злополучное! Да не поколеблет беспристрастия вашего и то чувство, что для некоторых, в том числе самых достойных, избрание может быть тяжестью, между тем, как для иного, мало, впрочем, соответствующего цели избрания, оно составит даже некую милость. Добрые сыны Отечества никогда не отяготятся чрез меру служением Отечеству: любовь к человечеству утешит, а чистая совесть укрепит их; сама Святая Церковь будет сопровождать их подвиги своими молитвами. Что же касается до оказания кому-либо через избрание милости незаслуженной, - это благодеяние бесчеловечное! Ибо не бесчеловечно ли для выгод одного человека жертвовать правосудием и благом многих?
   Да не ослабит усердия вашего и та мысль, что прохождение должностей кратковременно; следовательно, и неуспешное избрание не может быть слишком вредно. Спросите у тех, кто имели несчастье видеть когда-либо над собою злых приставников: скажут ли они, что это время кратко? Подлинно, оно непродолжительно для добрых делателей; но долго, очень долго для недостойных.
   Что еще сказать вам, почтенные слушатели? Чем напутствовать вас на совершение благого дела, вам предлежащего?
   Вы произнесете пред Богом клятвенный обет действовать по совести. Да будет священный обет сей вместо заключения слову! Да сообщит призывание страшного имени Божия силу убеждения моему слабому собеседованию с вами! И да изберутся вами на служение Отечеству мужы сильны, Бога боящияся, мужы праведны, ненавидящия гордости (Исх. 18; 21)! Аминь.

    Оглавление    Речь при открытии в городе Киеве Попечительного Общества о тюрьмах

   Служителям слова всего чаще нужно бывает наставлять, исправлять и даже обличать, и всего реже - благодарить, приветствовать и соутешаться. И этот-то редкий случай предлежит теперь моему слову. Ибо что вижу я? - Вижу людей всех сословий, которые, оставив труды и занятия свои, поспешили на дело, о котором одна мысль предполагает уже немалый избыток любви в сердце. Какой другой дух может одушевлять подобное собрание, кроме духа веры и упования христианского? - И дивно ли после того, если слово назидания в устах проповедника само собою обратится теперь в слово радости и приветствия? Так, христолюбивые слушатели, я не усомнюсь от лица злополучного человечества принести вам благодарность за начало дела, которое приносит честь христианству и человечеству; не обинуясь, от лица Самого воплощенного Человеколюбца возвещаю вам, что мысль препослать постоянные лучи благотворения во мрак темницы есть дело Его всеблагого духа любви. О, плоть и кровь не являют этого! Всемудрые Афины с их божественным Платоном, уставолюбивый Рим с его Катонами не знали даже имени этой добродетели!
   Между тем, как высокая добродетель эта недалека от сердца самого последнего христианина! Для нас не нужно доискиваться и учиться ей; нужно только постоянно взирать на нее в лице своего Спасителя. Ибо куда поспешил Он со Креста в те минуты, когда по окончании видимого подвига Крестного, казалось, следовало если не тотчас начать торжество, [то], по крайней мере, опочить на время от страдания? - Поспешил не к Отцу, не к Ангелам, не к душам избранных праведников, - а во ад, к узникам смерти и греха, дабы извести их в свободу. Одно это обстоятельство должно сделать темницы для нас стоящими всякого благочестивого внимания. В самом деле, если сама благодать Божия преизбыточествовала там, идеже бо множися грех (Рим. 5; 20), то и милосердию человеческому всего приличнее являться наиболее там, где наиболее бедности человеческой. - Где же наиболее ее, как не в темницах? Кто несчастнее преступника? - Если мы вменяем в жестокость не оказать помощи страждущему болезнью телесной, то не жестокость ли оставить без возможного вспоможения страждущих болезнями душевными - пороками? Ибо сколько душа важнее тела, столько порок гибельнее болезни!
   Знаю, почтенные слушатели, что недуги душевные всегда почти бывают следствием злоупотребления свободой; но разве нельзя того же самого сказать и о большей части недугов телесных? - И однако же, при них всегда остается право на сострадание. Зачем же лишать такого права и недуг душевный - порок? Увы, что значит падшая, помраченная грехом прародителей свобода наша, как не трость, ветром колеблемая? Посему-то, как замечает Апостол, попремногу согрешаем вси (Иак. 3; 2),- все узники греха, все невольники чувств, все изменники Небу и враги закона, все осужденные на смерть преступники. После того надобно стократ благодарить Судию Небесного за то, что Он позволил нам искупать наши грехи милостью к согрешающим собратиям нашим, и стократ надобно дивиться, если мы так мало пользуемся этим поистине Божественным способом взаимного всепрощения.
   "Но, - помыслит кто-либо, - если строго и постоянно следовать этому способу, то мы придем к ненаказанное™. Чтобы сделать порок отвратительным, для того необходимо отвращаться и презирать порочных". Кто бы ты ни был, мыслящий таким образом, да будет ведомо тебе, что ты судишь не по-христиански. Ты боишься потворства преступлениям? - Но разве мы ныне думаем вступить в содружество с преступниками? Ты боишься лишить закон спасительного страха? - Но потеряет ли силу закон, если подзаконный будет по временам в храме слышать волю Небесного Законодателя, иметь понятие о наградах и наказаниях не временных только, но и вечных? Потеряет ли силу закон, когда между преступниками закона, вместо всегубительной праздности, водворено будет трудолюбие - предтеча и родитель жизни правильной? Потеряет ли силу закон, когда преступник, умеющий читать, будет иметь в руках книгу, способную открыть ему глаза, указать бездну, в которой он находится, и тот путь, которым можно выйти из нее? Потеряет ли силу закон, если содержащиеся в заключении разделятся по их полу, по возрастам, по званию, по роду преступлений, даже, если можно, по характерам и наклонностям?
   "Все это хорошо и полезно", - скажешь ты. А что же другое, возлюбленный, имеется в виду, как не это самое? Предмет деятельности новоучреждаемого общества - не ослабление спасительной строгости законов, а направление ее к цели, к тому, чтобы преступник не выходил из темницы хуже, нежели каким вошел в нее, чтобы домы, устроенные против преступлений, не обращались в рассадники преступлений, чтобы меч правосудия, посекая плевелы, не пожинал, вместе с тем, в самом зародыше и будущей пшеницы, чтобы самая необходимая строгость закона не страдала от недостатка и потворства исполнителей закона.
   "А это, - может еще подумать кто-либо, - дело власти предержащей". Итак, по-твоему, еще мало занята власть эта, когда держит в руках своих судьбу едва не целого света? Ты хотел бы, чтобы она, взяв на свои руки нашу свободу, взяла вместе с тем и все наше своеволие и все наши пороки? Не только учила ходить детей малолетних, пеленала детей строптивых, но и занялась сама врачеванием детей увечных? Но, подумай, многие ли даже из родителей занимаются врачеванием таких детей? Власть предержащая уже делает свое дело, когда раздает всем и каждому правосудие, она делает более, когда вместе с правосудием оказывает и милосердие; делает еще более, когда не только сама милосердствует, но допускает всех и каждого на поприще милосердия. Характер судьи изменился бы, если бы он из раздаятеля правды обратился в раздаятеля милости. На самом небе разделены эти служения: есть Ангелы правды и есть Ангелы милости, - не будем сливать их и [поприща] на земле. Преступник скорее откроет сердце тому, кого привел в его темницу голос любви, а не долг звания. Покажем, что можем мы сделать в этом случае, дабы власть предержащая имела удовольствие знать, чего может надеяться от нас и в других обстоятельствах: верный о мале поставляется над многим (Мф. 25; 21)!
   Но говоря и рассуждая таким образом, я неприметно обратился в защитника такого начинания, за успех в котором самая лучшая порука [явится] в вашем сердце, почтенные слушатели! Но продолжим изъяснение дела; скажем несколько слов о самом производстве его.
   Нам предлежит трудиться над исправлением преступников. Обращение каждого грешника есть чудо, которое может совершать един Бог, тем паче -[обращение] преступника. Итак, употребляя все меры благоразумия для достижения цели, не будем забывать, что главный Виновник нашего успеха - не на земле, а на небе. О Его пресвятом имени потому самому надлежит действовать всем нам; к Нему должно обращать очи и сердца и свои, и узников. Пусть они не знают нашего имени; только бы познали чрез нас имя Отца, Иже на небесех. Господь не останется ни у кого из нас в долгу; в свое время вспомнит каждого из нас.
   Во-вторых, не будем забывать, что нам должно возделывать такое поле, которое уже близко в пожжение (Евр. 6; 8). Потому если всякое благое дело требует терпения, то наше - наипаче. Надобно быть довольными и малым успехом, помня, что Сам Небесный Человеколюбец оставляет девяносто девять овец и ищет одну заблудшую.
   В-третьих, не будем думать, что мы, нисходя в темницы, не можем выносить из них ничего для себя. Нет, этот подвиг человеколюбия заключает награду сам в себе. Узники ничего не имеют, но могут многое дать, если будем уметь принимать. Желаешь ли узнать свойство природы человеческой? - Посещай темницы, там увидишь ее на одной из последних крайностей, найдешь такой, какой не покажут тебе ее ни книги, ни театры. Ты борешься с искушением обольстительным и чувствуешь нужду оживить в себе отвращение к пороку? -Посети темницу: там увидишь, до чего доводит человека порок, как он ангела обращает едва не в диавола. Но паче всего ты хочешь загладить собственные грехи и стяжать хотя малое право на милость Божию? - Спеши в темницу: там сретит тебя Тот, Кто сказал: в темнице бех, и приидосте ко Мне (Мф. 25; 36). Не думай, что Ему неприлично быть с преступниками; можно ли не быть с грешниками Тому, Кто умер за грешников?
   Этими чувствами я почел за долг напутствовать вас, христолюбивые члены новоучреждаемого общества, на святое поприще ваше.
   Господь Иисус, сошедший во ад к узникам для проповеди им спасения (1 Пет. 3; 18, 19. 4; 5-6), Он Сам да подкрепит силы ваши, да воодушевит любовь вашу, да просветит ум ваш и да увенчает труд ваш благословением и успехами! Аминь.

    Оглавление    Речь после совершения молебствия при открытии Общества киевских врачей

   Усердная молитва ко Всевышнему, которой вы как врачи-христиане почли за долг предначать ваши вновь учреждаемые общеполезные собрания, уже ясно дает знать нам, как далеко от вас тот низкий и жалкий взгляд на свою науку, по которому религия почитается для нее делом совершенно чуждым. Что вы, напротив, и усугубляя труды и усердие свое на пользу страждущего человечества, ожидаете полного успеха в благотворном служении ему не столько от собственных усилий и средств земных, сколько от благословения свыше.
   Приветствуем вас от лица Святой Церкви с этим светлым и возвышенным взором на свое дело! Без сомнения, и весь пространный и богоспасаемый град наш не замедлит отозваться чувством сугубой признательности к вам не только за то, что вы так благородно усугубляете деятельность вашу на пользу общую, но и за то, что самое начало этой деятельности освящаете именем Того, в деснице Которого жизнь и дыхание наше. Если в каком граде, то в нашем, из которого свет веры и свет наук распространился по всем пределам неизмеримого Отечества нашего, вере и знанию всегда должно находиться в самом тесном и всеми видимом союзе.
   Имея в виду такое благое расположение ваше, мы питаем твердую надежду, что святая вера, призванная на помощь вначале занятий ваших, не будет забыта вами и во все продолжение их. И почему бы этой всеосвящающей вере не осенять постоянно своим невидимым присутствием ученых собраний ваших? Знание истинное - что оно такое вообще, как не природная дщерь и воспитанница веры? Вера истинная - что и она, как не естественный конец и венец всякого основательного познания? Присмотритесь к началу и к концу наук, и увидите, что каждая из них вытекла из-под священных высот веры, и каждая при надлежащем течении своем всегда впадает в море разумного верования; в противном же случае, каждая неминуемо образует из себя на конец непроходимые дебри и болота.
   Мы привыкли говорить: круг наук , круг знания , - и отделять его от круга веры; но, собственно говоря, нет и не может быть круга наук, а существует один беспредельный округ веры, внутренность которого разделяется между науками. Знание без веры есть средина без начала и конца; посему кто ищет не бездушных отрывков, а живого разумного целого, тот необходимо должен соединять знание с верой. Только близорукая философия прошедшего столетия возмечтала было на время расторгнуть этот священный союз и заставила знание копать гроб для веры; но что вышло из сего матереубийственного покушения? Святая вера, гонимая самозабывшимся рассудком, сокрылась в недоступную для него глубину сердца человеческого, и лжеименное познание осталось само в ископанном от него гробе со своими софизмами.
   Но если каждая наука, подобно как и всякий человек, по самой натуре своей требует для своего совершенства религии, то ваша наука, врачи-христиане, имеет в том нужду сугубую. Вы призваны трудиться на мрачном поле страданий человеческих; среди этих трудов нельзя не спросить: где первое начало и где последний конец тех ужасных страданий? - Кто же в состоянии дать успокоительный ответ на сей великий вопрос, кроме святой веры? Недугам телесным, тайно или явно, посредственно или непосредственно, но всегда предшествуют недуги душевные - грехи и страсти; можно ли иссушить протоки, не заградив источника? и как заградить источник, не призвав на помощь нравственности и веры?
   Не должно забывать и того, что болезни и недуги, с которыми вам должно сражаться, суть не какая-либо неважная случайность в роде человеческом, что они допущены Промыслом с премудрой целью, и суть в руках Его одно из главных средств к управлению судьбой земнородных, к нравственному исправлению людей. Как с полным успехом действовать к прекращению или ослаблению этих уз, которыми связуется свыше легкомыслие или строптивость человеческая, не имея в виду путей Промысла, не сообразуясь с ними сколько можно и, следовательно, не быв глубоко проникнутым верой в нравственную цель всех наших несчастий и страданий? Как, наконец, исключить самую веру из числа прямых средств к уврачеванию всякого рода недугов, когда многократные опыты свидетельствуют, что силе живой веры уступает то, что посмевалось над всеми усилиями искусства? А сердце самого врача? ужели оно иначе создано, чтобы ему можно было обходиться без религии, - ему, от которого так часто требуются подвиги самоотвержения самого высокого?
   Верим, что вас одушевляет чувство чистой любви к ближнему. Но сколько случаев, где это чувство естественно изнемогает, не будучи подкрепляемо чувством веры в Того, Кто за чашу студеной воды, поданой во имя Его, обещает Царство? Таким образом, врач и его наука не могут сделать разумно ни одного шага без того, чтобы не восчувствовать нужды в религии. Зато и им стоит сделать, со своей стороны, только один шаг, чтобы вступить в область веры.
   В самом деле, где постоянно стоит и действует врач? Не на пределах ли жизни и смерти? Следовательно, не там ли именно, где знание граничит с верой? - Трудно ли, стоя на средине, взирать в обе стороны? Естественно ли всегда смотреть только в одну сторону? - Правда, что на стороне веры более сумрака, нежели на стороне знания; зато там виды в беспредельность, а здесь -все сжато, мелко и ничтожно. Далее. Наука требует от врача следить за тайнами природы и бытия человеческого; но не эти ли самые тайны служат материей и, так сказать, подкладкой для Таинств христианских? Как свойство растения самым лучшим образом познается в его цвете, так и сущность тайн естественных наилучше проразумевается (сколько возможно это для человека на земле) в Таинствах христианских. Потому те естествоиспытатели, которые наиболее одушевлены были духом веры, всегда проникали далее других в святилище природы и более выносили оттуда общеполезных открытий.
   Не сходятся ли, наконец, неизбежно ваша наука и религия в своих целях, трудясь та и другая над восстановлением расстроенного состояния человеческого? Но искусство человеческое обещает недугующим одно здравие временное; а медицина Божественная, заключающаяся в откровении, самым умирающим возвещает жизнь вечную и нетление. Что легче для врача и что благотворнее для болящих, как подкреплять человеческую надежду обетованием Божественным?
   А недугующие? - каждый из них самым недугом своим уже располагается, более или менее, к религиозному настроению духа; и благоразумному врачу остается только не портить того, что сделано рукой Промысла. А когда все это так, то думать, что науку врачевания трудно совокупить с религией, значит не знать основательно ни своей науки, ни религии.
   Не то говорят нам примеры врачей наиболее знаменитых. Они всегда были чем ученее и опытнее, тем добрее и религиознее; многие из них охотно посвящали перо свое на защиту веры и нравственности, так что сочинения их приводятся наравне врачами и богословами. А немалое число было и таких, которые после разнообразного служения человечеству оканчивали дни свои в строгом самоотвержении на видимом служении Единому Богу, - указуя таким образом своим примером собратьям своим врачевство для болезней духа, подобно как прежде предписывали врачевства против немощей их тела.
   Нисходя от этих общих истин к предметам будущих занятий ваших, мы уверены, что вы не забудете обратить среди них внимание на некоторые зловредные предрассудки в вашем деле, источник которых есть недостаток религиозного чувства во врачах. Один из них приносит особенно самые горькие плоды, - это несчастный обычай, по которому самые лучшие из врачей опасаются брать с собой религию к одру своих болящих, и потому допускают их приближаться даже к самым вратам смерти, не предварив ни одним словом о грозном часе, для них наступающем. Не правда ли, что этот предрассудок существует во всей силе? Не истина ли, что он весьма пагубен? - Когда же и где же обнажить его и показать в истинном виде, как не здесь и не теперь?.. Что служит опорой и извинением такого предрассудка у врачей? - Ложный страх показать пред болящими ненадеянность на свое искусство и знание; суетное опасение возмутить спокойствие болящего напоминанием о нужде обратиться к пособиям святой веры; поверхностно - человеколюбивое желание не озабочивать сугубой заботой и без того многоозабоченное семейство. Все это имеет вид извинения теперь, когда общее мнение, действительно, так несчастно настроено, что одно напоминание о пособиях веры больному отзывается для него уже приговором к смерти. Но спрашивается: кто настроил так общее мнение? -Врачи неблагоразумные, не дорожащие истинным благом больных и их семейств. Не врачам ли благоразумным после того предстоит честь перестроить его, как должно? И не перестроится ли он [предрассудок], когда все врачи примутся единодушно за это достойное их дело? - И когда лучше приняться за это дело, как не с настоящего времени?
   Сообщества тем особенно и полезны, что они открывают удобность легко и с успехом произвести общими силами то, на что один не может отважиться по многим причинам. Сначала вас в этом случае сретит, вероятно, недоумение и холодность; вы, точно, причините некоторое смущение, но будьте уверены, что если вы будете действовать единодушно и постоянно, заранее огласив ваш метод действования, если будете употреблять его с самого начала болезни, не дожидаясь ее свирепства, когда больному и окружающим его можно говорить все, не пугая тем, что говорится, то благая цель ваша будет понята и оценена, как должно, вашему благому намерению отдадут всю справедливость. А между тем, это будет одним из лучших плодов вашего нового сообщества, настоящего собрания и молитв.
   Я не говорил бы таким языком, если бы мне не довелось, и не раз, быть свидетелем, что происходит у одра умирающих и в целом доме оттого, что врачи сокрывали опасность до последней минуты: больной в борьбе жизни с смертью; семейство в отчаянии; врача или нет уже, или он стоит в отдалении, как осужденный; все хотят, и никто не осмеливается сказать умирающему, что он - умирает! - А между тем необходимо произнести это роковое слово: еще не снята тяжесть грехов с души отходящего; еще не принято Таинственное напутие в жизнь вечную; не дано последнего благословения детям, не сделано распоряжения о доме и семействе... Что будет, если болящий отойдет, не приняв печати завета вечного и не дав скрепы завещанию временому? Вера, дотоле забываемая, обходимая, пренебрегаемая, - явись! - теперь твое дело, теперь ты нужна, одна ты нужна!.. Схваченный наскоро священнослужитель является (кто, откуда, как? - о том уже не спрашивают), но что находит он?.. Не жизнь, а последние капли догорающего с треском огня; не чувство и слезы истинного покаяния, а трепет предсмертный и лепет бессвязный... Ах, братие мои, ужели хотите вы, чтобы мы производили чудеса, когда вам вздумается, и останавливали руку ангела смерти, когда она уже подъята на разлучение души от тела? Ищите для того Моисеев и Ааронов, а не нас, скудельных сосудов, которые сильны одним упованием на милосердие Того, Кто пришел призвать не праведных, а грешных на покаяние. Но и оные великие мужи сказали бы вам, что так действовать - значит искушать безрассудно долготерпение Божие.
   Итак, врачи-христиане, хотите ли ознаменовать самое начало вашего Общества делом достойным вас, которого благие последствия несомненны, которое не требует особенного труда и равно доступно каждому из вас, - оканчивающих и начинающих свое поприще? Вооружитесь в мысль, мною вам предлагаемую; поставьте себе за правило не являться к одру болящего без религии; как сами начинаете теперь свое дело, так и им советуйте начинать врачевание с призывания имени и помощи Божией, с освобождения себя посредством исповеди от всех тяжестей душевных, с принятия всеисцеляющего врачевства Тела и Крови Христовой. Мы совершенно уверены, и смеем уверить вас, что такой метод действования не только не повредит успехам врачевания, а еще во многом облегчит его и приблизит к цели. А между тем, если вы успеете в этом одном великом и истинно-общеполезном деле (а успеете несомненно, коль скоро приметесь за него единодушно и постоянно), то ваше новое Общество принесет великий плод для всего нашего града, и имена ваши не только сделаются памятны в летописях медицины, но и будут вписаны в ту великую книгу жизни, которая некогда будет читана в слух Неба и земли. Аминь.

    Оглавление    Речь при открытии Киевской Палаты государственных имуществ

   Благодаря мудрой прозорливости и истинно отеческой попечительности правительства нашего о благе народном, между государственными учреждениями, в таком обилии непрерывной чредой исходящими от престола, нет ни одного, которому истинный сын Отечества не пожелал бы от сердца успеха. Но и в благом и общеполезном есть свои степени: с иным скоро и легко соглашаешься; другое охотно одобряешь и хвалишь; тому радостно дивишься, а об ином от всего сердца молишься.
   Настоящему учреждению государственному выпал прекрасный жребий совокупить в себе все эти качества. Ибо кто из истинных сынов Отечества не скорбел сердцем, видя, как благосостояние многочисленного класса народа, будучи предоставлено его собственному устроению, по его душевному малолетству и неспособности управлять собою, не только не оказывало успехов, но и приходило в большее и большее расстройство, угрожая важным вредом для всего великого тела государственного*? Кто, скорбя о том, не желал, чтобы просвещенная, твердая и добросовестная опека с надлежащей властью поспешила на помощь этому малолетству и неспособности, взяла на свои руки необразованных детей природы, раскрыла им глаза и вразумила в тайну их благосостояния? - И вот, эти благожелания исполняются! Исполняются, как только можно было ожидать от ума и сердца нашего великого монарха.
   Свойства настоящего дня не позволяют мне, почтенное собрание, долго занимать внимание ваше изображением всего состава и всех благотворных качеств настоящего государственного учреждения; но и одного краткого указания на главные черты его достаточно, дабы возбудить к нему в каждом благомыслящем не только уважение, но и любовь.
   Чего первее всего недостает селянину? - Способности благоразумно управлять своей деятельностью, пользоваться выгодами своего состояния и умножать их, избегать опасностей и невыгод своего состояния и уменьшать их, если нельзя уничтожить, - вот чего недостает нашему селянину! Вследствие этого над ним прострется постоянная отеческая опека, которой главный долг и цель - возбудить уснувшую деятельность селянина и направить ее к истинной цели - указать, расчистить, расширить и углубить источники сельского благосостояния, и, напротив, иссушить и заградить, сократить и ослабить, если нельзя уничтожить, все источники невыгод и несчастий. Селянин, будучи крепок силами и богат терпением, мал понятиями, скуден сообразительностью, не видит, что сокрывается в недрах его нивы, и как извлекать сокрытое; не умеет идти за природой, тем паче пособлять ее нуждам, дабы самому потом не иметь нужды в пособиях. И вот, на помощь этому недостатку будет призвано все, что наука и искусство измыслили и устроили полезного для сельского хозяйства, -призвано не так, как иногда делают неблагоразумные нововводители посредством мечтательных улучшений, губящие последние остатки своего достояния, - а по усмотрению истинных нужд, после уверенности в несомненном успехе предпринимаемого, без употребления изнурительных для селянина трудов, не подвергая, в ожидании будущего, опасности настоящее.
   Селянин, по самой необразованности своей, удобопреклонен к грубым удовольствиям и готов погружаться в них до забвения не только своих выгод, но и достоинства человека; этой несчастной наклонности противопоставятся самые действительные, даже вещественные преграды: порок и худое поведение не будут пользоваться ненаказанностью, даже совершаемые в семейном мраке хижин; но в то же время сей мрак не скроет от проницательного взора начальства ни бесприютного сиротства, ни бездомной престарелости, ни неисцельной болезненности. Повременное соединение сил и рук в труде общественном даст возможность совершать на пользу сельского хозяйства то, что совершенно невозможно было для раздельных усилий, и откроет удобность селам и весям нашим сбросить с себя и с окрестностей своих тот жалкий вид нестроения, который ныне так безобразит прекрасную страну нашу. Приучение к порядку общественному, прохождение общественных званий родит среди поселян дух общественный и будет отучать их от беспорядков домашней жизни; благоразумные награды от начальства пробудят в них соревнование, а благоразумные наказания оживят между ними благотворное чувство стыда и приличия. Кратко: вследствие нового, истинно государственного учреждения, весь быт селянина должен подлежать благотворной перемене; и все это должно совершиться, не выходя нисколько из нравов русского народа, имеющего по природе прекрасную наклонность быть особенно приверженным к алтарю и престолу.
   После сего оставалось желать одного: чтобы учреждение, столь благотворно измышленное, так основательно соображенное, так мудро направленное к цели, нашло для себя верных, неутомимых и благоразумных приставников и исполнителей.
   Поскольку качества эти предержащей властью усмотрены в вас, почтеннейшие приставники нового учреждения, то вам и вверена первая судьба его в стране нашей. Приветствуем вас с этим прекрасным назначением! - Трудиться для Отечества всегда приятно; но тем приятнее, когда плоды трудов пред собственными глазами видимо обращаются во благо человечества. Вы постоянно будете наслаждаться этим чистым удовольствием. Да будет же оно, после святого имени Божия и совести вашей, для вас и всегдашним побуждением к неослабной деятельности. Не забывайте, что за деятельностью вашей будет идти внимание всех просвещенных друзей человечества, жаждущих видеть на опыте плоды учреждения столь благотворного и столь ожиданного. Помните, что успех вашего управления, между прочими благими последствиями, будет иметь и то, что возбудит подражание в частных владельцах, столько терпящих и заставляющих так много терпеть подвластных им от неблагоразумного управления своим достоянием. Имея в виду все это, ускорите успехом; удвойте, утройте его, если можно! Да обрадуется скорее сердце отца Отечества!
   Да поднимут главу из праха простота и бедность! Да покажется всем и каждому, что государственное хозяйство есть не одно звучное имя, но и дело великое!
   А мы, как здесь и теперь призывали, так везде и всегда не престанем призывать на вас и труды ваши благословение Божие.

* Речь идет о вновь образованном сословии крестьян (бывших черносотенных), которое с конца XVII до середины XIX веков жило на казенных землях, несло повинности, но лично оставалось свободным. Начиная с 1841 г., это сословие управлялось Министерством государственных имуществ и ко времени реформы 1861 г. составило около 45
    всего крестьянства.

    Оглавление    Речь при открытии в городе Киеве конторы Коммерческого банка

   Один из Апостолов Христовых свидетельствует, что словом Божиим и молитвою освящается все (1 Тим. 4; 5). По этому указанию и мы совершили здесь молитву и возгласили слово Божие. После того на новом учреждении нашем, кроме других видимых печатей, будет невидимо и печать освящения свыше. Важна ли эта печать? - Так важна, что несоблюдение в целости ее одной повлечет за собой важную ответственность в тот великий день отчетов, когда будут вскрываться все печати и разгнутся все книги.
   Имея в виду это, приставники нового учреждения будут руководствоваться в трудах своих не одним сознанием своего служебного долга, но и возвышенным чувством страха Божия. Зато в поощрение трудам своим они могут быть уверены, что усердие и деятельность их не только будут оценены предержащей властью на земле, но и не забыты у Того, Кто один может вполне вознаградить человека за все подвиги и лишения земной жизни.
   Обращаясь за этим к обитателям страны нашей, мы не можем не приветствовать их от лица Святой Церкви с новым знаком особенного самодержавного внимания к их нуждам и благосостоянию. Я говорю "особенного внимания", ибо что побуждает мудрое правительство, на котором лежит обязанность удовлетворять столь многим и разнообразным нуждам общественным, открыть не в другом каком-либо граде, а в нашем такой обширный источник пособий для всякого рода предприятий частных, - как не особенное желание видеть в нашей стране благие предприятия возрастающими в числе, укрепляющимися в исполнении, дружно направленными к той высокой цели, к которой стремится оно само, то есть к мирному и прочному благоустроению страны нашей? Что лучше: быть в тягостной зависимости от ненасытной алчности заимодавцев, которые, помогая нужде, сами еще более живут ею и, подобно зловещим птицам, являются наиболее там, где близок конец и разрушение, или иметь неиссякаемый источник пособий, текущий от престола, огражденный законами, не возмущаемый никаким дыханием страстей, доступ к которому открыт и расчищен со всех сторон до последней возможности? Ужели же благодеяние менее будет оттого, что произошло не из частных рук, а от престола?..
   Не источник виной, если вместо того, чтобы почерпать и утолять жажду, кто-либо стремглав повергается в него и утопает, - иначе надлежало бы заградить и иссушить все источники. На страже против этой опасности, если то нужно, должно стать здравое понятие о собственных выгодах каждого; станут самые нужды страны нашей, столь громко напоминающие об умеренности и благоразумии. В самом деле, тогда ли помышлять о начинании каких-либо мечтательных предприятий и улучшений, об удовлетворении прихотям воображения и чувственности, когда большая часть градов и весей наших останавливает взор путешественника едва не одними развалинами? Когда немалая часть храмов наших, тех храмов, в которых от лет древних призывается мир и благоденствие на всех и каждого, угрожает падением? Когда тысячи "живых храмов" - братий наших по вере и плоти, едва находят способы продолжать свое жалкое существование? Когда самое небо так грозно вразумляет нас, безвременно затворяясь и растворяясь над главами нашими, вопреки наших нужд и ожиданий? Когда земля так верно повторяет упрек неба, то иссыхая и ожестевая под стопами земледельца, то растворяясь и поглощая невозвратно семена, ей вверяемые? Смотря на все это, какой благомыслящий обитатель страны нашей не скажет вместе с нами от всей души, что время, давно [наступило] время заградить слух от всех обаяний, внять, наконец, гласу истинных нужд и собственных, и собратий своих по плоти? Что время, давно время обратить и находящиеся в руках способы, и вновь великодушно предлагаемое пособие на уврачевание язв, причиненных или безрассудной непредусмотрительностью, или нерассудливой мечтательностью, или пагубной расточительностью? Без этого что будет значить наша образованность, как не призрак лучей солнечных, праздно живописующих в облаках и своими картинами предвещающих или засуху или бурю? - Что будет великолепие, нас окружающее, как не богатство цветов, нередко покрывающих собою скалы недосягаемые, или почвы непроходимые? Что будет самое обилие прав и преимуществ, как не набор драгоценных камней, блистательных для взора, но не могущих сообщить и единой капли здравия груди, мертвеющей от недуга?..
   Царь Небесный благословляет страну нашу миром; возревнуем принять благодатный мир сей в домы и сердца наши! Царь земной, - с лицом Архангела, благовествующего радость, - спешит на помощь нуждам нашим; оправдаем его попечения благоразумным употреблением предлагаемых пособий! Неусыпные и неленостные исполнители воли царской готовы быть верными посредниками между престолом и последней хижиной, - будем признательны к их подвигам!
   Да удалится всякое недоразумение, да приидут в действие все благие намерения! Да возвеселится сердце людей и лицо земли! О том молит и не престанет молить Господа Святая Церковь Его. Аминь.

    Оглавление    Речь при открытии Киеве Общества для призрения бедных

   Почтеннейшее собрание!
   В тот день, когда Святая Церковь повторяет древнее торжество веры над заблуждениями разума, в тот самый день, как бы в доказательство того, что истинная вера должна быть любовию споспешествуема (Гал. 5; 6), благодать Святаго Духа собрала нас на новое торжество любви к ближним, которая, не довольствуясь частными благотворениями, образует, наконец, среди нас целое Общество благотворителей. Торжество, поистине вполне достойное и настоящего святого времени, и здешнего святого града! Ибо хотя на месте, прославившемся чудесами любви к Богу, никогда не могла совершенно оскудеть любовь к ближним, и у священного подножия угодников Божиих, на нем почивающих, всегда обильнее, нежели где-либо, текли вместе с небесными и земные источники благотворения. Но и при сих источниках многие доселе принуждены были оставаться жаждущими уже потому, что не имели возможности всенародно исходить на почерпание в них, а частью и потому, что источники эти разверзаются и текут более в уреченные (определенные - ред.) времена, когда любовь к Богу и угодникам Его, собирая отовсюду любителей благочестия, отверзает вместе с тем сердце и руку их для помощи требующим. Самая многочастность разделенных протоков милости, не направляемых в течении своем ничем, кроме внезапных вдохновений сердца, - то через меру обильным, то слабым, то неблаговременным орошением, - могла иногда вредить успешному произрастанию плодов милосердия. Вообще, дух благотворительности не имел у нас твердого видимого средоточия, ни определенного круга, ни постоянного образа действий; посему, при внутренней неизмеримости своей, был ограничен в деятельности, при крайнем разнообразии милующих - однообразен в миловании, при всей силе своей - непостоянен в обнаружении последней.
   И вот, все эти важные недостатки устраняются, наконец, учреждением Общества для помощи бедным. Отныне христианское милосердие теснее сочетается с христианским благоразумием; разъединенные силы добра сойдутся в одном средоточии, дабы сильнее устремиться к единой цели; случайность благотворения уступит место обдуманным благодеяниям, и дух человеколюбия, зримый доселе единственно в частных действиях, примет общественный образ бытия и деятельности. С этих пор любовь христианская будет иметь во граде постоянное и известное обиталище, а бедные - постоянное и верное пристанище: одна и та же милость сделается многоочитой, одна и та же помощь - сторукой, дабы, подобно милости и помощи небесной, являться вовремя и не ищущим, обретаться и не вопрошающим о них (Ис. 65; 1).
   И кто предваряет прочих на этом новооткрывающемся поприще любви? Те, которых сам Апостол назвал немощнейшими (ср.: 1 Пет. 3; 7) по их природе, но которые, окрыленные благодатью, не раз - от Мариам до Деворы, от Юдифи и Магдалины до Елены, Ольги и недавно еще восхищенных от нас ангелов благости - Марии, Елисаветы, - являли себя крепчайшими мужей в подвигах любви к Богу и ближнему.
   Да будет же благословен Господь, и в сем случае избравший немощная мира (1 Кор. 1; 27), дабы через них наипаче взвеселить сердца нищих людей своих! Да будет благословенно имя человеколюбивого монарха, который манием державного скипетра не умедлил осенить новый подвиг человеколюбия! Хвала и честь - хвала Божия, честь не земная - высоким споспешникам и покровителям святого дела любви, не обинувшимся принять его при самом рождении под светлый и пространный кров свой. Отныне благословенный град наш будет иметь новое право именоваться градом великого Владимира, ибо в нем всенародно воскрешена и прекраснейшая добродетель сего равноапостольного монарха - любовь к бедным,
   Но, благодаря Господа и радуясь духом о благом начале благого дела, не убоимся возвести взор и на образ истинного христианского благотворения, дабы по возможности приближаться к нему на новооткрывающемся поприще любви.
   Любовь истинная, а потому истинная благотворительность, по слову Апостола, должна быть от чиста сердца и совести благия и веры нелицемерныя (1 Тим. 1; 5). Можно оказывать благодеяния ближним без участия сердца - по подражанию, приличию, отношениям и прочему. И скажем откровенно, такой род благотворительности всего чаще может встречаться в обществах благотворителей. Ибо в них можно участвовать одним именем, - тем паче одними приношениями. Если присоединяются к тому некоторые личные действия в пользу бедных братий, то, кажется, сделано уже очень много.
   Не будем судить строго и об этом хладном образе человеколюбия: для некоторых людей, обремененных [или] развлеченных (отвлекаемых- ред.) и своими, тем паче общественными делами, почти невозможно в этом отношении иначе действовать. Но не скроем и той апостольской истины, что в деле благотворения, особенно при частнейшем совершении его, всего нужнее - богатство сердца. Благотворитель по сердцу всегда найдет более средств к благотворению, скорее отыщет истинно бедного, долее не ослабеет в подвигах любви, мужественнее перенесет неприятности и затруднения, - потому что собственное сердце его награждает его за все сторицей чистейшим ощущением сладости благого дела. Несправедливо было бы думать, что и для бедного все равно, только бы получить помощь, хотя бы она подавалась не от сердца. Бедность огрубляет чувство, но не столько, чтобы она не могла заметить в благотворении хладной суровости, или кичливой суетности и надмения. В таком случае уста бедного будут наполнены, но в сердце может возбудиться еще более чувство недостатка, его удручающего.
   Апостол требует притом от благотворителя сердца не всякого, каково есть, а чиста, то есть не помраченного страстями, движимого искренней любовью к Богу и ближним. В самом деле, при всем гладе мы неохотно принимаем хлеб из рук нечистых; при всей жажде не с таким удовольствием утоляем ее из источника мутного. То же и в благотворении. Бедно благодеяние, если принявший его колеблется между двумя чувствами - благодарности за помощь и отвращения за презорство, с которым она оказана. Если бы, впрочем, благотворимый и не знал, что такое чистота сердца в благотворителе, то ведает ее Тот, Который в лице бедного благоволит Сам принимать наши деяния. К Нему ли прострется нечистая рука от нечистого сердца?
   Во-вторых, истинная благотворительность должна происходить, по слову Апостола, от совести благия. Сердце самое мягкое способно увлекаться в благотворениях к крайностям и действовать наудачу. Но если где не уместен такой образ действий, то в обществах человеколюбия. Частный благотворитель извинительнее, если предается первому чувству, хотя бы действовал неправильно. От Общества, напротив, всегда ожидают более внимания, разборчивости, беспристрастия, благоуспешности. Кто же надежнейший руководитель к таким совершенствам, если не совесть, удобно отличающая всякого истинного бедного, сказующая, что можно и что должно делать при виде брата требующего, когда и какую оказать помощь? Но к этой высокой должности внутреннего вождя человеколюбивых чувствований и деяний способна совесть токмо благая, - та, которая сама водится непрестанно законом Божиим, не зрит на лица, судит не по глаголанию (Ис. 11; 3), а по действиям, никогда и ни в каком виде не ищет своих си, а яже суть ближнего (ср.: 1 Кор. 13; 5), предлагает, где нужно, и не требующему, останавливает, где должно, и взыскующего, которая всегда не пред людьми токмо, но и пред Богом готова сказать: "Я могла погрешить в действии, но никогда не хотела грешить, брала все меры предосторожности; не сделала, конечно, всего, но ничего не упустила с намерением, трудилась, сколько могла!"
   Наконец, благотворительность христианская, по слову Апостола, должна происходить от веры нелицемерныя (1 Тим. 1; 5). Есть предрассудок (жалкое исчадие объюродевшей мудрости!) делать добро ближним, не думая о Боге. Особенно имя Спасителя, произносимое бедными, кажется тяжелым для изнеженного слуха некоторых. Стыд самый постыдный! Кому же иному и должны быть посвящены наши малые благотворения, как не Тому, Кто пролил за нас всю Кровь Свою? Довольно, что мы забываем о Спасителе нашем, когда грешим; будем ли изгонять Его из нашей памяти и уст даже в то время, когда по видимому делаем добро? И что приобретает любовь к ближним, отлучаясь, по неразумию своему, от любви к Богу? Одну слабость, сухость и непостоянство. Только святая вера производит героев любви к ближним; только Моисеи и Павлы молились быть изглажденными из книги живота, дабы внесены были в оную имена братий их (ср.: Исх. 32; 32. Рим. 9; 1-3). Природа человеческая и мудрость земная никогда не производили и не произведут такого [самопожертвования].
   И куда сам собою невольно устремляется взор бедного по получении неожиданной помощи? Не к Небу ли? Кто же будет столько жестокосерд, чтобы захотел остановить на своем или чьем-либо лице благодарный взор, ищущий лица Отца Небесного? Но он будет остановлен и обратится долу, если благо-творимый увидит, что благотворящий сам не расположен взирать на Небо.
   Не услышится искренняя молитва благодарности и в таком случае, когда видно будет, что истинная вера в благотворителе заменяется ее личиной. Око бедности острозрительно; ничто не помешает ему распознать действительного ангела милосердия, приходящего во имя Божие, от пышного служителя гордости житейской, который сам хочет являться божеством для милуемого им человечества.
   Таким образом, чистое сердце есть родитель, благая совесть - воспитатель и руководитель, а нелицемерная вера - утверждение и венец истинной благотворительности.
   Коснемся несколько и трудностей благого дела, ныне предначинаемого.
   Добрые дела представляются иногда слишком легкими и воображение может обещать себе от них одни приятности духа и наслаждения сердца. Добро точно таково - по природе своей, но не нашей. Наша падшая природа любит более рассуждать о подвигах добродетели, нежели подвизаться для нее; более любоваться ею издали и вчуже, нежели вблизи, возложив на нее собственную руку; более замышлять и начинать благое, нежели успешно производить и совершать. Памятуя это, истинный благотворитель не удивится, если скоро пройдет первая приятность, всегда сопутствующая началу доброго дела; не охладеет в ревности, если на пути человеколюбия сретит потом терния и волчцы. Среди поля ли бедности искать одних роз и наслаждений?
   Не оскорбится любовь христианская даже и тем, если между бедствующими собратиями будет сретать иногда невежество, нечистоту нравов, недостаток искренности, даже неблагодарность и злость. Чего и ожидать лучшего среди тесноты и убожества, когда сам Соломон опасался и некогда от них за свою добродетель? (ср.: Притч. 30; 9). И разве лучшее сретают Ангелы Божий, нисходя в наш мир, среди нас самих? Чего бы не могли сказать они, если бы захотели, против нас, возвращаясь к Престолу благодати? Благодеяния человечеству часто должны иметь целью пробудить самое чувство человечества, подавленное нуждами. Пусть лишенные этого чувства из образа наших благотворений узнают, что значит быть человеком и христианином.
   Требуется немало от истинного благотворителя. Но разве мы сами меньшего требуем у общего нашего Благотворителя, Иже еси на небесех! (Мф. 6; 9). Ах, мы все, в свою череду, бедные, все, кто бы мы ни были, осужденные на смерть преступники закона Божия! В таком ли состоянии гордиться нашими преимуществами? Почитать себя выше других? Считаться титлами и достоинствами? Напротив, не величайшая ли милость, что всем нам позволено искупать грехи наши милостынями? Не драгоценное ли право, что все мы можем в лице наших братий служить будущему нашему Судии и Господу? Ты чувствуешь отвращение идти к человеку, лежащему на гноище? Но может быть, это второй Иов, искушаемый в своей добродетели? - Твоя чувствительность колеблется преклониться с утешением к одру болящего? Но может быть, это новый Лазарь, у которого не один богач будет просить некогда капли воды для устужения языка своего? Кто бы ни был бедный, довольно для тебя того, что ты, идя к нему, идешь к Самому Христу, Который говорит: Мне сотвористе (Мф. 25; 40)! Никто не откажется, а всякий поспешит на зов царя, в какое бы место он ни призывал. Отречемся ли, когда Сам Царь Небесный зовет нас в хижину или к одру болящего? С царем беседовать всякий поставит за честь, хотя бы он почему-либо сокрыл себя под рубищами. У Царя ли Небесного рубища могут отнять в очах наших все достоинство? Не будем взирать на то, что пред нами, а на будущее; не на временное, а на вечное; не на себя, а на своего Спасителя, - и низкий кров бедного обратится для нас в храм, простое действие любви - в священнодействие, труд - в сладость и награду.
   Бог же всякия любви и щедрот, обнищавший всех нас ради, да мы нищетою Его обогатимся, начавший дело благо в нас, Той Сам да утвердит и да совершит его благодатью Своею! Аминь.

    Оглавление   
VI. СЛОВА НАДГРОБНЫЕ


    Оглавление    Слово* при погребении ее сиятельства двора его императорского величества обер-гофмейстерины, кавалерственной Ордена святой великомученицы Екатерины дамы 1-го класса, графини Александры Васильевны Браницкой, сказанное 20 августа 1838 г.

   * Произнесено в домовой ее церкви, что в парке Александрия под Киевом. Парк был посажен и назван в честь А.В. Браницкой. А.В. Браницкая (1754 - 15 августа 1838) принадлежала к одному из богатейших и знатнейших родов России. При этом отличительной чертой жизни графини была ее благотворительность: более 200 тысяч рублей она пожертвовала на выкуп должников, которые обещались до конца ее жизни молчать об этом. По ее завещанию 97 тысяч крепостных должны были получать ежегодно пособие с положенных под проценты в банк 300 тысяч рублей. (Прим. ред.)


   Приидите, последнее целование дадим, братие, умершей... благодаряще Бога
   Как ни печально приглашение сие, долг настоящего служения моего велит обратить его к вам, сродники и друзья сетующие. Всему чреда. Было время лобзаниям первым, наступил час и последнему. Препроводив дух почившей к Отцу духов, надобно, наконец, препроводить и тело ее в матерние недра земли. Таков предел бытия нашего! Кто положил его? Мы сами. Бог смерти не сотвори (Прем. 1; 13). От Источника жизни могло ли истечь что-либо, кроме жизни? И мы вполне наслаждались ею: чего недоставало прародителям нашим, возвеличенным образом Божиим? Оставалось только, переходя от совершенства к совершенству, идти горе, к своему Первообразу - Богу, для вечного блаженства в Нем. Но прельщенные змием, мы внезапно, с высоты богоподобия, ринулись долу - за плодами от древа смерти, и дерзостно вкусили "безсловесныя снеди" (Великий покаянный канон, ст. 3)! После того что оставалось Правосудию Небесному, как не предать нас делам собственных рук наших? - И преданы! С тех пор тление и смерть собирают оброки со всех сынов Адама, и будут собирать, доколе самое тленное наше не облечется нетлением, самое мертвенное наше не будет пожерто животом.
   Как, однако же, был милосерд к нам Господь в самом гневе Своем на нас! От нас взято назад бессмертие телесное, которым мы не умели воспользоваться, и которое, оставленное за нами - падшими, довело бы нас до неисцельного ожесточения во грехе, а оставлено бессмертие по душе и духу, посредством которого, с помощью благодати, мы опять можем достигнуть первобытного совершенства. Мы лишаемся земной жизни, - но какой? которая с продолжением времени сама становится в тягость, а продолженная в таком виде навсегда составила бы, наконец, ужасное мучение. И навсегда ли лишаемся жизни в теле? Нет, а только до уреченного времени, доколе не наступит день всеобщего пакибытия и воскресения: ложимся во гроб, как ложатся, раздевшись, на одр с тем, чтобы, пробудившись, надеть новую одежду, приготовленную для нас во время нашего сна. Оставляем, умирая, радости жизни? Но какие радости? Большей частью мутные, скоропреходящие, изнурительные, растворенные горестью и нередко зловредные для души и тела, которые с продолжением времени престали бы вовсе увеселять и питать нас, как детские игрушки не имеют никакой цены для людей взрослых.
   Напротив, я не знаю, что было бы с духом нашим, если бы рука смерти не разоблачала его, наконец, от вретища плоти? Что было бы с сердцем нашим, если бы после того, как оно изведало все блага мира и не нашло в них себе покоя, пред ним не открывался мир новый, с благами высшими, с наслаждениями чистейшими? Земля со всеми благами ее, в настоящем виде своем, явно не жилище человека (он скоро вырастает до того, что его глава выше всего здания), а только гостиница, из которой сын времени должен начать путь к вечности. А тело наше? Это явно то же для духа, что скорлупа для птенца: птенец образовался, и скорлупа отпадает. Мы с радостью приветствуем новорожденных, хотя родившая страдает и рожденное плачет. Так, без сомнения, приветствуются умершие небожители, хотя мы окружаем гробы их со слезами.
   Если бы младенцу в утробе матерней, пред его рождением, сказали, что он имеет родиться для другого мира, начать новую, вовсе отличную от прежней, гораздо лучшую жизнь, он не понял бы обещания и сожелал бы о той жизни, которой жил и с которой должен навсегда расстаться. Так мы жалеем о нашей земной жизни, так для нас трудно представить теперь, что за жизнь за гробом. Зато как младенец по рождении ни за что не согласится возвратиться в утробу матернюю, несмотря на свои слезы в новом мире, так (я думаю) умерший почел бы для себя величайшим наказанием, если бы ему суждено было возвратиться в наш мир и облечься паки в плоть и кровь. На что же после того сетовать? Разве на то, что идущие от нас отходят таким путем мрачным, что оставляют по себе такие следы бренности и тления? Но будь переход сей светел и благоукрашен, что удержало бы многих, недовольных своим жребием, - даже из любопытства, - безвременно идти туда? И как внести свет в сей мрак? Оттуда, сверху должно быть все ясно, как присутствующим при рождении явствен весь образ рождения; а для нас, которые находятся еще в утробе матерней, смерть не может не быть тайной. Или, наконец, тревожит та мысль, что с любящим лицом прерван прежний союз видимый? Но разве видимый союз не прерывается иногда и заживо? И разве у людей и живых одни союзы видимые? Прервался союз чувственный, чтобы дать усилиться союзу духовному. И надолго ли прервался самый союз видимый? - Через двадцать, тридцать лет все мы будем там; и как мы теперь провожаем их, так они сретят нас тоже, может быть, со слезами, только не печали, а радости.
   Подобные мысли, как они ни наскоро собраны и предложены вам, души сетующие, делают понятным, как Святая Церковь при каждом гробе приглашает сетующих не только дать последнее целование умершему, но вместе с тем и воздать за него благодарение пред Богом: "благодаряще Бога!" Благодаряще - за окончание земного странствия, которое как бы ни было благополучно, всегда есть плавание по бурному морю, - если не бед, то житейских попечений; благодаряще - за начало новой жизни, пред которой жизнь настоящая, со всеми радостями и красотами ее, есть только один слабый рассвет.
   Но, братие мои, есть немалое число гробов, над которыми трудно выполнить долг благодарности пред Богом, заповеданный Церковью, и где мы, служители слова, сами не вдруг осмеливаемся упомянуть о нем. Как бы я пригласил вас к благодарности, если бы мы провождали в могилу юную мать семейства, за гробом которой идет супруг, окруженный малолетними сиротами? -Тогда из мирного провозвестника путей Божиих о нас и жизни нашей я должен бы обратиться в защитника определений Божественных, и, усиливаясь отереть слезы горести, может быть, сам первый подал бы пример к слезам.
   Но теперь и здесь - над этим гробом, я смело возвышаю голос и от имени Церкви вещаю ко всем вам: приидите, дадим последнее на земле целование усопшей, но дадим не скорбяще безотрадно, а "благодаряще Бога!" Ибо с какой стороны ни смотрю на жизнь почившей в Бозе графини, вижу в сей жизни продолжительную, златую и многообразную цепь благодеяний Божиих к ней и всему роду ее.
   В самом деле, много ли жребиев счастливее того, какой достался почившей по всеблагому определению Божию? Что нужно для земного благоденствия? Происхождение от благородных предков? - Она происходит от той крови, которая издревле привыкла течь за все благородное и святое, и в наши времена, вновь оросив собою холмы смоленские, соделалась памятником и кровожданого деспотизма самозванного повелителя галлов, и непоколебимой верности к Отечеству благородного дома Энгельгардтов. Потребны отличные дарования? - Почившая одарена была ими в таком избытке, что знавшие ее не знали, чему более дивиться в ней - совершенствам внутренним или внешним? Нужна ли для нежного растения могущественная опора от бурь и тень от зноя жизни?* - Ее поддерживает, над нею склоняет тень свою величественное древо, - которое так изумительно и благотворно простирало некогда ветви свои по всему югу России. Надобен высший круг действий для обнаружения отличных талантов? - Юная Энгельгардт является у престола российского и становится одной из планет, обращавшихся вкруг самодержавного солнца,** так величественно озарявшего некогда всю Россию. Наступает время супружества, та важная минута, от которой зависит вся остальная жизнь, когда решается жребий домашнего счастья и мужчины, тем паче женщины. - Почившей в Бозе графине достается в этом случае удел самый высокий и сообразный с ее особенными отличительными качествами. При совершавшемся тогда сближении двух единокровных, но разлучаемых дотоле обстоятельствами народов***, ей дано [было] быть одним из златых колец, сопрягающих оба народа. На вас самих ссылаюсь, умела ли почившая соответствовать своему важному назначению? Вредила ли кому-либо из подвластных ей разность вероисповедания, языка или происхождения? - Если бы все владетели имуществ в нашей стране подражали в этом отношении ее примеру, может быть, давно исчез бы тот несчастный раскол гражданский, который препятствует славянину узнать брата в славянине, и производит столько кровных междоусобий, печальных для всего великого семейства славян, радостных для одних врагов Креста Христова.
   За благословением супружества вскоре следует благословение многоча-дия. Над почившей сбывается во всей силе изречение Давидово: сынове и дщери твои яко новосаждения масличная окрест трапезы твоея... и узриши сыны сынов твоих (Пс. 127; 4, 7). Трапеза почившей не только была окружена сынами сынов и дщерей ее, но, что особенно примечательно, как бы в воспоминание прежнего, одна из дщерей ее становится подружием для того доблестного мужа****, которому, после разнообразных услуг Отечеству на поле бранном суждено довершить мирной рукой градоправителя на юге России то, что начато там воинственной десницей знаменитого дяди почившей графини*****.
   Потеря супруга наводит тень печали на светлый день жизни; но в то же время дает случай раскрыться в почившей графине новым редким качествам, подобно тому, как некоторые растения ждут только сокрытия солнца, чтобы наполнить воздух благоуханием. Отражая в себе великие качества великой самодержицы России, деяний которой почившая была столько лет ближайшей свидетельницей, она, давно и без того первая сотрудница своего супруга, теперь сама окончательно приемлет на себя всю тяжесть обширного домоуправления и не изнемогает под нею до самого конца своей жизни. Что я говорю: не изнемогает?! Удивляет всех успехами своего домоправительства, которое выходит теперь из рук ее в такой обширности и силе, что за пределами Отечества могло бы спорить с одержанием многих державных лиц.
   За таким образом жизни, деяний и успехов не могло не следовать всеобщее внимание. Достойное и известное всюду имя Браницких непрестанно озарялось новым и новым блеском, пробуждая собою лестную для почившей мысль о том, что после мужей может сделать для своего рода и жена, когда она одушевлена духом не женским. Самые венценосцы России любили видеть или ее возле себя или себя у нее.
   После такого течения по всему небосклону жизни оставалось желать одного тихого и ясного заката. И не исполнилось ли это желание? - Как, во-первых, медленно наступает закат сей! Почившая восхищается ангелом смерти на тех пределах жизни, за которыми, по замечанию царя пророка, остается один труд и болезнь. Восхищается, однако же, без особого труда и болезни: угасает как лампада, в которой истощился елей. Самый род недуга есть некий знак внимания свыше. Чтобы блага мира, которые в таком избытке окружали во всю жизнь почившую, сопровождая ее до гроба, не привязали сердца ее к себе, им видимо повелено заблаговременно оставить ее: она лишается способности вкушать что-либо, дабы таким образом заранее очистить и приготовить духовный вкус свой ко вкушению той манны сокровенной, которой питаются небожители. Самое время кончины таково, что может составить предмет желаний: почившая оставляет землю в тот день, в который взошла на Небо Матерь Сына Божия.
   Одного по видимому утешения не суждено [было] иметь пред смертью почившей: рука ее не возляжет с последним матерним благословением на главе того, который столько раз служил для нее отрадой в жизни и так много дорожил ее благословением. Отдаленность местопребывания, непрерывность попечений о благоденствии обширной страны, самая недавность извещения об угрожающем часе разлуки - все соединилось к тому, чтобы произвести это чувствительнейшее и для отходящей, и для остающегося, лишение. Спеши герой-градоправитель******, иначе тебя сретят не взоры и объятия матерний, а хладный гроб!.. Он спешит, но самая весть о прибытии его не столько уже радует тех, которые окружают одр умирающей, ибо они видят, как чувства ее, одно за другим, заключаются для сего мира. Любовь, чистая и святая, ты одна только можешь сражаться со смертью и показать теперь, что крепка яко смерть любы... и реки самых смертных страданий не могутугасити ее пламени (Песн. 8; 6-7)! И вот, при одном звуке любимого имени угасающая сила жизни как бы некиим чудом еще раз пробуждается со всей живостью: взор умирающей светлеет, уста разверзаются, самая рука подъемлется для благословения. Таким образом, жизнь умирающей заключается таким сладостным для нее действием, какого только можно было ей желать на сей случай во все продолжение своей жизни.
   Больших благословений на земле, кажется, нельзя и ожидать. Между тем, над почившей видится еще новое благословение. Это уверенность, что все благое, сделанное ею, сохранится в силе; что все недоконченное почему-либо приведется к желанному концу; все, что может быть придумано к улучшению, придумается и совершится; что достопочтенное имя Браницких не угаснет, а будет блистать новым и новым светом. Кто порукой в том? - Известные всем качества ее наследника.
   Судите сами после того, справедливо ли сказано мною, что жизнь почившей в Бозе графини от начала до конца была златой цепью благодеяний Божиих к ней и ее роду, и можно ли после этого, воздая ей последнее целование, не возблагодарить Господа за все милости Его к ней?
   Но, братие мои, что значили бы все эти милости Неба, если бы они не были принимаемы, как должно? - Не сугубый ли долг пред Небесным Заимодавцем? - И разве нет счастливцев мира, которые, подобно безплодной земле, все приемля, ничего не отдают, кроме тернов и волчцев, и самые дары Промысла обращают в орудие против веры и добродетели? Итак, благодарение Господу, сугубое благодарение, что почившая в Бозе весьма далеко была от сонма таковых неблагодарных счастливцев! Говоря таким образом, я нисколько не думаю представлять вам, братие, дела почившей, как деяния праведницы совершенной. Горе мне, если бы я пред лицом Бога истины дерзнул обрестися в словеси ласкательства! И пред кем бы преувеличивал я добродетели почившей? Не пред вами ли, которым известны все входы и исходы ее жизни? Но, сожалея вместе с вами о том, что самые высокие души не свободны от многих недостатков, что добродетель человеческая так несовершенна и там, где бы особенно хотелось видеть ее во всей силе и чистоте, - я должен, однако же, сказать, что нам предлежит благодарить Господа над этим гробом не только за дары счастья, но и за дары веры, терпения и любви христианской. В доказательство этого я не буду изображать пред вами частных добродетелей и деяний почившей, которые известны вам гораздо более, нежели кому-либо, а, может быть, неизвестны и вам, а доведомы единому Господу (ибо души возвышенные любят делать добро так, чтобы не знала шуйца, что творит десница). Укажу на то, что непререкаемо для всех и каждого, и в чем, как в семени, заключаются все прочие добродетели. Это - неизменимая преданность почившей Царю Небесному и царям земным.
   Что бы, казалось, естественнее для каждого, как иметь, по крайней мере, две эти добродетели? - И однако же как многие не имеют их в той силе, в какой бы иметь надлежало! Не будем вникать в причины этого печального явления; заметим только, что век, в который досталось процветать почившей в Бозе графине, к сожалению, менее всего отличался благорасположением к святому и священному. Полувековые опыты всенародных скорбей и тяжких искушений, совершившееся над всей Европой крещение кровью и огнем*******, заставили потом расстаться с обольстительным кумиром неверия Богу и неверности помазанникам Божиим. Но тогда этот кумир возвышался над всем и едва не всех ослеплял блеском своим. Сколько было сильных и мудрых земли, которые в том безумно поставляли свою мудрость и свою силу, чтобы ослаблять и подрывать усердие к алтарям и престолам! И юной ли, окруженной всеми соблазами мира жене прейти мимо сего кумира, не преклонив пред ним колена? И однако же прешла, прешла невредимо! Свидетель - вся дальнейшая жизнь ее! Могут говорить, что и как угодно, но никогда не скажут, чтобы почившая подала собою пример вольномыслия. И что особенно достойно не только замечания, но и подражания, -она умела в этом случае избегнуть другой крайности, в которую так легко впадают люди, подобные ей по состоянию и образованию. Я разумею тот недуг, что некоторые, успев сохранить веру среди соблазнов счастья, ее самую обращают потом в искушение для себя: или предаваясь излишним умствованиям, или увлекаясь мечтательностью и созидая себе свой особенный образ веры и богопочтения. Известно, куда заходят и заводят других с подобным направлением мыслей и чувств. Но для почившей в Бозе графини эта опасность как бы вовсе не существовала: ее вера была так же смиренна и проста, как этот храм, в котором мы воздаем ей последний долг, и в котором она со смирением простой поселянки молила Владыку всяческих об отпущении ее долгов. Отсюда-то, без сомнения, и та твердость духа и спокойствие сердца, с которыми почившая встречала свой последний час, и которые были так отрадны и поучительны для окружавших смертный одр ее, - ибо не надобно забывать, братие, что мирной и непостыдной кончины, о которой для всех нас молит Святая Церковь, сподобляются только те, которые старались заслуживать ее своей верой и своими делами.
   Что касается до другой отличительной черты в графине, - ее особенной любви к царственному дому, - то эта прекрасная добродетель любила выражать себя в ней другим, можно сказать, противоположным образом. Как в любви к Богу была одна простота, одно смирение, одно безмолвие, - так в любви к помазанникам Божиим было все живо, великолепно, царски.
   Посвященная во все тайны двора великой самодержицы, составляя сама великолепный остаток его, она не щадила ни мыслей, ни выражений, дабы при каждом благоприятном случае поведать всем и каждому о том, какому прекрасному племени дано восседать на престоле российском. Обращающемуся с ней нельзя было самому вскоре не занять у нее некой священной приверженности к венценосному дому. А ее собственная мысль? Она, кажется, после Неба, нигде столько не витала, как над главами членов царственного дома. Встречала ли их какая-либо радость или горесть? То и другое нигде живее не отражалось, как в сердце почившей графини. Белая Церковь была в этом отношении, можно сказать, одним из ближайших притворов дома белого царя. Оттого здесь заметны все следы ног царственных посетителей, и самые древа и камени поведают о том, что говорит история*.
   Наконец, как ни глубоко таила себя во время жизни, однако же не могла утаиться при смерти прекрасная наклонность почившей графини к вспомоществованию бедствующему человечеству. Вы знаете уже, каким образом поток благотворения, не удерживаемый более узами скромности христианской, проторгся у гроба почившей. Я могу прибавить к этому одно, что после такого благотворного завещания в пользу нуждающихся нисколько не удивительно, если любимая добродетель почившей, простота и скромность, нашли себе последнее упражнение в том, чтобы воспретить всякую пышность при своем погребении, удалить со своей могилы все, что может иметь вид памятника. Но что лучше памятника, как [не] тот дом благотворения, который воздвигнется от имени почившей, для бедствующего человечества? Какой фимиам благоуханнее молитв, которые будут воссылаться о успокоении души ее теми, которые в пособиях, ею завещанных, найдут защиту от превратностей жизни для себя и семейств своих?
   Соображая таким образом и все дары счастья, которые в таком изобилии изливались на почившую графиню от начала до конца ее жизни, и дары благодати, которыми она умела пользоваться для приготовления себя к вечности, я без всякого искусства слова, неприметно и невольно для меня самого, прихожу в заключение к тому же, чем начал мое собеседование с вами: приидите, дадим последнее целование усопшей, благодаряще Бога! Благодаряще - за Его сугубые милости к почившей, за то, что Он не только даровал многое, но и научил не злоупотреблять даруемым. А воздая последнее целование, не забудем принять последнего наставления - тоже сугубого. И, во-первых, те, которые, подобно почившей, осыпаны дарами счастия, смотря теперь на гроб ее, да научатся не прилагать к богатству и честям сердца своего! Ибо смотрите, братие, что осталось теперь при почившей, и что идет за нею в вечность, пред Страшный Суд Божий? - Одни дела ее!.. А те, которым по премудрым судьбам Промысла не дано здесь счастливого жребия, которым суждено влачить жизнь в низкой доле, среди нужд и лишений, те, взирая на гроб сей, да научатся не скорбеть о своем жребии, а стараться обогащать и отличать себя благими делами, ибо все наши земные разности званий и состояний только на время, до гроба; там для всех достойных - и господ, и рабов, равно уготованы светлые обители Отца Небесного. Аминь.


   * Светлейший князь Потемкин (ум. 1791 г.) был дядей усопшей.
   ** Екатерины Великой.
   *** Русского и польского. (Прим. ред.)
   **** Дочь А.В. Браницкой, Елизавета Ксаверьевна (род. 1792 г.), в 1819 г. в Париже сочеталась браком с Михаилом Семеновичем Воронцовым, будущим генерал-губернатором Новорбссии. (Прим. ред.)
   ***** Князя Потемкина.
   ****** Имеется в виду зять М.С. Воронцов. (Прим. ред.)
   ******* Войны, которые вел Наполеон Бонапарт, а затем война 1812 г. (Прим. ред.)

    Оглавление    Слово при погребении девицы К.П.Хрущовой, сказанное в университетской церкви 7 марта 1842 г.

   Можно ли не скорбеть при гробе? - Нельзя. Такова природа наша, что созданная для жизни и бессмертия естественно потому отвращается гроба и тления; таков образ самой смерти, что где ни является, везде и всегда ведет за собою печаль и ужас. Посему-то гроб заставлял воздыхать и извлекал слезы даже у тех людей, которые, оставив и презрев все земное, воодушевлялись токмо чаянием жизни грядущей. "Плачу и рыдаю, - восклицает святой сладкопевец церковный, - егда помышляю (только помышляю!) смерть". Сам Спаситель прослезился у гроба друга Своего - Лазаря, хотя через несколько мгновений имел вызвать его из гроба; прослезился потому, что при этом случае, в лице друга Его, предстала Ему вся бренность униженной грехом природы человеческой, для восстановления которой снизшел Он на землю.
   После этого примера осмелимся ли мы пререкать вашей скорби и сетованию, отец и мать умершей отроковицы? - Нет, скорее мы сами смешаем свои слезы с вашими, видя из примера почившей, как ничто не спасает от смерти: ни юность возраста, ни чистота души и сердца, ни любовь присных и знаемых, ни искусство и усердие служителей здравия человеческого.
   Но отдавая долг слабости природы, забудем ли совершенно то, чем обязаны мы святой вере нашей и Евангелию? Предадимся ли горести, слезам и сетованию безутешно, подобно язычникам, не имущим упования? - Плакать и скорбеть таким образом значило бы унижать достоинство святой веры нашей, исполненной упования жизни вечной, значило бы помрачать своей скорбью Божественную славу дражайшего Спасителя нашего, Который для того и принял на Себя бренную плоть нашу, чтобы из самого гроба воссияла для всех нас жизнь и нетление. Чего не соделал Он, дабы освободить нас от страха смерти и заставить взирать на гроб с упованием бессмертия? Кроме того, что самое явление Его в мир наш есть уже несомненная порука за существование для нас жизни вечной по ту сторону гроба, кроме Божественных наставлений и слов Его, которые все исполнены надежды лучшего бытия за пределами земли, -кроме этого Он собственным примером благоволил показать, что смерть и гроб властны токмо над нашими бренными телами, а не над духом бессмертным и богоподобным. Для утверждения в нас веры в эту истину Он претерпел мучения самые ужасные, взошел на Крест, умер подобно последнему из сынов человеческих и предал Себя Гробу. Для этого же Он восстал потом во славе из Гроба, являлся многократно ученикам и всем веровавшим в Него. Для этого же вознесся потом на Небо, дабы, как Он Сам говорил, уготовать для всех нас обители в дому Отца Своего. И после того мы еще будем скорбеть и плакать, когда Он путем смерти преставляет нас в сии обители? Что же после того будет значить вера наша? И не все ли это равно, как если бы мы так говорили Господу нашему: знаем, Господи, что сделано Тобою для нашего успокоения при гробе, но всего этого для нас не довольно; мы лучше хотим следовать мятущемуся чувству нашему, нежели Твоему Евангелию и обетованиям, в нем заключающимся! - Конечно, у нас нет на уме таких мыслей, когда мы плачем и рыдаем у гроба ближних наших, но тем не менее мы виновны в них, если плачем, подобно людям, не знакомым с упованием жизни вечной.
   И что, думаете вы, доставляют подобные слезы и терзания душевные тем, о которых скорбим и плачем мы? покой и утешение? - Напротив, все это должно сильно возмущать их и приводить в скорбь, ибо каково действие, такова и причина. Если мы, облеченные еще плотью, не можем вынести сильных слез о нас без того, чтобы не заплакать самим, то кольми паче души усопших не могут оставаться нечувствительны к нашим рыданиям. Потому-то мне кажется, что если бы почившей дано было теперь самой провещать что-либо плачущим сродникам своим, то она, вероятно, обратила бы к ним те слова, которыми Спаситель утешал некогда учеником Своих при разлуке с ними: Аще бысте любили Мя, - говорил Он (то есть любили как должно, духом, а не плотью), -возрадовалися бысте (убо), яко Аз иду ко Отцу Моему (Ин. 14; 28).
   "Зачем, - сказала бы и она, - и к чему теперь слезы? Довольно сокрушались вы, когда я, изможденная от болезни, находилась между жизнью и смертью, и когда ни вы, ни я не знали еще, что судил о мне и моей жизни Господь; тогда естественно было вам, взирая на тял<кие страдания мои, скорбеть и сокрушаться. Теперь же, когда воля Божия совершенно обнаружилась моей кончиной, когда все страдания мои окончились, теперь место не слезам и терзаниям, а тихой молитве, преданности в волю Божию и упованию. Теперь, если вы способны следовать за мною мыслью, вам должно даже возрадоваться вместе со мною. Ибо хотя я вышла из-под вашего крова отеческого, но отошла не к чужим, а к своим, к общему нашему Отцу и Создателю. Не мните, что я буду лежать в гробе и земле: там останется только тело мое бренное, а духом я буду на Небе, в обителях Отца Небесного. Он ли не заменит и не вознаградит того, что родительское сердце ваше готовило для меня в будущем? Вы не будете более утешаться мною; зато я не престану молить Господа о вас, да избегнете сетей мира, да не уклонитесь от пути истины и правды, да скончаете жизнь свою в вере и благочестии. Итак, если любите меня воистину, не сердцем только плотских родителей, а и сердцем христианским, то отрите слезы, успокойтесь вместе со мною и возблагодарите Господа, Который извел меня от среды земного лукавствия (Прем. 4; 14), не дал заразиться сердцу и уму тлетворным дыханием мира и преставил туда, где нет ни печали, ни болезни, ни воздыхания".
   Нужно ли с нашей стороны присовокуплять что-либо к сему гласу почившей о Бозе отроковицы? - Разве одно то, что провождая юных в жизнь нестареющую, тем паче нам, преклоняющимся летами, должно прилежно помышлять о том, как бы после многих и долгих лет, оставляя здешний мир, не оказалось нужды воззвать словами царя-пророка: увы мне, яко изчезоша яко дым дние мои (Пс. 101; 4)! Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении графа Василия Васильевича Орлова-Денисова, генерала от кавалерии, сказанное 27 января 1843 г.

   Итак, вот где - среди нас - суждено тебе найти место последнего успокоения от трудов, муж неутомимых подвигов, побед и славы отечественной! Не напрасно в предпоследние годы жизни твоей переходил ты из одного края Отечества в другой, как бы ища и не находя места по себе; душа твоя уже предчувствовала почесть вышнего звания - тайный призыв туда, где нет споров и бра-ней, где постоянное для всех и каждого торжество одной любови. Священный час отшествия настал, - и ничто не могло удержать тебя. Напрасно искусство истощало все усилия, любовь присных и чуждых - мольбы и обеты: ты видел усердие и слезы, слышал вздохи и моления, но, повинуясь гласу свыше, неудержимо воспарил к горнему Отечеству, оставив нам точию бренную часть плоти, облекавшую дух бессмертный. Чем убо сопроводим последний исход твой от нас? Теми же слезами и воздыханиями? Но ты не любил видеть их и при жизни своей; спешил отирать слезы с лица самых врагов после победы над ними. Нет, дань героям, подобным тебе, не слезы горести, а благодарение Всевышнему за их подвиги; не вопли и сетования, а благословение их памяти и подражание их примеру. И благодарное Отечество не замедлит отозваться этими благословениями: печальная весть о кончине твоей пронесется столь же далеко, сколь далеко разносился некогда радостный звук от побед твоих, и всюду пробудит чувство утраты и желания покоя отшедшему. А между тем, позволь служителю алтаря, который как бы для того в предпоследние дни узнал тебя, чтобы воздать тебе этот последний долг, пройти христианской мыслью великое и разнообразное поприще подвигов твоих, пройти не столько для похвалы твоей, сколько для отрады и поучения тех, которые предстоят теперь гробу твоему.
   Да, братие мои, гроб этот важен не одними знаками отличий и почестей, в таком множестве его окружающих, а и прекрасными качествами души и благими деяниями того, кто в нем почивает; важен не для одного осиротевшего семейства, а для всякого сына Отечества, признательного к великим заслугам Отечеству. И да будет ведомо вам, что если бы теперь у этого гроба нельзя было видеть ничего более, кроме сих знаков славы земной, то вместо всякого слова мы ограничились бы произнесением над почившим тех молитв, в которых Церковь не отказывает самому последнему из сынов своих. А если бы дерзнули возвысить слабый голос свой, то разве для того, чтобы пользуясь грозным действием смерти, обращающей в прах всю пышность человеческую, сказать вам с твердостью, как худо поступают те, которые все виды, желания и труды свои ограничивают земным и временным. Но среди разнообразного блеска славы земной мы видим здесь некую зарю сияния небесного и с усердием спешим исполнить священный долг - показать на примере почившего, как можно, воздавая с избытком кесарева кесаревы, нисколько не забывать того, еже подобает Боговы; как можно быть героем на поле брани - и младенцем душой у подножия алтаря; страхом для врагов Отечества - и другом для бедствующего человечества; защитником царств и народов - и утехой своего семейства. Таким образом, похвала почившему обратится в живой христианский урок для нас; и урок этот, взятый из его жизни, будет самой лучшей похвалой для него.
   Если бы для соплетения венца общей признательности для гроба сего предстояла какая-либо нужда заимствовать лавры и оливы со стороны, то, желая почтить память усопшего, нам первее всего предлежало бы указать на славных заслугами предков его, из которых один, дед по матери, был некогда главнейшим сподвижником героя Италийского (А.В.Суворова - ред.), а другой, его собственный родитель, принадлежал к самым незабвенным правителям воинственных сынов Дона. Но при настоящем случае, когда нам нелегко собрать в одну рукоять и те лавры, которые осеняют гроб этот, предки почившего, при всем достоинстве их, должны быть упомянуты только для показания, что златая цепь заслуг Отечеству в доме Орловых-Денисовых есть уже наследственное достояние, и что знаменитый род сей подобен тем пресловутым рекам, которые образуются через слияние воедино двух великих потоков.
   Поучительнее остановиться на летах юности почившего. Судя по отличным способностям, развившимся с таким блеском пред лицом целого Отечества, судя по великим и разнообразным подвигам его, обратившим на себя внимание всего образованного света, кто не подумает невольно, что первые развиты, а последние предуготованы в почившем каким-либо особенным и многолетним образованием, что науки и искусства заранее сделали, со своей стороны, все для украшения будущего героя и защитника Отечества? - Между тем - узнайте и подивитесь! - почивший не вынес из дома отеческого никакого образования, кроме того, которым тихий Дон за полвека пред тем снабжал сынов своих, отправляя их на служение верой и правдой царю православному. Орлову суждено было пройти все отделения великой школы, но не наук и искусств, а жизни и опыта. Сами видите, отстала ли в успехах школа жизни от школы науки! - Но что мы должны заключить из этого? То ли, что свет наук и пособие искусств не нужны для великих действователей на поприще служения Отечеству? - Но в таком случае мы имели бы против нас самый пример почившего, который всегда был искренним любителем просвещения и до конца жизни не преставал усваивать себе все плоды его. Нет, заключим то, что следует, - то есть что простое, но твердое наставление в доме отеческом в началах веры и нравственности может обойтись, при известных обстоятельствах, без пышного наряда искусственного образования, между тем как это образование, со всей роскошью его, не может заменить собою правил отеческих и сделать благопотребными на служение Отечеству самые блистательные дарования, когда им недостает чистоты нравов и жизни.
   В великую школу опыта почивший в Бозе граф вступил в таких летах, в каких иные не вступают еще в училища (ему не было тогда и двух полных шестилетий); зато он тотчас нашел себе наставника и руководителя в том, у кого с пользой могли брать уроки самые опытные вожди и начальники. - То был незабвенный герой Дона Платов! У такого наставника уроки состояли из перенесения за веру, царя и Отечество всякого рода опасностей, из непрестанного нападения на врагов, из ежедневных побед или уклонений от поражения. Юный питомец, для гения которого совершенно пришелся этот род подвигов и сражений, вскоре показал, что он не замедлит сам занять место начальника и вождя. Открывается война с галлами за независимость Пруссии, - и юный витязь спешит украшать себя первыми лаврами так, как бы они были уже последние. Целый ряд подвигов необыкновенного мужества немедленно обращает на него самое лестное внимание двух монархов, из которых каждый украшает грудь его знаком отличия, подобающего мужеству и самоотвержению. По этому грозному самоотвержению гордый повелитель галлов (Наполеон Бонапарт-ред.), несмотря на свои тогдашние удачи, мог уже предузнавать, что сретит его в ту пору, когда [сам] он примет безумное намерение - вторгнуться в самое сердце России.
   Лютая брань переносится с Запада на Север, - и гранитные скалы Финляндии видят в Орлове то же мужество, но видят и распорядительность и человеколюбие, приличные вождю хотя невеликого, но важного по своему назначению отряда. Когда другие военачальники вместе с ратью идут неудержимо вперед и проносят победу едва не до столицы неприятельской, Орлов поддерживает и упрочивает завоевания, храня сообщение победителей с Отечеством на огромном пространстве, пересекаемом и возмущениями жителей, и высадкой с моря вражеских полчищ. Чтобы поспеть везде вовремя, Орлов делит не только малую дружину свою, но, можно сказать, самого себя. Борго, Гельсигнфорс, Христианштадт видят его непрестанно пред собою и в безмолвии поникают под неутомимым полетом орла русского.
   Так приготовлялся будущий герой и защитник Отечества! Я говорю - приготовлялся, ибо самые брани предшествующие, несмотря на их лютость и разнообразие, все были не что иное, как кровавое введение в последующую великую брань отечественную, изменившую лицо земли. Среди этой-то брани суждено было раскрыться всем великим качествам почившего; в эту-то священную годину бедствий и славы явился он не только благопотребным слугой Отечества, но одним из видимых орудий Провидения к его избавлению! Здесь-то потому и мы должны сосредоточить внимание наше, дабы вполне оценить подвиги почившаго.
   Недостало бы целого дня, почтенные слушатели, если бы мы решились следовать по всем путям героя от Немана до Тарутина и обратно; не можем, однако же, не сказать, что первый и последний гром, грянувший на врага надменного, пущен был из этой руки, которая теперь так хладна и недвижна; что лучшие из витязей наполеоновских начали падать от этого меча, который лежит теперь так праздно; что летучая рать, предводимая Орловым, почти ежедневно наступала на неприятеля в то время, когда всем прочим ратям отечественным, вследствие, без сомнения, мудрого, но печального соображения, надлежало только уклоняться и отступать. Взамен подробностей остановимся вниманием на важнейших эпохах той незабвенной брани. Какие это эпохи? Преимущественно четыре: отступление рати отечественной от стен Смоленска к Москве, где пресекаем был ей путь, и предстояла опасность потерять все плоды долговременного, стоившего многих жертв отступления от границ империи; битва при Бородино, где целый Запад сразился, наконец, с Севером, и чистая любовь к Отечеству дерзнула стать лицом к лицу с духом галльского преобладания; победа тарутинская, начало побед наших и постыдного бегства врага; и, наконец, упорный бой под Малоярославцем, заслонивший от опустошений южную Россию и заставивший Наполеона бежать по пути, им же опустошенному. Во всех этих самых решительных для Отечества встречах рати нашей со врагом почивший герой приемлет участие самое решительное.
   В самом деле, кто это, приклонившись к непроходимой равнине и показав своим воинам предварительно ее непроходимость, дабы знали, что надобно победить или умереть (то есть не повернуть назад-ред.), приемлет под Тарутином на свою грудь пол армии неприятельской и, удерживая ее целый день, дает возможность защитникам Отечества вступить на путь, для них необходимый и от них видимо уходивший? - Орлов. Кто это, когда среди самого пыла битвы Бородинской на левом крыле нашем, громимом всеми молниями врага, начинало недоставать не только оружия и рук, самого воздуха для дыхания, - делает внезапно с незабвенным Уваровым вторжение в ряды неприятельские, заставляет Наполеона ослабить решительный для целого сражения напор сил его на левое крыло наше передвижкой своих полчищ с одного края на другой, и таким образом дает время защитникам Отечества перевести дух и собраться с новыми силами? - Орлов. Кто это первый получает [от Бога] счастливую мысль напасть внезапно при Тарутине на венчанного храбреца неаполитанского, и первый же приводит ее в счастливое исполнение и предначинает блистательным своим успехом долгий ряд побед и славы отечественной? - Орлов. Кто это всю ночь, предшествовавшую постыдному отступлению врагов от Малоярославца, тревожит их нападениями и страхом, подвергает самого повелителя их очевидной опасности быть взятым в плен, и таким образом отъемлет у него последний дух и охоту к новым замыслам? - Орлов.
   Взвесьте, почтенные слушатели, важность этих четырех событий и судите сами, справедливо ли сказано нами, что почившему в Бозе графу Василию дано было не только быть благопотребным слугою Отечества, но и видимым орудием Провидения в самые решительные минуты для его судьбы и благоденствия. Тем, которые удостаиваются такого вышнего избрания, не только, по выражению Апостола, вся поспешествуют во благое (Рим. 8; 28), но, можно сказать, сама смерть бежит от них, завидя на челе их печать этого предызбрания. Не погрешим, если с благоговением признаем, что на челе почившего была сия таинственная печать. Иначе как изъяснить, что он во все продолжение войны Отечественной, непрестанно находясь или впереди наступающей, или позади отступающей [армии], и, следовательно, всегда пред лицом врага ужасного, ежедневно сражаясь и идя на смерть, не только пребыл живым, но даже и неуязвленным?
   Но вот орлы русские уже за пределами России. Брань отечественная кончилась; открылась другая, европейская, или паче - всемирная. Какое место займет в ней юный герой? К чему призовет его доверенность монарха, столь много заслуженная? Быть по-прежнему вместе с другими стражем безопасности для ратей отечественных, оком движений военных, предвестником победы над врагом? Нет, это место займут другие. Теперь нужна новая священная стража; меньшая по числу, но не меньшая по важности и своим последствиям. Среди ратей отселе будет находиться монарх Всероссийский, на главе которого сосредоточены надежды не только Отечества, но и всех народов, стенавших под игом завоевателя, но который по великому духу своему столь же мало умеел щадить себя от опасности, как и последний воин. Охранение сего-то священного лица, сего-то предводителя царей и народов примет на рамена свои Орлов. Как мало безопасности было в этом по видимому не так опасном служении, показывает смерть Моро, сраженного острану благословенного монарха. Притом защитник лица царева будет обращаться в защитника славы отечественной всякий раз, когда она будет подвергаться видимой опасности от успехов врага. Свидетели тому Бауцен, Люцен, особенно Лейпциг.
   Кто не знает, что среди брани Лейпцигской, где решалась судьба Европы, была роковая минута, в которую победа видимо хотела склониться в сторону прежнего любимца своего? - Уже средоточие ратей наших сбито со своего места; защитники его рассеяны; толпы врагов несутся вперед, - минута ужасная! Но вот по гласу монарха летит с малой, но непобедимой дружиной Орлов, - и равновесие восстановлено, нападение отбито, враги в свою чреду ищут спасения в бегстве. Таким образом, и в этом случае почивший явился видимым орудием Провидения, положившего в судьбах своих сломить гордый рог нового Навуходоносора.
   Меркнущая звезда Наполеона, как известно, вспыхивала потом еще не раз разрушительным блеском своим; и герой Тарутина не раз потому еще имел случай, вместе с другими вождями, гасить зловещее пламя ее потоками крови неприятельской, доколе увенчанный новыми лаврами не имел утешения и чести войти острану хранимого им монарха в гордую столицу галлов. Как умели ценить подвиги его иноплеменники, свидетель - этот знак отличия, возложенный на него при сем случае новым законным монархом Франции.
   По возвращении в Отечество хранитель лица царева не мог иметь лучше награды за долговременные подвиги свои, как оставаться постоянно при этом лице и быть свидетелем великих дел Александра, будучи готовым в то же время лететь всюду, куда могла призвать нужда или опасность Отечества. Но время великих опасностей уже прошло; брани, подобные браням двенадцатого года, повторяются не десятилетиями, а веками, и меч тарутинский должен был оставаться отселе в ножнах, служа украшением не только того, кто с такой славой носил его, но, можно сказать, целого воинства Донского.
   Увы! суждено было еще раз обнажиться мечу этому и блеснуть, но уже блеском не молнии военной, а факела надгробного!.. Любимый монарх еще раз потребовал для себя охраны не от стрел вражеских, а от чрезмерности любви народной, сопровождения не в столицу Франции, а в могилу... Кто мог лучше воздать сей последний долг, как не тот, коему лицо почившего монарха было как бы усвоено предшествовавшим служением? И Орлов-Денисов, по воле великого преемника Александрова, становится на страже гроба, к которому обращены были взоры всего мира. Град наш видел, как бодрственно стоял он на той священной страже, как пламенно молился об упокоении души его в том самом храме, - и вот стены этого же храма видят теперь посреди себя его собственный гроб, и мы совершаем молитвы об упокоении души его!..
   В могиле Благословенного почивший как бы предузрел конец собственного поприща и вскоре сошел с него в тишину жизни домашней. Почему сошел? - по недостатку ли желания посвятить остальные дни на службу Отечеству? Но берега Дуная, куда явился он при первом зареве новой брани с поклонниками Магомета, свидетельствуют, что почивший всегда готов был последние капли крови пролить за Отечество. - Нет, воздав долговременными подвигами долг Отечеству, герой Тарутина почел обязанностью исполнить во всей силе и долг главы семейства, являя и в этом случае похвальный пример -как можно соединять военные доблести с добродетелями мирного гражданина.
   Открылось новое поприще деятельности, новый ряд движений и побед, приобретаемых не храбростью военной, а благоразумием, великодушием, кротостью и любовью христианской. Благоустроенные веси и села начали свидетельствовать о мудрой распорядительности; обновленные и вновь воздвигаемые храмы - об усердии к Церкви; разнообразные пожертвования в пользу благотворительных заведений - о любви к человечеству.
   Нашему граду особенно дано было насладиться всей добротой души почившего. Кто из вас не любовался его видом величественным, его умом тонким и вместе здравым, его благорасположенностью ко всему доброму и общеполезному? Кого не восхищали его кротость и благоприветливость? Посему-то в последние дни его, при вести о тяжком недуге, не было ни одного из слышавших, кто бы от сердца не возносил мольбы о продолжении жизни, столь для всех любезной и благотворной. После того мы не присвоим чуждого, если скажем, что знаменитый гроб сей усвоен (дарован- ред.) нам не смертью, а нашим всеобщим уважением и любовью к почившему.
   Но, Боже мой, какая печальная собственность! У подобных-то гробов познаем особенно, что значит теперь человек и какое иго тяжко лежит на всех сынех Адамлих (Сир. 40; 1)! Сами видите, братие, чем оканчивается вся слава земная - брением и могилой! Как же безрассуден был бы после этого из нас тот, кто решился бы всю жизнь гоняться за одними почестями и отличиями, или за стяжанием сокровищ, или за удовольствиями плоти и крови! Как безрассуден был бы тот, кто, обладая отличными способностями и дарами счастья, не поспешил бы обратить того и другого на пользу ближних, во славу Творца своего, Который украсил и возвысил его пред лицом собратий своих! Как безрассуден был бы тот, кто, предавшись суетам земным и почестям житейским, не помышлял бы о конце дней своих и не приготовлял бы для себя заблаговременно напутия дел добрых в ту страну, из которой нет возврата! Как безрассуден тот, кто не дорожил бы святой верой, единой неизменной спутницей нашей в вечность, и не старался бы усвоить себе Креста Христова, единого заступника нашего пред судом правды Божией! Как, наконец, безрассуден был бы тот, кто слезами истинного покаяния не спешил бы омыть своей совести от вольных и невольных грехопадений!
   Смело говорим это пред сим гробом, ибо твердо знаем, что возлежащий в нем сам проникнут был этими святыми истинами и руководился ими во всю свою жизнь. Вместо всех доказательств посмотрите на многочисленный полк сих юных облагодетельствованных им птенцов, окружающих теперь гроб этот!* Можно ли желать лучшей стражи?! О, если бы все герои мира вступали во врата вечности с таким сопровождением! Но почивший при всех добрых делах своих полагал надежду не на них, а на милосердие Вышнего, на Кровь Агнца Божия, пролиянную за грехи наши на Голгофе. Посему во дни покаяния всякий раз, наряду с последним простолюдином, смиренно повергал увенчанное лаврами чело пред подножием алтаря, исповедуя себя последним из грешников.
   Гряди убо с миром, душа кроткая и богобоязненная, туда, где уготовано полное, нескончаемое воздаяние всем, которые, подвизаясь здесь подвигом добрым (2 Тим. 4; 7), умели до конца соблюсти залог веры и любви христианской. Скажи бывшим некогда сподвижникам твоим во брани священной, что благодарное Отечество живо помнит кровные заслуги их; что Святая Церковь не перестает возносить о них молитвы свои, что мир и слава Отечества, искупленные их кровью, не передаются никому и ни за что, а твердо хранятся преемниками их на поле бранном! Служители алтаря, предначните надгробное пение тому, кто в своей жизни давал вам вместе с другими вождями столько случаев к возглашению гимнов хвалебных за победу над врагами! Воины и защитники Отечества, преклоните еще раз оружие в знак уважения пред тем, по гласу которого целые толпы врагов не раз повергали на землю свое всеоружие! Мирные служители наук, взгляните еще раз со вниманием на этот ряд почестей и отличий: это листы из свитка истории незабвенной эпохи отечественной, которых не много уже остается налицо!
   Ты же, Боже милосердый и праведный, призри не столько на те лавры, которыми венчали чело почившего героя благодарное Отечество и народы чуждые, а паче на те священные терны, которые Твоя собственная десница тайно посылала на главу его для предохранения от обаяния славы земной, для утверждения в вере и терпении христианском! Призри и восполни от бесценных заслуг Единородного Сына Твоего то, что взыщется и не обрящется в жизни и действиях почившего на весах правды Твоей! Ибо кто поживет и не согрешит пред Тобою? Все мы, кто бы ни были, - грешники, не достойные войти в святое и славное Царство Твое, и всем нам надежда на одно беспредельное милосердие Твое! Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении председателя Харьковского уголовного суда, коллежского советника и кавалера, Григория Федоровича Квитки, сказанное в Благовещенской церкви 10 августа 1843 г.

   "Блажен путь, в онь же идеши днесь, душе, яко уготовася тебе место упокоения!"
   Так возглашает при гробе каждого христианина Святая Церковь; возглашает для того, дабы напоминанием о блаженном упокоении, уготованном для представлыпихся, преподать утешение тем, кои остаются еще после них на странствование по земной юдоли.
   А мы страшимся сего блаженного пути, как величайшего несчастья! А мы плачем и рыдаем о тех, которые отходят на это место упокоения! Что значит это? Неверие гласу и свидетельству Святой Церкви? Благодарение Господу, в нас нет сего неверия! Опасение за вступающих на путь сей, что они не приготовлены еще к этому месту успокоения? Если бы в самом деле нас тревожило у гроба это святое опасение, и ничего более! Но и тогда потребны были бы не вопли и рыдания, а тихая и пламенная молитва за усопших. Увы, мы и при гробе ближних наших платим дань не вечному, а временному, не духу, а плоти! Мрачный вид гроба и тления, столь противоположный светлому кругу радостей житейских; разлука - вечная, как обыкновенно называют ее, хотя на самом деле она так же временна, как и все прочие разлуки, - с теми, которые составляли как бы некую часть нашей собственной жизни; неизвестность, окружающая новый образ бытия умерших и невозможность следить за ними не только взорами и слухом, но самым воображением; лишение того, что они в продолжение жизни составляли для нас, и прекращение того, чем мы служили для них, - вот главные причины нашего смущения и воплей при гробе! Будем ли винить безусловно эту слабость нашей природы? - Нет, такой суд был бы слишком строг и несправедлив. Мрак гроба ни для кого не может быть радостен уже потому, что он есть следствие нашего падения и наказание за грех; производимая смертью разлука на всю остальную жизнь с ближними нашими не может не исторгать слез уже потому, что нередко превращает (изменяет - ред.) собою весь порядок нашей жизни, уносит с собою источник чистых радостей душевных.
   Но, уступив слабости природы должное, не забудем, братие мои, что смерть, однако же, не есть какое-либо зло для христианина и бедствие невознаградимое, что, напротив, она есть переход от низшего образа бытия к высшему и лучшему, и вместе с тем причина и условие многих новых и великих благ для человека. Вникнем в эту утешительную истину при сем гробе собрата нашего, который, как ведаете, сам любил углубляться в тайны жизни человеческой.
   В чем состоит смерть человека? В разлучении души от тела и в переходе первой из нашего видимого, чувственного мира в другой, сверхчувственный, невидимый. Взяв сие понятие смерти в основание, вопросим теперь, что оставляет душа отшедшая? Оставляет, во-первых, бренное тело, которое в самом лучшем своем состоянии всегда, более или менее, тяготит, связует, омрачает и "земленит" собою дух бессмертный, а в состоянии ослабения и дряхлости становится постоянным седалищем недугов и страданий. Об этом ли теле жалеть и сокрушаться?
   Что покидает душа отшедшая? Покидает мир наш, который, по выражению Писания, весь во зле лежит, где на малую долю чистых радостей приходится едва не целое море скорбей и печалей, - мир, исполненный соблазнами, о кои претыкались и падали самые праведники, где нельзя поручиться и на один час не только за благоденствие, за самую добродетель нашу. Об оставлении этого ли мира плакать и вопиять?
   Куда преходит от нас душа, умершая в вере и покаянии истинном? В мир высший, духовный, в котором с гораздо большей свободой должно раскрываться все, что в душе нашей есть высокого, вечного и божественного, где, как выражается Церковь, несть ни печали, ни воздыхания, но жизнь бесконечная, где посему истина без покрова, добродетель без борьбы, венцы без тернов. В такой ли мир не желать вступить скорее?
   К Кому идет от нас душа, умершая в вере и покаянии? К своему Творцу, Который есть весь могущество и благость, к своему Искупителю, Который для того и отошел на Небо, чтобы уготовать место верным последователям своим; идет к сонмам Ангелов и душ прежде отшедших собратий своих, которые стократ способнее нас оказать ей помощь, разделить с нею и свои совершенства и свои радости. Как же после сего не назвать вместе с Церковью сего пути блаженным?
   Для чего идет усопшая душа в новый мир? Для того, чтобы приять успокоение после многотрудного странствования земного, чтобы вновь облечься тем богоподобием, которое было потеряно нами в раю и возвращено паки Крестом Христовым, дабы начать жить и действовать той жизнью и тем действием, которых наш бедный мир и вместить не может. И после всего этого можно скорбеть безутешно и рыдать у гроба христианина? Не бесчестие ли это будет божественной вере нашей, самое главное преимущество которой в том и состоит, что она среди скорбей и искушений земных питает и подкрепляет нас упованием жизни вечной? Не укоризна ли это будет нашему Спасителю, Который для того именно Сам прошел путем смерти и Гроба, дабы отнять у них весь страх, а у нас всю печаль и горесть?
   Что же значит, что мы, несмотря на все это, предаемся иногда при гробе ближних наших печали безутешной? То, что мы смотрим в эти минуты токмо на гроб, и не возводим очей горе - к лицу Отца Небесного, от Которого сияет жизнь и радость. То, что мы помним только притом о наших привременных лишениях, производимых смертью, и забываем те блага, которые уготованы в вознаграждение их на Небе Спасителем нашим. То, что мы всецело предаемся влечению своих возмущенных мыслей и чувств, тогда как в это время надобно было бы всем остатком мыслей и чувств яться за Крест Христов и Евангелие. То, наконец, что мы до того погрузились в чувственное, до того возобладаны (порабощены - ред.) временным, до того попустили ослабеть, затмиться, умолкнуть в нас внутреннему зову и влечению к жизни высшей, бессмертной, что и влекомые к Вечному Отечеству нашему неотразимой рукой смерти, все еще, подобно жене Лотовой, обращаем очи и сердца вспять, к этому суетному и бренному миру, который и сам со всем разнообразием вещей, его составляющих, предназначен к смерти и разрушению.
   Можно гадать после сего, как в сем состоянии взирают на нас отшедшие от нас братия наши. Чем должны казаться им наши слезы и рыдания по них? -Тем же, чем кажутся для нас вопли младенцев, которые слезят и вопиют, когда мать или отец оставляют их на несколько минут одних. Но чем бы ни казались они им, всего менее могут служить к их успокоению. Ибо какое же может быть кому успокоение от слез и рыданий? Мы удерживаемся от всякого шума и воплей у одра болящих, дабы не возмутить их покоя душевного; та же самая причина должна удерживать нас от скорби и рыдания при их гробе. Оставленное духом тело, конечно, не потревожится от наших воплей; но душа, привитающая до времени в мире дольнем, не может не смущаться ими, - тем более, чем после сложении тяжести с себя телесной она становится чувствительнее.
   Итак, желая засвидетельствовать любовь и усердие к отшедшим от нас путем смерти, покажем оные не слезами малодушия, или, что еще хуже, ропота и отчаяния, а теплыми молитвами за них. И прося успокоения душ их от Господа, постараемся для сего именно успокоить как можно скорее свой дух и свое сердце. Мы уверены, почивший в Бозе собрат наш, что при настоящем размышлении нашем не сказано нами о смерти христианской ничего, чего бы ты не мог одобрить и подтвердить теперь собственным опытом твоим. Если мы у гроба твоего от сердец, сетующих по тебе, потребовали, во имя Евангелия и Креста Христова, высшего взгляда на смерть, и большего, нежели обыкновенно, мужества и твердости душевной, то потому, что ты сам любил в подобных случаях возноситься над всем видимым и привитать мыслью там, где нет ни печали, ни воздыхания. Теперь ты видишь уже лицом к лицу то, что, находясь среди нас, подобно нам, созерцал яко зерцалом - в одном гадании. Довольно труждался ты в этом мире слез и воздыханий; много пришельствовала в нем душа твоя; много страдало любвеобильное сердце твое. Благодарение Господу, что ты не сокрыл талантов, тебе данных, и, несмотря на всю превратность обстоятельств, умел приумножить их и употребить во благо ближних! Сугубое благодарение Тому же Господу, что земное счастье не преследовало тебя, хотя и могло, - что тебе от юности дано было идти не столько по цветам, сколько по тернам. Поелику ты шел сим узким путем с верою, смирением и любовью, то мы веруем, что он привел туда, где все вознаграждается сторицей. Да насладится убо душа твоя покоем, коего не мог ты обрести на земле!
   Нас, братие мои, у гроба сего паче всего должна поразить мысль о бренности человеческой жизни и неизвестности часа нашей кончины. Давно ли видели мы среди нас усопшего исполненным жизни, обещавшим еще не краткую и многообразную деятельность? И се, он во гробе! Кто поручится после.сего, что между нами, стоящими теперь у гроба этого, нет таких, кои предназначены уже к могиле? Препровождая посему бренные останки его в недра общей матери земли, помыслим о том, как и нам должно будет идти тем же самым путем, и нет ли чего такого, что бы надобно было нам совершить или оставить -прежде, нежели возгласят и над нашим гробом вечную память? Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении помещицы Анастасии Ивановны Зверевой, сказанное в кафедральном Покровском соборе 18 января 1844 г.

   Грядет час, и ныне есть, егда мертвыи услышат глас Сына Божия и услышавше оживут (Ин. 5; 25)
   О, как отрадно слышать слова эти у гроба! И тем паче, когда они исходят из уст Свидетеля верного (Откр. 1; 5), Которого каждое слово есть ей и... аминь (2 Кор. 1; 18,20), Того, Кто Сам был мертв, и се, жив есмь во веки веков (Откр. 1; 18), Который по самому существу Своему есмь воскрешение и живот (Ин. 11; 25), - из уст Единородного Сына Божия, дражайшего Спасителя нашего.
   Он рек некогда, - и бездны хаоса разделились, явились земля и небо, взошли солнце и луна, всхолмились горы, потекли реки, зашумели дубравы, вода и воздух наполнились жителями, и владыка видимых тварей - человек, исшел на дело свое!
   Он паки возглаголет некогда, - и паки небо и земля со трепетом, яко уже нечистые, услышат глас Его: все стихии приидут в движение; солнце и луна померкнут; звезды яко листвия спадут с небеси; земля же и яже на ней дела сгорят (2 Пет. 3; 10), дабы уступить место земле новой и Небу новому, в них же живет уже не грех и печаль, а правда и блаженство. Тогда отверзутся самые гробы; суша и море отдадут мертвецов своих; и все от века уснувшие сном смерти восстанут и явятся пред Владыку и Судию всяческих: грядет час, и ныне есть, егда мертвии услышат глас Сына Божия и услышавше оживут!
   О, как величественен будет день и час этого всемирного пробуждения, когда все сыны Адамовы соберутся в единое великое семейство, дабы не разлучаться уже более друг от друга! Тогда-то познается во всей силе, что приобретено нами на Голгофе - в Кресте Спасителя нашего; что соделал Он для нас смертью и Воскресением Своим! За превосходство нового прославленного бытия тогда должны забыться не только все печали, но и все суетные радости наши на земле: не помянутся самый гроб и смерть, от которых теперь мы так скорбим и плачем.
   К сему убо всерадостному и преславному дню должно возноситься нам всеми мыслями нашими в то время, как тревожит нас разлука с присными и друзьями нашими! Отсюда, с этой высоты, все ясно и отрадно. Посмотришь на гроб - и видишь в нем мирную и надеждую ладью, в которой странники земли переносятся на он-пол бытия. Взглянешь на могилу - и находишь в ней последнее убежище, где бедный узник свергает с себя узы и рубища, в которых томился он в продолжение своего удаления от дома отеческого. Проникаешь мыслью к самому тлению нашему в недрах земли - и усматриваешь в нем дивную баню пакибытия, которую любовь и всемогущество Отца Небесного устроили на пределе двух миров, дабы мы, прежде нежели явимся в светлых обителях Отца Небесного, имели самое надежное средство избывать все нечистоты нашей природы.
   А мы все еще скорбим и сокрушаемся, когда ангел смерти изводит нас таким образом из тесной и мрачной темницы плоти в свободу чад Божиих! А мы вопием и жалуемся, когда с бессмертного духа нашего совлекают его рабское и грязное рубище, дабы облечь его в светлую и чистую одежду, ему приличную, и говорим, что мы потеряли того или другого в то самое время, как он, прошед вратами смерти, обрел для себя жизнь истинную!
   Можно бы подумать после этого, что в нас нет веры в обетование жизни вечной. Но сомнение о том, благодарение Господу, далеко от нас. Где же причина нашего малодушия? - В том, что мы не умеем вознестись духом на высоту веры и упования христианского; а не умеем потому, что живем большей частью не духом, как бы следовало, а плотью. Водимся одним видимым, преданы одному временному, радуемся и наслаждаемся токмо тем, что действует на грубые чувства. При таком образе жизни смерть, как разрушительница всего чувственного, естественно наводит печаль и даже страх. Плоть и кровь в нас, хотя бы и хотели, не могут не страшиться смерти, потому что для них нет бессмертия; они, по уверению самого Апостола, яко обреченные тлению, Царствия Божия наследити не могут (1 Кор. 15; 50). Вечное царство сие есть наследие и удел токмо вечного духа нашего и того тела духовного, в которое облечется он в день последний. Потому, чтобы избыть страх смерти и печаль гроба, для этого одно средство - надобно всецело быть и жить в духе, для которого нет ни смерти, ни гроба, ни тления. Кто благодатью Божией начал жить духом, тому первая награда, что он может со светлым оком взирать на кончину братий своих. Ибо живя духом, он носит и чувствует в себе залог жизни вечной; а это драгоценное чувство ставит его выше всех печальных явлений, которыми окружен конец бытия нашего на земле.
   Знаем, что духовный совет этот против печали не вдруг может быть усвоен сердцем, скорбящим у гроба матернего, но в Евангелии, равно как и в самой природе вещей, нет другого. А между тем употребление его в дело полезно не токмо от печали об умерших, не только от страха смерти, но и от самой смерти. Ибо для того, кто живет по плоти, смерть есть лишение всего, некий вид казни; а для того, кто живет духом, смерть есть приобретение и начало блаженства вечного, которого да достигнем все мы благодатью умершего за нас и воскресшего для нас же Господа нашего. Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении тайного советника, сенатора и кавалера Андрея Феодоровича Квитки, сказанное 8 апреля 1844 г.

   Не много гробов видела и увидит страна наша, которые более этого гроба могли бы обратить на себя в такой степени внимание общее. И думаю, никто не воспротиворечит, если скажем, что причиной такого внимания не богатые украшения, отличающие гроб этот, не титул и высокое звание того, кто почивает в нем, а его особенные личные качества и заслуги. Ибо хотя самое имя предков усопшего незабвенно для всей страны нашей, яко имя первоначальных ее устроителей и оберегателей, но давно прошедшее не преминуло бы затмиться в памяти среди множества новых лиц и событий, если бы не было обновлено и, так сказать, воскрешено в отличных качествах и деяниях потомков. И вот, как бы в отвращение такой опасности, от благородного корени Квиток в лице двух братий вдруг произрасло две разнообразных, но равно прекрасных отрасли, которых цветами украшалась, а плодами питалась столь долго вся страна наша.
   Но почто я воспоминаю обоих, когда мы не имеем уже теперь ни единого? - Увы, ангел смерти как будто не потерпел, чтобы под конец жизни долго оставались во взаимном разлучении душевном те, которые во всю предшествовавшую жизнь представляли из себя пример редкого единодушия братского. Вот, когда мы не успели еще прекратить надгробного сетования об одном брате, надобно уже воздавать последий долг другому!
   Зато как не трудно быть провозвестником святых истин у гробов, подобных настоящему! Чтобы почтить память усопшего и доставить назидание всем предстоящим, для того не нужно никакого другого средства, как токмо возобновить в памяти вашей, хотя кратко, его же собственные деяния, посвященные, как известно, всецело благу страны нашей. Это поучение давно приготовлено для нас, можно сказать, самим усопшим: приимем и употребим его, как должно.
   Продолжительное поприще общественной деятельности усопшего началось тем, чем обыкновенно в то время начиналось поприще людей, подобных ему по происхождению, - то есть служением Отечеству среди рядов воинства христолюбивого. Одаренный необыкновенными способностями, несмотря на юность лет своих, он немедленно начал обращать на себя особенное внимание своих начальников, которые потому самому не сомневались употреблять его в делах, требующих особенного доверия. После этого не трудно угадать, до какой высоты званий и мест мог бы достигнуть почивший, если бы ему дано было идти до конца жизни путем служения, избранным первоначально. Но известный вам столь же неожиданный, как и злополучный случай, - следствие молодости и пылкости чувств, - вдруг превратил все, так что надлежало оставить навсегда не только все виды на дальнейшие успехи по службе, но и самое поприще служения. Таким образом тот, который пламенел желанием пролить на поле чести всю кровь свою за Отечество, должен был посреди цвета лет, среди мечтаний и надежд, подобно престарелому старцу, возвратиться под кров отеческий и заключиться в тесном кругу домашних занятий. Превратность горькая, могшая тем губительнее подействовать на всю жизнь, на душу и сердце почившего, чем большими обладал он силами и способностями. Необыкновенная деятельность, подобная сильной, остановленной в течении своем реке, не находя сродных себе занятий, могла произвести целый потоп праздности и пороков, с нею неразлучных. Но, благодарение Господу, почивший был не таков, чтобы совершенно зависеть от неблагоприятных случаев и превратностей внешних. Вместо того, чтобы предаться, как бывает со многими, малодушию и искать вознаграждения [за] неудачи по службе в душевредном рассеянии и забавах тлетворных, он, не выходя из тесного, очерченного обстоятельствами круга своего, умел найти для себя новое поприще деятельности, на котором, как показал опыт, с избытком развилось все, что только было в душе его доброго и прекрасного.
   Судя по необыкновенным плодам, пожатым на этом поприще, тотчас можно подумать, что оно было какое-либо особенное, доступное токмо для немногих, избранных. Нет, почтенные слушатели, это поприще было самое обыкновенное, давно открытое для всякого члена благородного сословия, поприще почтенное, многоплодное для общества и небесплодное для труждающихся на нем-, но которое, к сожалению и ко вреду общему, мало ценится теми, для которых оно открыто, без духа и усердия большей частью проходится теми, которые принуждены вступать на него и действовать, и которое потому самому, то есть не по своей вине, а по причине нашей невнимательности и неразумию, пришло в такую невыгодную молву о себе, что от него убегают многие, как от бесплодного и опасного; кратко сказать - это урочное служение своей стране в разных должностях, по избранию сочленов своего сословия. На этом-то, так сказать, домашнем и так мало ценимом некоторыми поприще почивший, труждаясь по совести, умел возрасти до той высоты званий и заслуг, за которой другие устремляются на край света; умел совершить столько общеполезных деяний, что признательная память о нем дотоле будет жить в стране нашей, доколе сыны Украины будут способны ценить доблестные подвиги своих предков.
   Но не будем предварять событий. Само собою разумеется, что на этом скромном поприще, по самому свойству его, не вдруг можно было достигнуть той высоты, какая достигнута. Если где, то на этом пути требовались не одни блистательные качества ума и сердца, а первее всего - постоянство, скромность, терпение и благоразумие; ибо, кроме немалых трудов по званию, чаще всего надлежало иметь дело с самолюбием и страстями человеческими. Но одно, два избрания - и все увидели, что лицо избираемое, я разумею почившего, как бы рождено для того, чтобы на нем останавливался выбор всех и каждого. С тех пор каждая окончившаяся среда служения, как кольцо в цепи, непосредственно вела за собою новую чреду, и новое избрание соединялось уже не с размышлением - кого избрать, а с опасением, чтобы служивший по избранию не оставил почему-либо своего поприща. Потому время нового избрания, для многих столь тяжелое и неприятное, по причине опасений за мнения других не в свою пользу, для почившего каждый раз было, можно сказать, временем всенародного торжества, которое было тем приятнее, чем вполне заслужено.
   Желаете знать, чем особенно? - Просвещенным умом, для которого, кроме познаний, украшающих вообще человека общественного, совершенно известны были все способы и все потребности своего края, все виды и взаимные отношения членов своего сословия; благородством характера, способного возвышаться над всеми личными расчетами и умеющего нисходить до всех справедливых и даже несправедливых, но безвредных притязаний самолюбия человеческого; неутомимым и просвещенным усердием на пользу общую, которое не останавливается на обыкновенном буквальном исполнении своих обязанностей, а всегда изыскивает новые способы и источники для блага общего; начальнической благоуветливостью, которая умеет быть всем вся и которая там ценнее, чем выше и достойнее начальник, чем разнообразнее требования и привычки подначальных. Следствием всех сих качеств и совершенств было то, что ни одна чреда служения, как ни много было их, не проходила у почившего без того, чтобы не быть ознаменованной или новым общеполезным предприятием, или довершением и большим развитием прежних, так что юная, по самому населению своему, страна наша, для которой довольно было бы не отстать на поприще общественных предприятий от старейших краев Отечества, в немногие годы оставила большую часть их за собою.
   Столь примерная и многоплодная деятельность вождя дворянства харьковского не могла не обратить на себя, наконец, особенного внимания власти предержащей; и венценосцы России не раз свидетельствовали и словом и пером своим, что труды его вполне заслуживают быть не только отличёнными, но и указанными в пример пред лицом целого Отечества. Особенно же нельзя забыть здесь тех милостей, которыми почивший постоянно пользовался у августейшей матери венценосцев*. Любвеобильное сердце ее находило для себя особенное удовольствие, когда имело случай выразить и засвидетельствовать, как приятно было для нее найти и иметь в почившем верное и живое орудие к исполнению своих человеколюбивых видов и намерений касательно воспитания для нашего края будущих матерей семейства.
   Чтобы открыть обширнейшее поприще деятельности для такового, не обинемся сказать, избытка сил и дарований, прозорливая воля монарха двукратно указует почившему новый, высший род служения Отечеству в ряду областеправителей. Сначала отчизна мудрой и равноапостольной Ольги видит его своим главным начальником и предстателем о нуждах у трона монаршего; потом сословие Правительствующего Сената приемлет его, яко сочлена, в свой светлый круг. Там и здесь он являет в себе то же, что и везде: светлый ум, дальновидную опытность, бодрую неутомимость в трудах, не преклонную ничем, кроме сознания своего долга, твердость характера. Но новые звания и титулы не приводят у него в забвение прежнего поприща, им так отлично пройденного. Подобясь тем растениям, которые не могут нигде с удобностью расти, как токмо на родимой почве, он, удовлетворив, сколько можно, доверию монарха и долгу службы, вопреки всем расчетам обыкновенного самолюбия спешит возвратиться на лоно воспитавшей его Украины.
   Вы знаете, как благородное дворянство харьковское готово было паки единодушно приветствовать его именем главного представителя и вождя своего! Другой, может быть, позволил бы себе увлечься потоком всеобщих благожеланий, но почивший и в этом случае явил на себе плод опытной мудрости, которая знает, что есть время всякой вещи под небесем (Еккл. 3; 1); есть время сеять и трудиться, и есть время прекратить сеяние и труд. И вот, тот, который прежде, казалось, не знал границ своей деятельности, теперь смиренно и навсегда самозаключает себя под тихим кровом домашним, дабы, как говорил он, проработав столько времени для других, успеть сделать что-нибудь и для себя.
   Большая часть из нас, окружающих теперь гроб сей, застала почившего в нем уже в уединении старчества, когда природа человеческая, клонясь к своему западу, любит более сокрывать, нежели выказывать, что заключалось в ней. Кто, однако же, из нас при встрече с ним с самого первого взгляда не был приятно удивлен теми высокими качествами ума и сердца, которые так видимо отличали почившего и без всяких внешних законов достоинства делали его предметом всеобщего уважения? Предоставляем вам самим, братие мои, воспомянуть между собою во всех подробностях то, чем вы любовались в нем, чему удивлялись, что уважали и любили. Нам предлежит сделать другое, - возвестить в слух всех то, что менее известно, но что, однако же, достоит быть известным всего более, - это твердое, постоянно возраставшее отвращение в душе почившего от всех видов суеты мирской, это сосредоточение мыслей своих на прошедших действиях своей жизни со строгой оценкой их нравственного качества; это устремление взора духовного за пределы всего временного, туда, где нет более борьбы ни с кем и ни за что, и где живет одна истина и правда, один покой и радость.
   При таком христианском благонастроении духа смерть, особенно после долговременного недуга, не могла быть для почившего явлением неожиданным. "Я всегда, - так говорил он во время последней болезни, - предавал себя в волю Божию; тем паче теперь отрекаюсь пред нею от всей собственной воли. Встану с одра болезни, - восхвалю Господа; не встану, - да будет Его святая воля надо мною! От сердца прощаю всем, оскорбившим меня чем либо; да простят великодушно и меня, в чем согрешил пред кем!"
   С таковыми чувствами приближался усопший к последнему часу земного бытия своего. Чувства благие и достойные христианина! Но, братие мои, мы в свою чреду поступили бы скоропоспешно и не по-христиански, если бы вследствие сего возомнили, что ему не остается теперь ничего более, как только приять венец из рук Небесного Мздовоздаятеля. Ах, после жизни на земле, как бы она ни была многоплодна, всегда остается у человека много недоделанного и несовершенного! То самое, что кажется нам иногда яко подвиг блистательный, то самое -там, пред очами Всеведущаго, может оказаться яко мрачное, нечистое и потому недостойное мзды. В самом деле, братие мои, приятые свыше таланты употреблены в дело; но так ли употреблены, как хотела премудрость и благость Того, от Которого они приняты? Много сделано на пользу общую; но всегда ли одушевлялось при сем чистою любовью к ближним? не увлекалось ли более собственными видами и рассчетами? - Превратность обстоятельств переносима была с улыбкою на устах; но не было ли в то же время тайного ропота в сердце? Было желание вознаградить опущенный долг, исправить свои погрешности; но все ли употреблено для сего, что можно употребить? Являлась любовь к Богу и мысль о вечности; но успели ли они занять в душе место, им подобающее? - Явно, что на земле никто не может дать верного ответа ни на един из сих важных вопросов.
   А если так, то чем должно заключиться все воспоминание похвальных деяний почившего, как не усердной молитвой ко Господу о милосердии на Суде к его вольным и невольным грехопадениям? - Мы уверены, что если бы дано было теперь ему самому провещать к нам что-либо, то он поспешил бы стократ сильнее нашего исповедать в слух всех свою немощь и несовершенство и сказать: "Братие и друзи, страшно стоять пред Престолом Царя славы! В неприступном свете лица Его самые добродетели наши суть яко мрак и нечистота.
   Многого недостает бедной душе моей! Единая надежда на заслуги Того, Кто умер на Кресте и за последнего из грешников! Если убо желаете почтить память мою за что-либо, то не забывайте возносить о мне теплой молитвы ко Господу, да не помянутся неправды жизни моей на Страшном и неумытном Суде Его!
   Дадим, братие мои, обет памятовать усопшего сей памятью молитвенной; а вместе с тем возьмем в назидание себе от гроба его тот важный урок, что все дела наши и успехи на земли действительно полезны для нас токмо тогда, когда без вреда и укоризны нам могут явиться с нами на Страшном Суде Божием. Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении почетного харьковского гражданина, коммерции советника и кавалера Космы Никитича Кузина, сказанное 20 апреля 1844 г.

   Открыть ли пред вами, братие мои, те чувства, с которыми являемся мы на этом священном месте, когда надобно бывает беседовать с вами у гроба? Всякий раз кажется нам, что на это время мы сами как бы отделяемся от среды живых; исходим на самый последний предел видимого; становимся между временем и вечностью... С одной стороны, здесь - наша жизнь, дела и попечения человеческие, удачи и неудачи, вся суета земная; с другой - Бог и вечность, будущий Суд с полным мздовоздаянием для праведных и некончаемыми муками для грешных. О, как с этой высоты представляется инаковым все земное и человеческое! Большая часть того, пред чем обыкли мы преклоняться до земли, к чему стремимся все наперерыв, без чего почитают себя несчастными, представляется вещью маловажной, даже совершенной суетой и ничтожеством. Чрезвычайно важным, напротив, является то, о чем многие вовсе не думают, что и думающие не ставят так высоко, как бы надлежало. Когда смотришь с этой высоты на жизнь окончившего земное поприще свое, то уже нисколько не ищешь в ней того, за чем гоняется мир и чего ненасытно алчет суетность человеческая, а скорее всего хочешь видеть, как совершено им привременное течение на земле, и что уготовано для Неба и вечности. Если находишь, что земной странник шел неуклонно путем веры, добродетели и упования, или, по крайней мере, окончил шествие спасительной стезей покаяния и слез, то в сердце рождается отрадное чувство, кажется слышишь свыше голос: рабе благий и верный ...вниди в радость Господа твоего! (Мф. 25; 21), или сей отрадный глагол: отпущаются греси ея мнози, яко возлюби много (Лк. 7; 47). Но когда усматриваешь, что вся жизнь усопшего наполнена была изменами совести и нечистотой греховной, и что эта нечистота не омыта слезами сокрушения сердечного, не искуплена делами веры и любви к ближним, то душа невольно объемлется некиим тайным страхом. Стоишь в таком случае у гроба, как стоят у того места, в которое только что ударил гром, и над которым еще блистает молния.
   Благодарение Господу, что мы можем рассуждать таким образом у этого гроба, не опасаясь возмутить тем покоя ни усопшего собрата нашего, ни воздающих ему теперь долг последний. Ибо рассматривая жизнь его, если находишь в ней слабости и недостатки, грехопадения и неверности, то в то же время постоянно видишь острану их живую веру в Крест Христов, неослабное повиновение святым уставам Церкви, искреннее признание своих грехов, соединенное со всегдашним милосердием к ближним, - видишь, то есть, такие качества, которые, по уверению самого слова Божия, всего скорее и действительнее способствуют к изглаждению грехов наших пред Богом. Правда, что святая вера наша, предлагая нам в избытке столько и естественных, и сверхъестественных средств для нашего преспеяния в истине и правде, в чистоте и самоотвержении, имела бы право требовать от каждого из нас гораздо больших успехов и плодов духовных. Но где искать между нами тех людей, которые своей жизнью и правилами выражали бы всю высоту и Божественность нравственности евангельской, которые собственным примером обнаруживали бы пред всеми, что может сделать из человека вера христианская? Увы, драгоценное преимущество это, кажется, навсегда осталось за первыми веками христианства, когда последователи Иисуса распятого были, по свидетельству Апостола, яко светила в мире.
   В наши времена душевного охлаждения к вере и предметам священным, времена забвения благих примеров и святых правил отеческих и то составляет уже немалую отраду и утешение, когда встречаешь жизнь, от начала до конца проведенную под мирным кровом веры и Церкви, никогда не разлучавшуюся если не с законом (Божиим - ред.) и добродетелью, то со смирением и покаянием, тем паче, если она в то же время освящена делами любви и милосердия христианского. Кто захотел бы видеть в жизни кого-либо из усопших братий своих еще большее количество совершенств и добродетелей, тот обрати это желание и требование на самого себя и свою жизнь. Решение же о том, что могло быть сделано и не сделано каждым из них, да предоставится Тому, Иже един весть все пути человека и все тайны сердец. Во всяком случае, присутствуя при чьем бы то ни было гробе, гораздо полезнее для нас, вместо поверхностных и ни к чему не ведущих суждений о деяниях почившего, рассматривать в его жизни пути Промысла Божия и, рассматривая, научаться, как идти по ним, не озираясь вспять, не совращаясь ни десно, ни ошуюю, когда они сретаются с нами в собственной нашей жизни. В некий пример сего поступим таким образом и у этого гроба.
   Если есть на земле жребии, так называемые, необыкновенные, то один из таковых очевидно выпал в удел почившему в Бозе собрату нашему. Ибо с чего началось житейское поприще его? - с доли самой безвестной и смиренной. Чем окончилось? - такой высотой и известностью, какой только можно было достигнуть в его звании. Представьте юного поселянина, оставляющего родимый кров и исходящего на путь жизни, в страну дальнюю, с одним благословением родительским! У него нет никаких других средств к успеху, кроме того, что дает человеку Бог и чего не могут отнять люди, то есть здравого природного ума, чистой совести, твердой воли и желания трудиться на пользу свою и ближних. Пред ним, не как пред многими другими, не пространное, готовое уже и углаженное поле для деятельности, а одна узкая, темная, тернистая стезя, идущая над пропастями и ведущая, един Бог ведает, куда. Но выбирать не из чего: оградившись крестным знамением, со слезами, может быть, на глазах, юный и неопытный селянин вступает на эту стезю; видит всю трудность своего положения, но идет; закрывает глаза над пропастями и стремнинами, но идет; изнемогает в силах, падает иногда, но, встав, паки идет, - ибо при всех трудностях и опасностях путь заметно ведет вверх. И вот предчувствие и вера в Промысл Божий начинают оправдываться; в награду терпению, честности и постоянства узкая стезя жизни расширяется и углаживается; утесы и пропасти исчезают, являются виды один другого знаменательнее; представляются места отдыха одно другого удобнее. Тот, кто в начале зависел от всех и всего, сам начинает оказывать влияние на многих; кто почитал за счастье быть помощником и сотрудником у других, соделывается началом и душой предприятий и союзов торговых; приходит в известность по всем краям Отечества; обращает на себя внимание власти предержащей, удостаивается почестей и отличий наряду с давними слугами Отечества; становится, наконец, главой дома, с которым немногие из того же сословия могут равняться по всеобщей известности и доверию.
   Таково было земное поприще раба Божия, которого смертные останки предлежат теперь взорам нашим! Поприще многотрудное, сопряженное со многими искушениями, подлежавшее всем превратностям и непостоянству счастья земного, могшее не раз прерваться самым печальным образом, но до конца жизни его продолжавшееся под тем же благословением свыше, под которым оно началось так успешно. В похвалу почившего должно сказать, не обинуясь, что не только веси, [но и] самые обширные грады сохранят надолго память о том, чем они были одолжены его неутомимой и обширной деятельности. Особенно же наш град не должен забыть, кому он преимущественно обязан тем благолепием своих зданий, которое так отличает его между градами, ему равностепенными.
   Представляя все это, какое первое и последнее чувство должно быть теперь у гроба этого в сродниках и друзьях усопшего, как не чувство глубокой благодарности ко всеблагой деснице Божией, которая ущедрила его особенными способностями, соблюла его непреткновенным в самых темных и трудных путях его жизни и венчала постоянным успехом дела и предприятия его? Усопший сам вполне чувствовал это и от души любил повторять святые слова Псалмопевца: Аще не Господь созиждет дом, всуе трудишася зиждущий (Пс. 126; 1). Господь создал дом, им теперь оставляемый, и живущие в нем и пользующиеся плодами трудов его ничего не могут сделать лучше, как взирать на свое состояние теми же очами, которыми взирал усопший, то есть как [на] последствие не столько трудов и благоразумия человеческого, сколько особенного благословения свыше.
   Почивший не только говорил таким образом, но и действовал сообразно тому. Если каких главных недостатков можно было опасаться у него на его поприще, то преимущественно двух: неразборчивости в средствах к достижению своих целей и горделивого надмения по достижении последних. Апостол не без причины, конечно, заметил, что хотящии богатитися впадают в... похоти многи несмысленны и вреждающия, яже погружают человеки во всегубителство и погибель (1 Тим. 6; 9). Но усопший умел благодатью Божией сохранить себя от этих похотей несмысленных. Умеренность в желаниях, степенность в действиях, удаление от всего мечтательного, шествие одним и тем же путем были всегдашними отличительными его качествами. Приобретенное несправедливостью казалось ему не столько приобретением, сколько потерей. Потому он скорее готов был уступить свое собственное, нежели иметь какую-либо выгоду с огорчением для ближних. Отсюда-то, без сомнения, происходило то всеобщее доверие, по которому слово, им данное, почиталось не слабее обязательств законных, так что отдающий ему свое достояние почитал его столько же безопасным, как бы оно находилось в собственных руках.
   Такое доверие при огромности средств, которыми мог располагать усопший, еще более подвергало его другой опасности от духа кичения, столь сродного всем временам, особенно нашему, всем людям, особенно тем, которые взошли на высоту из низкой доли и, как говорится, составили себе имя и счастье сами. Но чувство веры и преданности Промыслу, стоя на страже, спасали почившего и от этого душевного недуга. Пастырям Церкви не было нужды исполнять в отношении к нему совет Апостола: Богатым в нынешнем веце запрещай не высокомудрствовати, ниже уповати на богатство погибающее (1 Тим. 6; 17). Ибо он сам весьма часто повторял за них для себя эту святую заповедь и старался исполнять ее во всей силе. Кому в собрании не готов был он уступить своего места? Как далек был он от всяких личных распрей и споров! Как кроток и прост в обращении с низшими себя! Когда другие почитают за долг сокрывать свое малое и простое происхождение и не воспоминать о прежнем стесненном состоянии, усопший, казалось, находил особенное удовольствие в том, чтобы поведать и открывать все это в отношении к себе. И чем обыкновенно заключалось у него воспоминание о прежнем убожестве и безвестности? - Смирением и исповеданием над собою особенной милости Божией, благоговейным сознанием долга благодарить за нее Господа, употреблением благ земных в Его славу и на пользу ближних. Отсюда-то, без сомнения, брала в нем начало та расположенность к открытию способным, но недостаточным людям благоприятного поприща к трудам и употреблению своих способностей. И сколько таковых, которые обязаны ему всем, что имеют теперь от своего труда! - а паче тем, что угнетаемые обстоятельствами не потеряли того, что имели от природы. Отсюда-то истекала в почившем и готовность являться с усердной помощью везде, где того требовала нужда ближних. В доказательство этого довольно указать на ту жертву, которую принес он к воссозданию из пепла града Тулы, и которая самой огромностью своей показала, что усопший трудами своими стяжал себе благородство не имени токмо, но и духа.
   При таком благонастроении мыслей и чувств могла ли быть забыта усопшим Святая Церкви с ее нуждами? Неожиданная еще, судя по состоянию здоровья и сил, кончина не допустила его привести в исполнение всех благих помыслов на пользу Церкви и ее служителей; но и то, что сделано, ясно показывает, как много дорожил он званием истинного сына Церкви, как близко к сердцу принимал он все, что относится к благоустройству храмов Божиих. Здесь опять, вместо всех других доказательств, довольно указать на храм, недавно воздвигнутый над почившими братиями нашими, под сень которого грядет теперь и главный строитель его. Частных благотворении не исчисляем: они явятся там, где не будет забыта чаша студеной воды, поданной во имя Спасителя.
   После всего этого что остается сродникам и друзьям усопшего, как, отерши слезы горести, [не] возблагодарить Господа за те благословения, которыми ущедрена была вся жизнь его? Возблагодарить за те способности, которыми отличен и украшен он был от самого рождения; возблагодарить за те успехи, которыми знаменовались все благие предприятия и дела его; возблагодарить за сохранение сердца и души его от множества соблазнов и искушений, которыми окружено было его поприще; возблагодарить за то чувство веры, смирения и преданности в волю Божию, которые сопровождали его до самой кончины! Ищет ли еще способа скорбящее над этим гробом сердце выразить свое усердие к лицу почившего? - Да обратится к молитвам о успокоении души его и к благотворениям в память его. Се жертва, которую одну он может теперь принять от нас и в которой имеет немалую нужду. Ибо кто поживет и не согрешит? Тем паче о ком из ущедренных дарами счастья земного можно сказать, что он никогда не увлекался суетой мира, не предпочитал тленного вечному, не позволял в себе плоти и крови брать верх над духом и совестью? Увы, от начала мира замечено и до конца мира пребудет верным, что дары счастья земного суть самое опасное искушение для чистоты духа и сердца, что они если не совращают земного странника с пути истины и долга, то много отъемлют у него тех совершенств, которые необходимы, дабы войти непостыдно в светлый чертог Отца Небесного.
   Имея в виду это, соединим, братие мои, с молением Святой Церкви и нашу молитву об усопшем рабе Божием, да благодать Господня, немощных врачующая и восполняющая оскудевающее, восполнит от богатства своего то, чего не окажется из жизни и деяний его на весах правды Божией, и в возмездие за те кровы, которые он созидал здесь для неимущих, введет его в светлый чертог свой. А мы, препровождая его теперь молитвенно ко Престолу Небесного Мздовоздаятеля, почитаем за долг, по примеру Апостола, обратиться у этого гроба к тем, которые ущедрены дарами счастья, и сказать им: смотрите, что остается человеку от всего труда его, имже... труждаюся под солнцем (Еккл. 2; 18)! Нагими приходим мы в мир сей; едва не нагими и отходим из него. Чем бы сродники и друзья ни окружили бренные останки наши на земле, все то с продолжением времени вместе с нами должно обратиться в прах. За первым богачом, как и за последним нищим, идут в вечность одни дела его, благие или злые. Блюдитесь убо, по надежде на богатство тленное, забывать Бога живого и вечного. Да не презрится вами ни един из тех лазарей, которые обыкли приметаться у врат ваших, и которые одни, может быть, останутся некогда друга-ми вашими и будут в состоянии принять вас в вечныя кровы свои (Лк. 16; 9). Обладая многим, не порабощайте духа и не прилепляйте сердца своего ни к чему на земле, дабы в противном случае, как предостерегает Евангелие, не осталось там и сердце, где будет его сокровище (Лк. 12; 34). Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении доктора, профессора медицины Харьковского университета, статского советника и кавалера Петра Александровича Бутковского, сказанное 23 ноября 1844 г.

   И сердце мое вдах, еже ведети премудрость и разум: и сердце мое виде многая, премудрость и разум, притчи и хитрость: уразумех аз, яко и сие есть произволение духа: яко во множестве мудрости множество разума, и приложивши разум приложит болезнь (Еккл. 1; 17-18)
   Пред наперсниками и питомцами мудрости не хотелось бы нам рассуждать о суете земной мудрости и болезнях, с нею соединенных; но Соломон стоит того, чтобы быть выслушанным от всякого; а гроб сей почти требует, чтобы над ним повторены были не какие-либо слова, а те, которые мы произнесли сейчас. Кому неизвестно, что почивший в Бозе собрат наш от юности вдал (направил - ред.) сердце свое, еже ведети премудрость и разум? Никто не будет оспаривать и того, что сердце его, действительно, видело много премудрости и разума. Но что наконец вышло из всего этого? То самое, что предвидел и чего ожидал мудрец Израилев: сама наука здравия не спасла от потери здравия того, кто посвятил ей всю жизнь свою; приложив разум, он вместе с этим приложил себе и болезнь; а приложив болезнь и сделавшись не способным звания своего, по необходимости должен был уразуметь с Соломоном, яко и сие - еже умножити мудрость - суета есть и крушение не только духа, но и плоти.
   И его ли одного постигла подобная участь? Ах, я вижу там, вдали, еще свежую могилу собрата вашего, который не имел и того утешения, чтобы вежды его были сомкнуты рукой нечуждой, и чтобы на могилу его упала хотя одна слеза из очей тех, для которых столько лет билось чистое и благородное сердце его. Да приимет бессмертный и неограниченный теперь нашим узническим пространством дух его, хотя здесь, в этом столь знакомом ему храме, от всех нас дань молитв о вечном успокоении его в Царствии Бога духов и разумов!
   Но что мы должны заключить из этих двух и подобных печальных событий? То ли, что надобно оставить прилежание в занятиях науками и в приобретении познаний? Нет, премудрый Соломон не мог дать такого совета. И к чему бы служил ум человеческий, если бы не употреблять его на снискание познаний? И что бы значила в нас жажда ведения, когда бы для нее не было удовлетворения? Нет, будем любить науки и познания; не будем жалеть для них ни времени, ни усилий наших; не усомнимся приносить в жертву им даже земных выгод и расчетов житейских. Только занимаясь науками и принося разнообразные жертвы им, да помним, что познания, ими доставляемые, сами по себе суть не цель бытия человеческого на земле, а точию средство к снисканию мудрости высшей, которая не оставляет человека и за гробом, сопровождает его в самую вечность. Се урок, который, мне кажется, начертан рукою самой смерти на сем гробе собрата вашего! Благо нам, если мы выразумеем всю его силу и возьмем его от этого гроба в напутие нашей жизни, на пользу души своей!
   Небезызвестно нам, братие мои, что в ученом кругу одно из любимых положений, - что науку должно любить для самой науки. Если хотят через это положение исключить виды и расчеты корысти житейской, то мы совершенно согласны с таким учением. Науки достопочтенны и любезны сами по себе; познание истины, к какому бы кругу ни принадлежала она, есть уже такое приобретение, для которого стоит забыть труд и беспокойство. Но если вышеозначенным положением хотят науку возвести на такую высоту, чтобы за нею не оставалось видеть ничего более и далее, если хотят этим сказать, что науке и познаниям должно быть подчинено все, а они ничему, - то такой образ мыслей есть совершенное заблуждение, крайне вредное для занимающихся науками, и вместо мнимого возвышения унижающее самую науку.
   В доказательство этого мы не употребим пред вами никаких продолжительных умозаключений и истин отвлеченных, а только укажем на гроб этот и спросим: какой плод для усопшего был бы теперь от той науки, для которой он жертвовал всем - самой жизнью, если бы он не сумел, как увидим после, обратить своих познаний к достижению целей высших? Науки человеческие обращаются обыкновенно около предметов мира видимого; но [так] как со смертью этот мир исчезает для нас, то потому самому и познания, вокруг него обращавшиеся, делаются неупотребительными. Геолог, умирая, должен навсегда проститься с горами и камнями; ботаник - с растениями и древами; врач - с болезнями и врачевствами; историк - с событиями и переменами гражданскими; законоведец - с правами и учреждениями человеческими; самый философ - с законами здешней нашей природы. Что же пользы, если каждый из них не успел извлечь из своей науки того, что может быть годно и благотворно не на краткое число лет земного странствования, а на всю вечность, которая ожидает каждого из нас?
   Человек бессмертен: да будет бессмертна и наука! Бессмертна не теми бедными творениями нашими, которые мы можем завещать преемникам нашим на поприще наук, а и в нас самих - теми плодами духа, которые бы не оставляли нас при переходе нашем из времени в вечность. Такого рода плоды суть святое настроение нашего духа, освобожденного от страстей и предрассудков, живая и чистая любовь к Творцу и Спасителю и к нашим ближним, преданность в волю премудрого и всеблагого Промысла Божия, готовность во всем следовать не собственным выгодам и желаниям, а уставам вечной любви и правды, открытым для нас в Евангелии, решительное удаление от всего, что портит и унижает богоподобную природу нашу, смиренное, наконец, сознание своих грехопадений и недостатков, с верой и упованием, что они изглаждаются Крестом Искупителя. Кто употребил всю науку на образование себя в этом духе, для того она не потеряна в час смерти, тот пожнет плоды ее и в вечности.
   Познал все это почивший в Бозе собрат наш и любил не только следовать сей истине, но и возвещать ее - и словами, и писаниями своими. Между тем как другие врачи боятся (страх, постыдный для науки!) произнести в своих исследованиях имя веры и молитвы, он поставлял их в числе наидействительнейших средств к исцелению самых неизлечимых недугов. Сколько раз мы слышали из уст его, как Провидение Божие оказывало над ним самим Свое особенное действие! Повесть о том всегда сопровождалась у него глубоким чувством благодарности к Богу и твердой уверенностью, что, несмотря на превратности судьбы и дел человеческих, есть Око, которое не воздремлет, ниже уснет, храня каждого из нас. Потому-то он никогда не смущался много превратностями жизни человеческой и готов был принимать, - зная, что принимает из руки Провидения, - не только приятные события, но и горести, яко необходимые для исцеления и укрепления нашей души, непрестанно расслабляемой соблазнами мирскими. Переход в другую жизнь, которого так трепещут те, которые ничего не видят далее земли и гроба, для него был более вожделенен, нежели страшен.
   Возвергая упование свое на заслуги Спасителя и Крест Его, он давно начал парить мыслью превыше всего тленного и преходящего и возноситься желанием туда, где нет ни болезней, ни печали и воздыханий.
   Предчувствие это сбылось: его нет более ни для нас, ни для науки! Но наука с ним, та наука, которую он, как драгоценную сущность, успел извлечь для себя из своих разнообразных познаний; та наука, которая научает врачей врачевать не одно тело, но и дух и, врачуя других, не оставаться самим до гроба в слепоте и проказе духовной; та наука, которая состоит не в умозрениях праздных и бесплодном многоглаголании, а в жизни по Бозе и Его вечной правде.
   Хотите ли посему воздать вместе с нами почившему последний долг любви и уважения в том виде и духе, в каком бы он сам желал принять его теперь от нас? - Вознесем для того из глубины души теплую молитву к Отцу духов и Богу разумов о упокоении многопопечительной души его, да очистившись Кровию Спасителя от всех нечистот греховных, сподобится за свои труды земные на пользу страждущего человечества и за свою безкорыстную любовь к истине и познаниям узреть теперь светлое лице Премудрости Небесной и быть вчиненной в лик присных любителей ее. Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении харьковской помещицы Е...Р...Ш..., сказанное в день памяти трех Святителей в Харьковском кафедральном соборе, в нижней Трехсвятительской церкви 30 января 1845 г.

   Печальное зрелище послал нам ныне Господь в день праздника нашего! Кто хочет, пусть находит в этом простой случай; а мне в самом этом случае видится поучительное мановение свыше. Яко служителям Распятаго, нам первым надлежало бы присно памятовать о смерти и неумолчно возвещать другим о скоротечности бытия нашего на земле; а мы, подобно людям, удаленным от святилища, нередко забываем это и предаемся неразумно суетам мирским. И вот, в день праздника нашего вместо радости послан нам гроб, да пораженные таким грозным напоминанием не попустим более обольщать нас ничему на земле и соделаемся прилежнее на внушение всем и каждому той важной истины, что цель бытия и действий человеческих не здесь, во времени, а там - в вечности.
   Неудивительно, если и великие Святители и учители вселенной, памяти которых посвящен день и храм сей, соблаговолили, дабы среди празднества их преподано было вам наставление не столько из наших уст, сколько от этого гроба. Если кому, то им доведома вся немощь нашего слова, и как мало успеваем мы отвращать очи ваши, во еже не видети суеты, и сердце, во еже нелюбити мира. И вот, на помощь духовной немощи нашей, в наставление вам, является грозный призрак смерти. Смотря теперь на гроб сей, я недоумеваю даже - продолжать ли беседу с вами, или окончить ее, сказав: зрите и поучайтесь сами! В самом деле, много ли можно прибавить словом к тому, что каждый видит во гробе? Тут всякий раз человеческое бытие наше разоблачается от всех обманчивых прикрас мира, сокрывающих истинный состав его, и является во всей греховной бедности своей. С другой стороны, тут же всякий раз, можно сказать, приподнимается часть завесы, сокрывающей от нас мир горний, и указуется та высокая цель, к которой нам должно стремиться в продолжение своего земного странствования. Потому-то трудно найти человека, который не отходил бы от гроба лучшим, нежели каким подошел к нему. Самый гордый честолюбец невольно здесь склоняет главу и погружается в размышление о тщете почестей и отличий, для которых жертвовал всем; самый закоснелый сребролюбец видит здесь, что есть бедствия, которых нельзя отвратить никакими сокровищами, есть блага, которых нельзя купить ни за какие сребренники; самый беспечный сластолюбец с ужасом познает у гроба, чем оканчивается несчастное служение плоти, и как жалок тот, кто всю жизнь работал только своему чреву Потому-то, если бы возможно было знать историю обращения к Богу всех грешников, то, без сомнения, оказалось бы, что большую часть таких обращений произвела смерть, и что во всех прочих имела значительное участие память смертная.
   Если с нами происходит нередко противное тому; если мы провожаем в страну вечности одного за другим ближних наших и остаемся те же, что прежде, - так же пристрастны к миру и его суетным обаяниям, так же не внемлюще закону и грехолюбивы; если сама смерть не оказывает над нами своего действия, - то причиной этого, не менее смерти жалкого явления - мы сами. Ибо как присутствуем мы при гробе ближних наших? - как при зрелище, хотя печальном, но для нас вовсе чуждом; предаемся более или менее чувствительности, даже роняем иногда по нескольку слез, но не ставим себя у гроба в то положение души, которое одно могло бы сделать для нас кончину братий наших истинно поучительной и душеполезной. Ибо как бы надлежало нам стоять у гроба? - Стоять и думать: вслед за отшедшим пойду скоро и я; и на меня придет последняя болезнь; и от меня отступится врач и врачевство; и мне закроют глаза; и в мои руки вложат крест; и меня во гробе принесут в церковь, и надо мною возгласят "Вечная память"; и меня опустят в могилу и покроют землей и камнем... Все, чем я занимался, для чего не щадил сил, а иногда и совести, останется на земле, перейдет к другим, - а со мною что будет? куда пойдет грешная и бедная душа моя? что сретит ее? чем она будет жить и питаться в новом мире? Явно, не тем, чем жила и питалась здесь. Приготовился ли я к этому новому роду жизни? Возмогу ли прожить там хотя один день безбедно? Не безумие ли - непрестанно заниматься тем, что я должен навсегда оставить в час моей смерти, и не думать о том, что сретит меня в вечности?
   Если бы подобные мысли происходили в душе нашей, когда мы стоим у гроба, то каждый гроб служил бы для нас в великое поучение, и мы, возвращаясь с погребения в домы наши, каждый раз усматривали бы в себе перемену на лучшее: более решимости на добро и сильнее отвращение ко злу.
   И трудно ли иметь подобные мысли при гробе? - Так естественно, что надобно дивиться, как они не приходят каждому! Только крайняя рассеянность мыслей и чувств, в которых обыкновенно живем мы, делает то, что, погребая других, мы не помышляем о собственной смерти.
   Жизнь и кончина почивших так же всегда представляют нам какой-либо урок поучительный, если мы обращаем на них внимание. И, что примечательно, самое нечистое в жизни человека, доколе он жив, бывает нередко в соблазн для многих, а по смерти - обращается в поучение. Ибо при гробе каждый видит всю ничтожность того, ради чего человек был худ. Терял ли он совесть, например, ради богатства, - всякий видит, как это богатство оставило его навсегда. Служил ли греху из плотоугодия, - каждый видит, как отвратителен этот кумир плоти, которому приносилось в жертву все. Был ли ослеплен гордостью и тщеславием, - опять при гробе совершенно открывается, что и слава - один пустой дым, могущий ослепить на время глаза, но нисколько не стоящий того, чтобы гоняться за ним всю жизнь.
   Добродетели почившего, напротив, при гробе его получают новую силу, достоинство и привлекательность. Душевно в таком случае радуешься за почившего, когда видишь, что над ним была благодать Божия; душевно желаешь себе и каждому того же, что было с ним, и благодаришь Бога, проведшего его безбедно среди искушений жизни.
   Не без особенного урока, братие мои, и гроб, нам предлежащий. Мне кажется, что я вижу на нем те же самые слова, которые вы слышали сейчас из уст поющих: "всуе мятется человек!" Кто не знает, что жизнь почившей была преисполнена всякого рода смятений и страданий, душевных и телесных? Хотели быть счастливыми на земле, как можно больше; а были таковыми, как можно меньше. Почему? Потому что искали удовлетворения бессмертной душе нашей в том, что само преходит и исчезает, яко временное. Чем не жертвовано для достижения своих видов и предположений? - И что же вышло наконец из всех этих жертв? - Крушение духа видимо сокрушило, наконец, и плоть. Всю жизнь искав осуществления своих надежд, мы не успели изречь, как должно, даже последней воли своей при смерти... Не всуе ли убо мятется человек?
   Благодарение Господу, что хотя на закате дней, хотя на пороге вечности, дано было нам уразуметь, яко всяческая суета; и уразумев это, обратить сердце свое от мира тленного к Богу вечному. "Я не желаю зла никому, прощаю всем, да простят и меня!" - с этими чувствами и словами усопшая оставила жизнь сию. Вместо своей воли уже явно вступала в господство над душой ее воля Божия; вместо духа вражды и пререканий водворялся в сердце дух любви и мира.
   Помолимся, братие мои, ко Отцу духов, да имиже весть судьбами дано будет почившей утвердиться навсегда в том благом настроении души и сердца, без которого нет счастья и на земле, тем паче покоя на Небе. Аминь.

    Оглавление    Слово после заупокойной литургии в домовой церкви князя Щербатова 17 августа 1845 г.

   Упокой, Господи, души усопших раб Твоих!
   Что бы значило, что мы усопшим братиям нашим ничего не желаем и ничего не просим в наших молитвах о них, кроме успокоения? Очевидно, таким прошением предполагается в них недостаток покоя. Но откуда этот недостаток? У нас может недоставать покоя от болезни и недугов телесных, - там нет тела, нет и болезней телесных. У нас тревожатся от бедности и недостатков в жизненных потребностях, - там нет этой бедности, не нужна ни пища, ни одежда. У нас беспокоятся и страдают от притеснений и неправд, - там нет места насилию; каждому воздается должное. Отчего же недостает покоя усопшим братиям нашим?
   Первая причина того возникает долу, из нашего мира, ими оставленного. Не напрасно сказано, братие мои, в Евангелии, что идеже бо есть сокровище ваше, ту будет и сердце ваше (Мф. 6; 21). Это сокровище может состоять не в одних богатствах и драгоценностях, а во всем, к чему сильно привязано сердце наше, хотя бы это было самое малое и ничтожное. Теперь представьте, что человек окончил жизнь и отошел от сего мира. Если его сокровище, то есть к чему привязано его сердце, было на Небеси, состояло в благах духовных и вечных, то он тотчас начинает пользоваться им и потому совершенно спокоен, ибо достиг того, чего желал, имеет то, что любит. Но вообразите, что Небо для него было чуждо, что это сокровище все осталось на земле, что он видит и чувствует, что лишился его навсегда. Не явно ли, что от этого должны произойти скорбь и томление в бедной душе? Что она будет мучиться и страдать дотоле, пока не освободится от привязанности к тому, что оставила на земле? А скоро ли может быть сие? и в состоянии ли бедная душа сделать это сама? Для того необходима совершенная перемена во всех ее мыслях и чувствах, надобно, чтобы она перестала любить, почла худым и недостойным себя то, в чем дотоле полагала все свое блаженство, и начала находить удовольствие в том, что прежде нисколько не занимало ее, было ей даже противно. Все это, по самому свойству души нашей, не может произойти в человеке без великого насилия над своими наклонностями, без крепкой борьбы со своим сердцем и, следовательно, не без сильных страданий.
   Как ни слабо это немотствование (шептание -ред.) наше пред вами о тайне бытия вашего за гробом, но и из него можете видеть, братие мои, сколь глубок смысл краткой молитвы, столь часто повторяемой при поминовении усопших, и как потому нужно от всего сердца, а не одними устами произносить ее. Велика сила молитвы, когда она растворена живой верой в Спасителя нашего и живой любовью к усопшим братиям нашим: она проходит Небеса, достигает Престола Всевышнего и низводит на них покой и радость.
   Итак, будем неослабно молиться об усопших и призывать на них покой от Господа. А между тем, молясь о них, не будем забывать притом и собственного жребия, нас ожидающего. Ибо что теперь с ними, то будет и со всеми нами. Им нельзя уже возвратиться к нам для возвращения покоя душе своей! а нам ничто не препятствует принимать все меры к нашему будущему успокоению по смерти.
   Для того, первое, поспешим освободить себя, сколько можно более, от всех уз и пристрастий земных, дабы по смерти ничто не влекло нашу душу и сердце долу, да не возлюбим, как учит Евангелие, ничего, паче Бога, - тогда по смерти мы будем свободны и довольны своей участью.
   Во-вторых, поспешим омыть неправды наши слезами истинного покаяния и облечься верой в заслуги Христовы. Таким образом мы примиримся с Богом и своей совестью; а примиренные не будем по смерти иметь причины возмущаться от представления наших грехов, яко уже изглажденных Крестом Христовым.
   В-третьих, будем хранить себя благодатью Божией от всяких наветов духа тьмы. Ибо кто блюдет себе, - говорит святой Иоанн, - и лукавый не прикасается ему (1 Ин. 5; 18). Не получив через грех и страсти наши права над нами здесь, он не дерзнет потому приблизиться к нам и там.
   Кратко: приучим себя на земле жить по-небесному, и Небо, куда пойдем мы, приимет нас как своих; мы вступим в стихию, уже себе сродную, в которой потому сретит нас не болезнь и воздыхание, а покой и радость, которые да будет дано улучить всем нам благодатью Господа нашего Иисуса Христа, Ему же слава во веки! Аминь.

    Оглавление    Слово в день годичного поминовения помещика Харьковской губернии Ивана Степанова, сказанное в селе Веселом, Харьковского уезда, 25 сентября 1845 г.

   Год уже, как отошел от нас в вечность приснопоминаемый раб Божий Иоанн. Немало событий и перемен произошло в это время и у нас; тем более должно быть там, у них. Ибо хотя у них нет нашего времени, но должно же быть что-либо похожее на время, ибо превыше времени един Бог. У них даже должно быть гораздо более перемен, нежели у нас, ибо их мир, яко мир духов, и обширнее, и разнообразнее; и могущественнее нашего.
   Что же в это время произошло с ним? Дошли ли до него молитвы наши о нем? Оказали ли ему какую-либо помощь? Уразумел ли он чрез это, что оставленные им продолжают любить его и служить ему по-прежнему? Кто нам даст ответ на это? Даст Тот, Кто рек: вся, елика аще вопросите в молитве верующе, приимете (Мф. 21; 22). Мы просили и молились с верой, потому можем быть уверены, что и прошения наши услышаны; а если услышаны, то нет сомнения, что тот, о ком молились мы, чувствовал на себе силу благодати, для него испрашиваемой; а если чувствовал, то мог знать, что это - услуга от любящих его и пекущихся о душе его, как собственной.
   Но если молитвы наши услышаны и дошли до того, о ком молились мы, то что же теперь с ним? Видите, что я с прилежанием вхожу в мысли ваши и хочу разделить все ваши чувства, дабы вместе с вами обрести успокоение для сердца вашего.
   Что с ним? - То, что для него нужно и полезно. Нужна радость - без сомнения, с ним радость; нужна скорбь - без сомнения, с ним скорбь. Не пугайтесь, когда я говорю "скорбь". Коль скоро скорбь от Господа, то она полезнее всех радостей земных. Это то же, что горькое, но сильное и спасительное врачевство. Мы бываем рады и покойны, когда тяжелобольной отдан на руки искусному врачу, обещающему выздоровление, и чтобы ни предписал он, как бы ни было горько предписанное, с усердием даем лекарство больному и радуемся, когда он прилежно принимает его. Будем же благодушны, зная, что наш больной (ибо кто поживет и не согрешит?), вследствие молитв о нем Церкви, теперь на руках у Врача Небесного. Если бы Он нашел нужным послать горесть почившему, то, вероятно, почивший сам не променяет этой горести на всю нашу земную сладость, которая и в нас нередко оставляет за собою скуку и тяжесть, а там представляется сущей Меррою. Будем только продолжать свое дело - молиться о успокоении души его в твердой уверенности, что растворенная верой молитва не может никак остаться без действия. В том или другом виде, но она непременно достигнет своей цели, то есть низведет благодать Божию на почившего; а где благодать, там и исцеление язв душевных, там и спасение.
   Для нас самих эта молитва не без великой пользы. Ибо молитва вообще -как фимиам: [если] хочешь облагоухать им другого, а между тем первее всего облагоухаешься сам. Особенно полезна молитва для молящихся по усопшим. Ибо в молитве о живых, тем паче о себе самих, почти неизбежно входит много не так чистого. Желаешь, например, и молишься о каких-либо благах, а эти блага могут обратиться во вред тебе или другим. А когда молимся за усопших, то всегда желаем и просим им единого - благодати и милости Божией, что всегда благотворно для человека. Притом одно перенесение мыслей наших по ту сторону гроба, как это всегда бывает при молитве за усопших, уже переставляет туда как бы нас самих; переставляя, отделяет нас от всего земного; отделяя, не попускает нас прилепляться сердцем к миру и его суетным благам.
   Имея в виду все это, будем с усердием продолжать молитву по усопшем рабе Божием Иоанне, не ограничивая ее обыкновенными днями поминовения по усопшим. Ибо Церковь не для того назначила определенный срок поминовения, чтобы после забывались усопшие и оставлялись без молитвы о них, а для того, чтобы указать сначала путь для вовсе не знающих его; для знающих же, яко матери и руководительнице, самой предначать то святое дело, которое, раз начавшись, должно продолжаться всегда. Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении первенствующего члена Святейшего Синода, митрополита Новгородского, Санкт-Петербургского, Эстляндского и Финляндского, высокопреосвяшеннейшего Антония, сказанное в Александро-Невской Лавре 19 ноября 1848 г.

   Поминайте наставники вашя, иже глаголаша вам слово Божие: ихже взирающе на скончание жителства, подражайте вере (их) (Евр. 13; 17).
   Повинуясь заповеди Апостола Христова, обозреваю земное поприще почившего в Бозе архипастыря; иду за ним по всем стезям его жизни; восхожу вместе с ним на высоту и нисхожу долу, - и что вижу? везде вижу следы особенного Промысла Божия, ознаменовавшего себя в жизни почившего разительной противоположностью путей своих. С одной стороны, представляется в ней необыкновенная высота сана и звания, о которой почивший большую часть жизни своей не мог и помышлять; с другой - ряд тяжких недугов, которые, казалось, навсегда устранены были самой крепостью его телосложения. Если кто, то он, подобно Давиду, не обинуясь, мог сказать о себе: мал бех в братии моей... И кто возвестит Господеви моему; Сам Господь, Сам услышит: Сам посла Ангела Своего, и взят мя (Пс. [151]; 1, 3-4). Если кто, то сей же пастырь мог взывать потом ко Господу словами Давидовыми: Спаси мя, Боже, яко внидоша воды до души моея (Пс. 68; 1); одержаша мя болезни смертныя (Пс. 17; 5); пострадах и слякохся до конца (Пс. 37; 7); изсше яко скудель крепость моя, язык мой прилъпе гортани моему, и в персть смерти свел мя еси (Пс. 21; 16); свет очию моею, и той несть со мною (Пс. 37; 11).
   При такой разительной противоположности земного жребия своего почившему надлежало иметь сугубую силу духа: одну - дабы не поникнуть под неожиданной высотой сана и звания своего, другую - дабы мужествено перенести тяжесть столь же неожиданного, как и продолжительного недуга. И, благодарение Господу, он имел эту сугубую силу! - Златой кидар первосвятителя ничем не помрачен на главе почившего; ложе многострадального Иова ни разу не огласилось воплем ропота и малодушия. В мрачные дни печали, как и в светлые дни радости, являлась одна и та же вера, николиже сумнящаяся, и одна и та же любовь, николиже отпадающая (1 Кор. 13; 8). И вот, братие, урок, который, можно сказать, сам собою выходит для всех нас из гроба сего - урок веры и терпения, смирения и преданности Богу!
   Как бы желательно было, чтобы поучительный урок сей изложен был теперь пред нами одним из тех лиц, которому известны все события в жизни почившего пастыря, пред которым раскрылись тайны его души и сердца! Но поелику печальный жребий священнодействия слова возлег на нас, которые не могут похвалиться подобным знанием, и которым вообще способнее удивляться путям Божиим в жизни человеческой, нежели изображать их словом человеческим, то, воодушевившись силою заповеди апостольской, повелевающей поминать наставников и пастырей, сделаем, что можем: пройдем кратко, в духе веры и любви, по пути жизни почившего. Таким образом он сам, несмотря на свой сон смертный, еще раз деяниями своей жизни будет для нас учителем и наставником.
   Не без причины замечают, что у людей с особенным предназначением самое младенчество окружено бывает нередко знаменательными событиями. Если бы не краткость времени, то и мы могли бы рассказать вам о подобных событиях из самых ранних дней жизни почившего пастыря, таких событиях, которые невольно привели бы вам на память дивную судьбу Самуила, когда он, еще будучи отроком, привитал в скинии свидения. Кто бы, например, мог вообразить, что он, еще младенцем, не раз был приносим родителем своим во храм и во время утренних молитвословий, мирно почивал у самого подножия престола Божия? Между тем, да послужит это к успокоению тех, которым судьба почившего может казаться исполненной резких внезапностей. Нет, судьба возлюбленной невесты Христовой, Церкви Святой, которой он был первосвятителем, никогда не может подлежать случаю и внезапности. Кто стяжал ее не сребром и златом, а бесценной Кровию Своею, Тот не воздремлет, ниже уснет храняй (Пс. 120; 4) ее. Яко всеведущий, Он твердо знает, когда нужно послать в первосвященники ее Аарона, когда Финееса, когда Ездру, когда другого кого-либо из сынов пророческих, и заранее Сам уготовляет избранных на дело служения пастырского.
   Справедливость требует сказать одно то, что большая часть жизни почившего была подобна рекам, которые долго текут между берегами пустынными, доведомые немногим, хотя обилием вод своих могли бы служить на пользу целых стран. В самом деле, что видим мы? Вначале (и немалое время) - пастырь небольшого словесного стада, наставник в незнаменитом, хотя важном по своему назначению вертограде наук; потом - предстоятель собратий по званию, потом - блюститель порядка и благочиния церковного, потом - муж совета в управлении епархиальном; потом - истолкователь закона и нравственности для благородного юношества, - вот разные виды служения, среди которых протекла большая часть жизни почившего! Служения не именитые, если сравнивать их с последующими, но именно такие, на которых можно было собрать драгоценный запас всякого рода опытов из жизни человеческой, ознакомиться со всеми нуждами Церкви, пастырей и пасомых, дабы потом, по примеру святого Павла, всем бых вся (1 Кор. 9; 22). Самая строгая справедливость требует сказать притом, что каждое из мест, на которые становился почивший, тотчас возвышалось от лица его и обращало на себя общее внимание: не только пасомые этим пастырем, не только собратия по званию, не только начальники и архипастыри, - самые иноверцы почитали его одним из редких людей своего края.
   Да послужит и это в урок и утешение тем, которые позволяют себе малодушно сетовать на невысокую долю своего звания и служения. Человек истинно достойный виден во всяком звании, высок на каждом месте. И стократ лучше, когда человек выше места, нежели когда место выше человека.
   Между тем, будущая судьба почившего, несмотря на всеобщее уважение к нему, все еще оставалась под крепкой печатью; и печать эта могла вскрыться не прежде, как после ужасной бури, потрясшей страну, им обитаемую, из края в край. Вы знаете, откуда пришла, как разразилась и чем окончилась эта буря. Для нашей цели довольно сказать, что Святая Церковь вместе с Отечеством вышла из кровавой борьбы с новой силой и новой славой*. Отторгнутая превратностью времен, древняя обитель Почаевская возвращается в состав родной иерархии... Среди столицы умиренной Польши, в знамение первобытного духовного союза, водружается кафедра православного святителя.
   В сие-то время, когда так нужны были бодрые и благие делатели в вертограде Церкви, почивший в Бозе пастырь, как бы по особенному мановению свыше, оставляет навсегда жизнь среди мира и всецело посвящает себя на служение Церкви в звании иноческом. Казалось, что это была пристань после были радостью и честью для всей Церкви Православной, для всего Отечества; и если бы он не сделал ничего более, то за одни труды его для Церкви Варшавской, которой он был основателем и украшением, имени его следовало быть вписанным между именами святителей приснопамятных.
   Между тем, и здесь не конец подвигам. Явится еще раз ангел, еще раз и столь же неожиданно, возьмет его со своего места, и поставит на новом, высшем; тот ангел, как и прежде, был помазанник Божий, которого сердце, по уверению пророка, выну в руце Божией (Притч. 21; 1). Он рек державным гласом своим, и жезл первосвятительства, который не без труда носили Гавриилы, Амвросии, Михаилы, Серафимы, переходит в руки почившего!... Назначение высокое! но можно ли было без тяжкой борьбы душевной принять на рамена свои тяжесть пастыреначальства, к духовному попечению и надзору которого принадлежит, можно сказать, вся Церковь Православная? Может быть, стократ почивший взывал в душе своей ко Господу: "И кто есмь аз, Господи, яко возглаголал еси тако о рабе Твоем?" - Но покорный судьбам Промысла он, хотя уже с ослабевшими от трудов и недуга силами, бодрственно является на новой духовной страже. И как начинает ее? - Как бы бдел и подвизался еще только в первый раз. На что не обратилось тотчас его пастырское внимание и попечительность, начиная от этого храма и этой обители? - Кому из слышавших не памятны те умилительные чувства, которыми исполнено было первое слово его к сему граду при вступлении на паству? С каким усердием спешили в тот храм, где совершал он богослужение, окруженный не столько величием своего сана, сколько доблестью пастыря-отца? На чьей главе из присутствовавших во храме, как бы она ни была проста и мала, не опочивало его благословение? -Утешаясь таковыми действиями пастырскими, невольно вспоминали многие, что маститый предшественник его, как бы в духе прозрения духовного, не другому кому, а ему единственно вскоре по посвящении его во епископа Варшавского преподал в отеческое напутие и свой златой кидар, и свой жезл первосвятительский. И так благоуспешно [было] действовано при здравии уже полуразрушенном, с силами, видимо оскудевающими от недуга! Сколько бы еще можно было после того ожидать от дальнейшей пастырской деятельности почившего, если бы ему дано было раскрыться пред последней паствой своей вполне и окончить поприще свое подобно другим? - Но елей жизни видимо и быстро оскудевал в светильнике от самой яркости прежнего свечения. Немощная плоть не могла постоянно и до конца следовать за порывами и напряжением духа бодрого и неусыпного. Наступило последнее поприще болезни и злостраданий.
   Что сказать о нем? - сожалеть и печалиться, или паче благодарить и за него Господа? При одре болящего нельзя было не совоздыхать; а при гробе почившего не только можно, но и должно возблагодарить и утешиться духом. Почему? Потому что для поврежденной грехом природы нашей болезни и недуги вообще суть одно из действительнейших средств к очищению и освобождению из-под владычества плоти и крови, так что, как говорит святой Павел, аще и внешний наш человек тлеет, обаче внутренний обновляется по вся дни (2 Кор. 4; 16). Для тех даже, в которых положено уже твердое основание к добру, которые провели жизнь в посильном исполнении заповедей Божиих, которые за свои труды и верность закону и совести удостоились дарований духовных, - даже для таковых людей болезни, самые тяжкие, никогда не составляют излишества, а, напротив, служат нередко вместо того крещения огнем, о нужде которого для нашего духовного пакибытия свидетельствовал Предтеча Христов, когда вещал ученикам своим о Спасителе: Той вы крестит Духом Святым и огнем (Мф. 3; 11).
   Дано было испытать и пройти это крещение огнем и почившему в Бозе пастырю. Не о днях и неделях, а о целых последних годах жизни своей он мог, подобно Апостолу, сказать: сами в себе осуждение смерти имехом (2 Кор. 1; 9), - то есть мы чувствовали уже над собою приговор к смерти и видели как бы по частям его исполнение. И для чего чувствовали и видели это над собою? Да не надеющеся, - как изъясняет Апостол, - будем на ся, но на Бога возставляющаго мертвыя. И действительно, у почившего, особенно в последние месяцы недуга, все надежды видимо перенесены были от людей к единому Богу, и постоянно было в виду возстание уже не с одра болезни, а из утробы земной -в день всеобщего воскресения. Было, было от чего поколебаться самому твердому духу! Но, благодарение Господу! проникнутый живой верой дух почившего пребыл тверд! Когда другие ободряли его надеждами на земле, он возводил очи к Небу. Когда окружающие изъявляли скорбь и сожаление, он, если не языком и устами, то взором вещал: аще благая прияхом от руки Господни, злых ли не стерпим (Иов. 2; 10)? Буди имя Господне благословенно (во веки) (Иов. 1; 21)! Таким образом, одр болящего был поучителен не менее кафедры проповедующего.
   Но вот, наконец, и поприще недуга кончено! Ветхое рубище плоти сложено навсегда! Мрачные врата смерти пройдены! Остается безсмертному духу явиться пред Престолом вечного Судии и дать отчет о приставлении домовнем...
   Да, братие мои, определено есть, скажем и мы словами святого Павла, человеком единою умрети, потом же суд (Евр. 9; 27), - суд же не человеческий, часто неправильный и всегда неполный, потому и не имеющий решительных последствий, а Суд Божий, проницающий сердца и утробы, взвешивающий самое несодеянное (Пс. 54; 12) наше, которого следствием потому для человека есть или жизнь и блаженство вечное, или отвержение и мука нескончаемая. Кто бы из нас мог устоять на Суде том, если бы острану (рядом справа -ред.) Судии не было за нас всемогущего Ходатая и Заступника, Единородного Сына Божия, с Его всепримиряющим Крестом и всеочищающей Кровию? Да вознесутся же к этому Божественному Ходатаю молитвы от всех и каждого из вас, братия, о успокоении души почившего архипастыря и об отпущении вольных и невольных его грехопадений! Да помолится от сердца каждый, ибо почивший, яко пастырь града сего, не о себе токмо, но и о каждом из вас должен свидетельствовать на Суде Божием!
   Гряди с миром, доблий подвижник вертограда Христова, в последний путь твой! Приложись к сонму святителей, украшавших собою и служением своим державный град сей! Возвести им, что Православная Церковь Российская, утверждаясь на краеугольном камени веры в Единородного Сына Божия, стоит непоколебимо и восходит от силы в силу!
   А мы, братия мои, препровождая в недра земли гроб сей, возьмем от него в напутствие себе на всю жизнь если не что другое, то память о нашей смерти: ибо нет сомнения, что давно растут, а может быть уже и под рукою секущего, те древа, из которых будет устроен и наш гроб. Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении почившего в Бозе главного командира Черноморского флота и портов, генерал-адъютанта, адмирала и кавалера разных отечественных и иностранных орденов Михаила Петровича Лазарева [1851 г.]

   Итак, плавание вокруг всего света кончилось! Парус, боровшийся со всеми ветрами и на всех концах земного шара, опущен и свит навсегда! Якорь, мертвый якорь, - брошен! Корабль в неисходной уже пристани!
   Поднимайтесь теперь, откуда угодно, ветры и волны: всесветный пловец наш не выйдет уже на борьбу с вами! Скапливайтесь и неситесь бури и тучи: вы не увидите у кормила прежнего неустрашимого кормчего! Блистайте молнии и гремите громы: прилегший к сердцу земли слух его не услышит вас и для пробуждения своего будет ожидать одной трубы Архангела!..
   Имея в виду недавно еще так крепкий состав корабля, припоминая особенную способность его к плаванию, невольно думаешь: зачем бы так рано, до заката солнца, остановился навсегда в пристани? Почему бы не развить еще паруса и не идти далее? Не показать новых опытов неустрашимости и искусства? - Этого именно желали монарх и Отечество; этого надеялись все подчиненные и соучастники трудов; для этого истощало все средства искусство врачебное; об этом со всеусердием молились присные и друзья, - и все осталось без действия! Ангел жизни и смерти пришел с повелением Всевышнего, - и безсмертный дух возвратился к Богу, иже даде его, оставив нам одну бренную плоть, готовую обратиться в землю, от нея же взята есть.
   Дерзнем ли пререкать воле Небесного Самодержца? Говорить или думать, что такой общеполезной жизни надлежало продлиться еще?.. Но кто мы, чтобы проникать в тайну судеб жизни человеческой, которая рукой Самого Создателя запечатлена семью печатями? Если бы существование наше ограничивалось одной землей, то мы имели бы некоторое право искать и требовать ее полноты и, так сказать, округлости, но коль скоро земное поприще есть только ступень в лествице бытия человеческого, коль скоро беземертно-му духу нашему предлежит вечное восхождение на высоту и нескончаемое приближение к безконечному совершенству, - то пред этой мыслью должны сами собою умолкнуть все наши земные помыслы, желания и расчеты времени. Взирая с этой стороны на так называемое преждевременное скончание земного жительства собратий наших по плоти, мы должны не сетовать и сокрушаться, а скорее утешаться духом, если они не слишком медлят на земле и, несмотря на все привязывавшие их к нам узы, неудержимо стремятся от нас об он-пол (другую половину -ред.) бытия, показуя тем каждому, что существенное назначение наше не здесь, а там - горе, что для всех нас потому едино есть на потребу, а все прочее, как ни важно в земном отношении, не много значит для Неба и вечности...
   Итак, вместо безплодного сетования и недоумений у этого гроба, воодушевимся верой и упованием и возвысимся мыслью вслед за почившим в Бозе витязем, и первее всего возблагодарим Господа за то, что, несмотря на краткость бытия земного, ему дано было совершить так много во славу Божию, в честь престола и на пользу Отечества, а затем из примера его возьмем урок для юных слуг Отечества, как силой воли и постоянством препобеждать трудности, как смирением достигать высокого и, достигнув высоты, не прельщаться нисколько своими совершенствами, а продолжать быть всем вся.
   Жизнь почившего начальника, очевидно, не была из [ряда] жизней обыкновенных, и таковой была бы признана она не у нас только, но и везде. Ибо, не касаясь еще всего прочего, много ли из самых странствователей по морям таких людей, о которых можно сказать, что он троекратно был на последних пределах земного шара?
   Что же вывело так далеко жизнь почившего из ряда жизней обыкновенных? Случайное какое-либо стечение обстоятельств? - Не будем отрицать, что в жизни людей самых необыкновенных по их способностям встречается нередко так называемое счастливое стечение обстоятельств, быстро возносящее их иногда на высоту званий и чести, которую они, впрочем, вполне оправдывают и заслуживают своими следующими деяниями. Но в отношении к почившему можно решительно сказать, что не было ничего подобного. Если пред ним открылось такое поприще, на котором он успел оказать столько важных услуг Отечеству и сделать имя свое известным всему свету, то это, при благословении свыше, было действием не случая и произвола людей, а последствием неутомимого стремления в нем от ранних лет к одной и той же цели - неуклонного следования правилам, однажды и навсегда принятым, плодом верного и неусыпного исполнения своего долга, без всякого употребления других средств, кроме данных от Бога способностей.
   Для убеждения себя в сей истине перенесемся мыслью за полвека назад и войдем в это весьма необширное тогда еще училище морских наук. Видите ли этого юношу-сироту, который за неимением родителей введен в школу рукой знаменитого певца Бога и бессмертия, и тотчас глубоко восчувствовал, что ему, введенному таким образом, уже неприлично оставаться назади других, но идти вперед и [неприлично уже] не дойти далеко? Он весьма живого характера, в кругу товарищей нередко служит изобретателем забав; но когда слышит полезное из уст наставника, то весь - слух; когда читает разумную книгу или решает задачу, то весь - внимание; когда дает отчет в познаниях, то весь - суждение и слово. Это - будущий адмирал Лазарев!
   Из школы перейдем на этот плавучий островок, называемый кораблем, где наш витязь начал первое служение царю и Отечеству. Замечаете ли этого полуофицера морского, который по-прежнему в час досуга продолжает отличаться живостью характера и как бы наклонностью к рассеянию, а в час долга и службы показывает неусыпность и прилежание давнего моряка? Вследствие первого терпит иногда даже наказание, вследствие последнего пользуется вниманием начальников и дружеским уважением сослуживцев, приобретая таким образом самыми ошибками своими опытность, столь нужную для военачальника. Это - будущий начальник морского флота - Лазарев!
   При таком настроении к полету орлиному ничего не могло быть желаннее увидеть пред собою обширнейшее поприще для действий, на котором можно [было] бы расправить с большей свободой юные крылья, подняться на высоту, встретиться с ветрами и бурями, [и] если не вдруг воспарить к солнцу, то посмотреть, как парят другие; и это поприще внезапно открывается пред почившим в Бозе витязем: власть предержащая препосылает его вместе с другими сверстниками на флот той державы, которая волею или неволей, но издавна сделалась владычицей морей и учительницей мореходцев.
   Обстоятельство весьма благоприятное! Юный мореходец, странствуя по всем морям под флагом чуждым, но с душой и очами русскими, увидел и все приятности, и все трудности своего звания; узнал все средства успехов и все причины неудач и, что еще важнее, от самого разнообразия странствования одушевился единожды и навсегда тем морским духом, который необходим для моряка истинного. Обстоятельство посему благоприятное; но чтобы оно вполне было таковым, для этого надлежало многое привнести и от себя. Потому-то неудивительно, если в этом случае исполнилось слово Евангелия: много званных, а избранных мало! - Не для многих это обширное поприще послужило к их предназначению, потому что большая часть вступивших на него, оставив море, удалились потом на разные другие пути. Не будем винить их ни в чем, -жребий службы и пути жизни зависят от столь многих обстоятельств, [так] что трудно сказать о ком-либо решительно: "он не был верен своему предназначению!" Но тем решительнее можно сказать о почившем, что он вполне был верен ему, верен так, что служение под чуждым флагом как будто нарочно было изобретено для него именно.
   Из такой великой, разнообразной и славной школы опытной можно было возвратиться домой с духом превозношения и презорства к другим; наш витязь возвратился, напротив, с духом большей скромности, степенности и снисхождения к другим, и благодушно вступил в ряды сослуживцев, не имевших случая видеть, что он видел, делать, что он успел совершить. Об опытности и успехах его все - и начальники, и подчиненные - узнавали не по словам тщеславным и рассказам надменным, а по делам и вниманию к своему делу, будь оно мало или велико.
   Известно, как медленно проходила лествица служения морского, ведущая за высоту званий! Почивший шел по ней не претыкаясь, не отставая, не преходя и не запиная никого, И в такой скромной доле проведены не год, не три, а целые десятилетия.
   У других время это - как неизбежное, но и скучное, - между тем, могло бы пройти без плода, даже со вредом, как, к сожалению, нередко бывает, сокращаемое всеми способами (хорошо еще, если невинными); у нашего витязя оно-то, сколько можно судить, и послужило к обогащению ума его теми практическими познаниями, которые удивляли потом всякого в главном военачальнике, так что он мог с равной удобностью и управлять флотом, и показывать приемы службы самому последнему из служителей корабля.
   Как должно было порываться сердце юного героя, когда исполин брани воздвигал бурю за бурей против нашей России, когда храбрые защитники Отечества на суше, меряясь с ним силами и храбростью, или срывали венцы победные, или полагали на поле брани головы свои; а он в каком-нибудь малоизвестном заливе должен был сторожить утлые челны земли неприязненной, и из запоздалого листка узнавать о славе или опасности Отечества! Многие, в том числе один из главных вождей морских, в порыве любви к Отечеству не утерпели не понестись с моря на сушу; Лазарев не менее их любил Отечество, но остался на своей стихии, смиренно ожидая, когда наступит чреда послужить ему на ней и великодушно ограничиваясь той долей участия, которую дано было судам нашим иметь в великой брани отечественной.
   И вот, как бы в награду за постоянство и верность, любимая стихия начинает видимо отличать и награждать своего любимца.
   Открылась нужда совершить плавание к последним пределам Отечества, в другую, противоположную часть света, где солнце сияет светом полдневным, когда мы здесь предаемся сну полночному. Распорядители этого дела не нашли ничего лучше, как вверить в таком случае кормило опытной и искусной руке капитана Лазарева. Нечаянно встретившаяся там препона и искушение, которые могли бы отнять и ум и дух у другого мореходца, послужили только к раскрытию достоинств в лице почившего, показав, что он владеет не только знанием опытного моряка, но и характером твердого среди опасностей человека, и умением предприимчивого и сообразительного администратора и хозяина.
   Нужно по воле монарха, любителя наук и знаний, нестись к последним краям земли и узнать: что там, на южном конце ее, - суша или море, лед или вода? растет ли там что, живет ли что? - почти половина этого дела, во всех отношениях многотрудного, возлагается на почившего. Мы не дошли, как известно, до конца шара земного, как, вероятно, никто и никогда не дойдет до него: но сделали столько, что токмо недавно другие, так давно упражняющиеся в открытиях, могли несколько только шагов сделать далее нас; и имя Лазарева останется неизгладимым на Южном Полюсе.
   Нужно снова посетить другую часть света, явиться у берегов той земли, которая недавно начала привлекать к себе множеством блестящего праха, а тогда известна была только своею пустынностью и дикостью обитателей; явиться не для завоеваний, а для охранения наших колоний и торговли. Жребий этот, уже можно сказать, без размышления и выбора, падает на известного всему свету мореходца - Лазарева. Он возвратился оттуда со златом, но привез, что дороже всякого золота, - опытность будущего начальника русских мореходцев. В самом деле, если, по замечанию Премудрого, обходяй страны умножит мудрость, то сколько знаний и опытов искусства должно было быть у того, кто трикраты совершил плавание вокруг едва не всего света!
   Но что же будет со всем этим душевным богатством? Витязь наш служил наукам, торговле, искусствам, даже сражался не раз за ту державу, у которой учился; ужели не суждено ему ни разу обнажить меча своего за Отечество? ужели к оливам и миртам, бывшим доселе в руках его, не присоединятся никогда и лавры на главу?
   Будьте спокойны! И это отличие придет и явиться в виде необыкновенном и, можно сказать, священном, совершенно сообразно с духом почившего, который, хотя по самому званию своему был служителем браней и побед, но не любил тех ополчений (походов-ред.), которые предпринимаются не по существенной нужде, а по видам своекорыстия и гордости житейской.
   Помните ли то время, когда вся Европа изумилась, услышав, что горсть потомков древних еллинов, в порыве любви к отечеству, более трех столетий гнетомому и терзаемому гордым завоевателем, решилась свергнуть его, сделавшееся невыносимым, и стать за веру и честь своих храмов и семейств? Несмотря на то, что все вызывало нас разделить эту священную брань, ибо гордый враг еллинов почел за долг в то же время оскорблять всячески и наше Отечество, - мы долго позволяли ему лить кровь и глумиться над нами; но, наконец, должны были, вместе с другими, подвигнуться на защиту и веры христианской, и человечества.
   В эту-то священную брань предопределено было почившему явить и все мужество, и все искусство свое, так что имя Лазарева и Наварина и свобода Греции соделались для нас между собою нераздельными.
   Указывать ли вам, какая доля славы в этом случае пала на долю нашего витязя? - Чтобы понять это вполне, надобно знать, что мы, по великодушию, желая дать пройти на свое место опоздавшим союзникам, не могли занять вовремя своего; а вы знаете, как в подобных случаях бывает дорога и невознаградима каждая минута. Что могло достаться даром и иметь тотчас влияние на наш дальнейший успех, то самое должно было уже оспаривать и искупать ценой жертв. И эта-то трудная и славная доля выпала почившему, который, идя впереди, по тому самому должен был показать чудеса храбрости, чтобы возвратить, сколько возможно, невозвратимое время, - и она показана в такой мере, что мы, казалось всем, не просрочили ни одного мгновения.
   Одно это уже могло увековечить память почившего в этот день приснопамятный! А сколько других заслуг! Надлежало и смотреть непрестанно в лицо неприятелю и смерти, и быть помощником главному вождю в раздаянии повелений другим начальникам кораблей, и наблюдать действия и движения союзников, дабы согласовать с ними свои движения.
   Посему-то не оскорбим никого, - ни почивших, ни обретающихся в живых из сподвижников, - если скажем, что слава дня наваринского принадлежит преимущественно адмиралу Лазареву. Истину и верность сего единодушно признали не свои токмо, но и чуждые, не чуждые токмо, но и свои; потому-то и чуждые, и свои наперерыв спешили ознаменовать для него разными знаками внимания и отличий свою благодарность, столь достойно заслуженную.
   Но главная награда в этом случае была для него в его сердце, которое не могло без сокрушения сносить необузданного буйства врагов имени Христова, в его чувстве, которое всегда восхищалось памятниками классической страны искусств, в его рвении по славе флота российского, который в том деле шел об руку с флотами других держав. Для достижения такой победы над таким врагом он не пожалел бы сто раз принести в жертву самую жизнь.
   Отселе слава дня наваринского, присоединившись к другим доблестям, стала видимо и постоянно отражаться на главе почившего и обращать на него всеобщее внимание. Мудрое правительство первое спешило воспользоваться его опытностью для усовершенствования наших учреждений и уставов морских. Здесь почивший внятно показал, как много известно ему все положение морской части, и чего можно ожидать от него, если бы его уму и руке вверено было все водительство.
   Сему-то дознанию, без сомнения, обязаны мы тем, что когда скончавающему поприще свое вождю Черноморского флота оказался нужным бодрый ближайший помощник, - для этого употреблен не другой кто, а юный герой наваринский.
   Поскольку с того времени начинается поприще среди нас и его действования на пользу нашего края, то здесь бы и надлежало преимущественно распространиться слову нашему в похвалу его. Но что могли бы мы сказать, о чем вы не имели бы уже точных и ясных понятий - как непосредственные свидетели и сотрудники? Вам именно предлежит возвестить в слух наш и всего Отечества, что он нашел у вас, что делал, и что оставил по себе.
   Но и мы скажем, что не бывши еще главным начальником, он начал свое поприще у нас тем, чем для другого можно бы со славою кончить его, - а именно: в краткое время, среди всех трудностей, вопреки самому времени и природе, успел составить и образовать из флота Черноморского такое отделение сил, которое могло спасти от падения целую соседнюю державу.
   Уже вы разумеете отсюда, что мы имеем в виду плавание в Царьград. Что его [плавания] обыкновеннее в обыкновенное время! И что труднее в необыкновенное, то есть во время осени и зимы?! А нам, кроме природы, надлежало бороться и с собственной неготовностью, и с краткостью времени; ибо прежний наваринский противник наш, а в это время уже бедствующий союзник, был на краю погибели. И благодаря неутомимой деятельности и искусству почившего мы явились вовремя: бедствующий союзник спасен; гордый египтянин остановлен и возвращен вспять; честь и слава России возвеличены, - и все это совершено безкровно, одной мудрой распорядительностью. Таково изъяснение этих странно сошедшихся у гроба его, отличий, где вы видите и знамя Спасителя, символ возрожденной Греции, и образ противника ее, присланный им в дар вождю наваринскому.
   Повествовать ли, наконец, пред вами о трудах, деяниях и успехах почившего, когда он сделался уже не подручным действователем, а главным начальником наших морей и пристаней, наших твердынь и их защитников? Но здесь вместо повествователя надобно сделаться простым указателем. Ваш здешний целый город - что он такое, как не памятник его деятельности? Какое из величественных зданий не воздвигнуто при нем, по его руководству, под его надзором? Пройдут еще десятилетия, и о всем, что будет строиться, будут говорить: "Это по мысли Лазарева". Не то же ли должно сказать о Николаеве? - Севастополь и Николаев были как два близнеца, которых равно любил он и равно [о них] пекся. А флот наш? Когда приходил он в такую силу, такое совершенство и даже в такое число?
   Ибо надобно же было, как бы в знак скончания земного поприща начальника, и ему пред кончиной его достигнуть предуставленной полноты.
   При таком, можно сказать, всеоружии и готовности всего естественнее желать было случаев показать силу и искусство. Но, к чести христианской почившего, должно сказать, что он никогда не желал их и готов был отказаться от всех почестей и титулов, только бы не приобретать их огнем и кровью, как обыкновенно приобретают победители.
   Удивительно ли после того, если при таких качествах почивший был предметом не только всеобщего уважения, довлеющего его званию, но и любви, на которую нет закона? Монарх видел и чтил в нем способнейшего и вернейшего из слуг своих и помощников; Отечество - достойнейшего из сынов своих; со-начальники никогда не тяготились сношением с ним; подчиненные всегда находили в начальнике отца и друга, семейство - нежного родителя и супруга. Кто не сожалел от сердца, услышав о его болезни, и не желал от души ему выздоровления? Кто не поражен был его кончиной? От монарха до последнего служителя корабля - все единодушно сознавали и говорили, что это - потеря для целого Отечества.
   Так! Но потеря ли эта кончина - для него? Если посмотрим снизу, то, пожалуй, скажем - и для него, ибо он не прожил еще нескольких лет, которые мог прожить, не сделал еще некоторых дел, которые мог сделать...
   (Не окончено).

    Оглавление    Слово пред совершением панихиды по блаженном Константинопольском патриархе Григорие, сказанное в Одесской греческой церкви 16 мая 1854 г.

   Блаженный вселенский иерарх Григорий!
   Не в уреченный для памяти твоей день являемся мы ныне с молитвами пред гробом твоим; но являемся не произвольно, а по указанию свыше... Надлежало же, чтобы тот грозно-памятный для нас день, в который град наш подвергся недавно огненной буре с моря, был не другой какой в году, а тот самый, в который за то же великое и святое дело, за которое подвизаемся теперь и мы, сподобился ты - за тридесять лет пред сим - приять венец мученический. Возможно ли, чтобы это было делом случая? - Нет, это мог произвести един Тот, в деснице Которого времена и лета, месяцы, дни и самые минуты наши. Ему-то благоугодно было сочетать столь знаменательным образом отныне навсегда память страдальческой кончины твоей с днем собственных наших страданий. И для чего сочетать? - Да разумеем, что ты не напрасно, оставив престольный град твой, пришел опочить среди нас святыми останками твоими, что ты дан в заступника граду нашему и молитвенника о нас пред Богом.
   Быть не может, чтобы дух твой и там, в обителях Отца Небесного, не сетовал, видя, как злочестивая луна снова силится затмить трисолнечное сияние Креста Христова; как великая, но злосчастная паства твоя паки обливается слезами и кровью; как возлюбленное Отечество наше, единое обнажившее меч за угнетенное Православие, начинает терпеть нападения за то от самых народов христианских, - как, наконец, град наш, избранный тобою в место вечного успокоения твоего, сам не имеет от них покоя и безопасности. Но могло ли сетование твое о нас оставаться бездейственным?
   Нет, мы веруем, что, облеченный силой Божией, ты вместе с сонмом заступников страны нашей, священномучеников Херсонских, стоял в день брани невидимо на воздухе и росоносным дыханием от Духа Божия угашал разожженные стрелы врага, дабы они падали так безвредно для нас на землю и домы наши: иначе чему приписать бездейственность столь многих молний и громов вражеских? - Веруем, что ты, ревнуя о нас против безчеловечных врагов наших, сам брал незримо в свою десницу слабые молнии наши, придавал им силу и крепость и направлял прямо в сердце врага: иначе как объяснить их необыкновенную силу и смертоносность над ним? - По чьим, наконец, если не по твоим святым молитвам пред Богом, простерлась потом и эта столь необыкновенная в настоящее время года тьма над морем нашим, которая до того ослепила очи врагу, что он совершенно потерял путь, увяз с кораблем своим в песках и камнях у берегов наших и принужден был просить у нас, как милости, плена себе? Иначе куда девалась опытность врага, привыкшего издавна обитать во мгле и плавать безбедно среди темноты?..
   Приими убо, святителю Христов, благодарение за все сие от града нашего, и продолжи ходатайство и молитву свою о нас пред Богом брани и мира!
   Ибо враги наши, без сомнения, готовят новые нападения на страну нашу. Взыди убо и ты паки к Престолу Царя славы, положи, еси то нужно, к подножию Его мученический венец твой (Откр. 9; 7), и умоли Его кровью твоей, да сошедши (Быт. 11; V) узрит содеваемое ныне на земле нашей и в праведном гневе Своем смесит и посрамит, якоже древле, языки, хотящие создать столп гордости в прославление имени своего и в защиту врагов Креста Христова; да прелесть Магометова, толико веков льстящая народы, и ныне - к стыду христианства - покровительствуемая и принимаемая к сердцу самыми державами христианскими, исчезнет навсегда с лица земли Православной и возвратится в пустыни и дебри, среди которых порождена она духом злобы - на пагубу человечества, и да единоверные нам братия наши о Христе изыдут, наконец, из разожженной печи четырехвекового плена мусульманского, и начнут, подобно древним израильтянам, в свободе духа праздновать Пасху Божию спасительную.
   Тогда умиренные, обрадованные, торжествующие мы не замедлим снова явиться у гроба твоего с благодарственными песнями Богу Спасителю нашему, и тебе, нашему пред Ним неусыпающему молитвеннику. Аминь.

    Оглавление    Слово пред совершением панихиды о благочестивейшем государе императоре Николае I, сказанное 20 февраля 1855 г.

   Вчера мы совершали молитвенно память о кончине Александра Благословенного; а ныне молимся о успокоении души Николая Подвиголюбивого, который в этот самый день взошел некогда на престол Всероссийский. Итак, пред нами эти два величайших монарха с высоты могущества своего и славы сошли в могилу... Нужна ли после того в настоящие дни какая-либо проповедь?.. Разве только с горестью духа воскликнуть: о бренность и краткость бытия нашего на земле! о превратность и скороисчезаемость величия и могущества человеческого! - При таких-то гробах познается во всей силе справедливость слова пророческого: всяка плоть сено, и всяка слава человеча яко цвет травный: изсше трава, и цвет отпаде (Ис. 40; 6-7)!
   Но и в этом, таком не длинном предверии вечного бытия человеческого, какова наша жизнь на земле, усматривается, однако же, по временам немалая равность. Большая часть людей приходят на землю и исходят с нее, как волны моря, не принося с собою и не унося ничего особенного. Но бывают жизни, так обильные внутренним значением и качествами, так важные по своему действию на все человечество, что их можно уподобить целым приливам и отливам морским.
   Такова была жизнь каждого из воспоминаемых ныне нами монархов. Александр Благословенный! - При одном имени его невольно пробуждается в памяти и воображении целая четверть настоящего столетия; является снова ряд царств и престолов, не им ниспроверженных, но им снова поднятых и утвержденных на своем месте; восстает во всем грозном величии своем 1812 год с пылающей, как очистительная жертва, Москвой, с поникшим долу и милуемым, как грешник кающийся, Парижем.
   Затем открывается новый порядок вещей, и как бы творится новый мир, в котором право сильного подчинено уже святости долга, который проникнут не одной мудростью и благоразумием человеческим, а духом и любовью христианской, и посему справедливо украшался именем Союза Священного. И кто, как некий архангел, стал и до конца своей жизни стоял со своим скипетром и мечом на страже сего союза? - Тот же Александр Благословенный. Сколько других, истинно великих и благодетельных событий, которым все радовались, и за которые все благословляли нас, даже самые бывшие дотоле враги наши!
   Смотришь на тогдашний мир и радуешься не только за свое Отечество, но и за другие народы, тогда освобожденные и возвращенные к их природному бытию и благоденствию. Один тогдашний исполин брани, не дававший никому покоя и движением замыслов своего властолюбия потрясавший весь свет, -один он сидит в печали среди океана и томится отчаянием на бесплодной скале. Но и он повержен в эту неисходную без стен темницу не мщением каким-либо Александра, которого долей было токмо миловать и радовать, а мнением и приговором целых народов, или паче тайным определением Правды небесной.
   Кто не желал продолжения такому благословенному царствованию? Воспоминая его, и теперь чувствуешь некоего рода сожаление, что оно не продолжилось до поздних пределов жизни человеческой, и России не дано было увидеть и испытать на себе то, что готовила для нее мудрая опытность монарха, наставленного и, можно сказать, перевоспитанного рукой самого Провидения в училище грозных событий всемирных и всякого рода испытаний.
   При воспоминании затем о недавно почившем в Бозе монархе первее всего должно сказать, что с наступлением его царствования это праведное сожаление о кончине его великого предшественника не увеличивалось, а с каждым днем видимо уступало место всеобщему успокоению мыслей. Скоро увидели, все и каждый, что это - преемник почившего не по крови токмо и плоти, а и по духу и по силе воли истинно державной.
   Ему не суждено было свыше, как августейшему брату его, стоять и устоять против какого-либо нового исполина браней; но вместо того он должен был всю жизнь единоборствовать против тлетворного духа мятежа и возмущений народных, который обольстил собою едва не всю вселенную, и один стоил многих завоевателей. И кто может сказать, что он поник когда-либо пред этим опасным и злохитрым врагом? чтобы не сразил его везде, где только встречался с иным лицом к лицу?
   Право и долг были всегдашним знаменем почившего монарха; бескорыстие, благородство духа и чистота намерений - его спутниками. Неправда и лукавство восточных соседей наших и его принуждали извлекать из ножен меч; но он всегда с радостью спешил вложить его в ножны, коль скоро открывалась возможность к тому. Тридцатилетние неутомимые труды его на пользу Отечества, сопровождавшиеся множеством общеполезных учреждений, свидетельствуют, как пламенно любил он свою Россию.
   Воскрешенная Греция, упроченная на потрясенном было основании Германия, самая нынешняя брань за восточное христианство показывают, как искренно любил он человечество. Не его вина, если пролилось столько крови за то, ради чего, впрочем, всем бы надлежало быть готовыми пролить свою кровь, -только не против нас, а против врагов Креста Христова. Великая и святая цель почившего монарха - доставить успокоение страждущему на Востоке столько веков христианству, - могла быть достигнута без всякой брани и без вреда для кого-либо, к единой радости и успокоению всех, если бы только против этого святого дела не стали с ожесточением явная зависть и давняя тайная вражда к нам западных недругов наших, и если б не были злонамеренно распалены ими против нас всюду страсти человеческие.
   Всевышний Сам рассудит эту великую и неожиданную распрю и покажет со временем на чьей стороне была искренность, на чьей - лукавство. Но мы, уверенные в благих и чистых видах почившего, не можем не жалеть от всего сердца, что и ему не дано было достигнуть обыкновенных пределов жизни. Чрезвычайные труды и долговременная непрестанная деятельность неминуемо должны были сократить срок его царственного служения, - и сократили!
   Таким образом, братие мои, пред нашими, можно сказать, очами два великих монарха наших с престола сошли в могилу, и те, которые управляли обширнейшим в мире царством и давали направление едва не всему свету, почиют теперь, яко же и прочие человеки, в гробах своих на малом пространстве земли. После того нужна ли еще какая ныне проповедь о бренности естества человеческого, и о том, что, живя на земле, всем и каждому из нас должно жить не для одной земли, а паче всего для Неба, где наше истинное место, уже не на время токмо, а на всю беспредельную вечность? Аминь.

    Оглавление    Слово в 40-й день по кончине благочестивейшего государя императора Николая I, сказанное в Одесском кафедральном соборе 4 апреля 1855 г.

   Есть ли по ту сторону гроба время и какая-либо мера времени, или там нет ничего временного, а единая вечность? Многие готовы утверждать последнее, ибо им кажется, что если допустить и за гробом время, то вместе с тем надобно допустить там и конец времени; а это несообразно с вечным бытием отшедших туда бессмертных душ человеческих.
   Опасение напрасное! Ибо время предполагает собою токмо начало, но отнюдь не предполагает необходимо конца своего. Напротив, мы не можем и представить себе никакого конца времени, потому что оно в самом деле не имеет его. В этом отношении время есть та же вечность, токмо не стоящая и пребывающая, а поступающая и движущаяся в бесконечность.
   Не подобное ли этому мы видим в таинственном откровении Иоанновом? Там, среди мира духов, следовательно, в недрах вечности, является полное подобие нашего времени, со всеми даже его измерениями, как то: тысячелетий и годов, дней и часов. Все это, без сомнения, имеет значение высшее, и должно быть понимаемо не так, как в нашем теперешнем круге земного бытия человеческого. Но, с другой стороны, все это не может не заключать в себе, хотя отчасти, измерения времен и лет, подобного нашему. Одни и те же слова и выражения, взятые из нашего мира и прилагаемые к миру высшему, естественно должны заключать в себе и смысл подобный.
   А когда так, то поелику у нас в земном мире время слагается вообще из событий и перемен, и определяется их последовательностью и взаимным расстоянием, [то] подобное тому должно быть и там, за гробом. Даже можно сказать более, то есть что эти перемены и там, как здесь, имеют основание и начало двоякое: одно внутри самых существ разумных - в преемстве их мыслей, чувств и движений сердечных, другое - в предметах внешних, их окружающих, в том, что происходит с этими предметами и чем сопровождается.
   Как бывает все это у них там, по каким законам совершается, из чего именно происходит и к чему приводит, - того не дано знать нам, доколе мы на земле; не дано, между прочим, может быть и потому, что на языке человеческом нет слов к выражению тамошних предметов и действий. Так [как] и апостол Павел, возвратившись некогда с третьего Неба, не в состоянии был пересказать, что ему было там говорено и показано (2 Кор. 12; 4).
   Единой Святой Церкви, яко хранительнице Тайн Божиих, дано возвестить нам из загробного состояния нашего то и столько, что и сколько нужно знать нам для нашего духовного руководства и употребления в дело. И вот она с первых времен христианства постоянно освящает некоторые дни по кончине усопших особенными молитвами о них, и в том числе, преимущественно день четыредесятый. Совершая ныне таковое поминовение по кончине возлюбленного монарха нашего, многим посему может прийти на мысль вопрос: что же именно происходит в четыредесятый день с душой отшедших?
   Поелику Святая Церковь не раскрывает для нас этой тайны, ибо ее дело не любомудрствовать, а молиться и призывать к молитве, - то обратимся к священной истории и посмотрим, что происходило когда-либо в четыредесятый день особенно важного. Может быть, таким образом найдется, хотя отчасти, то, что мы ищем.
   Четерыдесять дней и четыредесять ночей продолжалось умножение вод потопных, покрывших, наконец, самые высокие горы на земле и истребивших все, живущее на ней. Значит - это время продолжения Суда и гнева небесного за неправды человеческие!
   Четыредесять дней проводит Моисей на горе Синайской в посте и молитве, прежде нежели удостаивается вступить в беседу с Господом и приять от Него скрижали Завета. Значит, четыредесятый день есть окончание великого приготовления к великому и святому действию!
   Четыредесять дней, по закону Моисееву, должно было продолжаться удаление от храма родившей и новорожденного, яко нечистых по природе. Значит - это время естественного очищения!
   Четыредесять дней проводит Спаситель в пустыне после Его Крещения, предавшись посту и молитве, и в то же время искушаемый от сатаны. Значит -это время подвига и борьбы духовной!
   Четыредесять дней пребывает Он же на земле по Своем Воскресении, являясь по временам ученикам, и потом уже видимо возносится пред ними на Небо. Значит - это время окончательного разрешения от земли и вознесения на Небеса!
   После того не трудно уразуметь, какими чувствами должны быть одушевлены мы, изливая молитвы свои в настоящий день пред Богом о почившем в Бозе монархе нашем.
   Воспоминая четыредесятидневное умножение вод потопных, которые очистили собою лицо земли, мы должны молить Господа, чтобы четыредесятидневное продолжение потока молитв церковных покрыло, наконец, пред лицем милосердия Божия все вольные и невольные грехопадения почившего.
   Воспоминая четыредесятидневное очищение родившей - после рождения - от нечистот природы, мы должны молить Господа, чтобы и четыредеся-тидневие монарха нашего, по рождении его в жизнь вечную чрез смерть, сопровождалось освобождением души его от нечистот нашей падшей природы.
   Воспоминая четыредесятидневное пребывание Моисея на горе Синайской, перед вступлением в беседу с Господом, мы должны молить благость Божию, чтобы и почивший после четыредесяти дней своей кончины мог удостоиться приближения ко Господу и восприять в душу свою начертание нового высшего закона, сообразно настоящему пакибытию своему за гробом на Небе.
   Воспоминая четыредесятидневный подвиг Спасителя в пустыне и победу Его над духом злобы, мы должны молить, чтобы почившему дано было победить темных духов, которые, как учит Святая Церковь, обыкли ставить препоны душе, восходящей от земли.
   Воспоминая, наконец, четыредесятидневное пребывание воскресшего Спасителя на земле до Его Вознесения на Небо, мы должны молить Его премилосердого, чтобы и почившему отверст был теперь восход в горняя, в обитель вечного упокоения.
   Вот сколько для христианина оснований, побуждений, предметов и целей молиться за усопших братий своих в день четыредесятый! Не с тем ли большим усердием мы должны сделать это ныне о почившем в Бозе монархе нашем? Все прочие связи и отношения между им и нами кончились; но союз веры, любви и молитвы неразрываем и должен пребывать в силе навсегда. Таким токмо образом можем мы показать и доказать нашу искреннюю благодарность к нему за его многолетние и неутомимые труды для блага и славы возлюбленного нашего Отечества. Аминь.

    Оглавление    Слово в день годичного поминовения благочестивейшего государя императора Николая I, сказанное в Одесском кафедральном соборе 18 февраля 1856 г.

   Год уже протек над могилой почившего в Бозе монарха нашего! Сколько событий совершилось в это время и у нас, на этой бедной земле нашей! Тем более должно произойти там, у них... Что совершилось здесь, в нашем земном мире, то мы видели или слышали. Кто скажет нам, что произошло - там?! Сколько ни усиливай любопытства и ни напрягай мысли, сколько ни умножай вопросов, в ответ одно - молчание. Гробы царей так же безмолвны, как и гроб последнего из подданных.
   Почему так? Разве не могло быть иначе? Конечно, могло. Но Промысл Божий судил за лучшее простереть непроницаемую завесу между двумя мирами: нашим видимым и их духовным, - такую завесу, которая приподнимается для человека только один раз - рукой смерти, и то единственно для того, кто отходит отсюда навсегда, а не для нас, остающихся долу. Почему так судил Промысл Божий? Отчасти, может быть, потому, что время, в круге которого мы обращаемся, и вечность, куда отходят они, так противоположны между собой, что даже умственный взор наш не может совместить того и другого, а главное, должно быть, потому, что для нас неполезно и даже сопряжено было бы со вредом видеть и знать заранее, что происходит с человеком по ту сторону гроба.
   "И какой бы мог быть вред из этого?" - подумает кто-либо. А тот, - укажем на главное, - что от преждевременного прозрения и, так сказать, соглядатайства в вечность возмутился бы весь порядок земной жизни, и многие из людей престали бы вовсе заниматься делами своего звания. Добродетель, между прочим, потеряла бы в таком случае свою главную цену и достоинство, то есть свободу и безкорыстие. Теперь, напротив! Мы волей и неволей приучаемся веровать не видя, и уповать не осязая; теперь каждый самым положением своим во мраке земном воззывается на ту высоту духа, куда не может досягать вихрь и прах житейских попечений, и где начинают быть видимы и ощутительны тихое мерцание и кроткое веяние из жизни вечной.
   Между тем, где оставляют человека чувства и опыт, там является святая вера; в то время, как умолкает, не зная, что сказать о жизни за гробом, наш разум, слышнее делаются благодатные вещания Евангелия.
   Конечно, и эти небесные вестники не открывают нам всех тайн века грядущего; но, взамен того, сказуют о нем все то, что нам необходимо знать для руководства в нашей земной жизни, чтобы при переходе путем смерти в вечность удостоиться там блаженства. И, во-первых, святая вера ясно говорит и утверждает, что есть всемогущий Владыка жизни и смерти, от Которого приходят на землю и к Которому возвращаются по смерти все души человеческие; что Он, будучи Сам бессмертен, таковым же благоволил создать и человека, так что самая смерть, которой мы подверглись вследствие едемского грехопадения, умерщвляет, и то на время, одно тело наше, а души коснуться не может; что Сей вседержавный Владыка времени и вечности праведен и свят, а посему не может равно принимать на лоно вечности каждого из умирающих, а воздает комуждо по делом его в земной жизни.
   Вместе с тем, святая вера открывает, что этот Небесный Домовладыка, по безприкладному милосердию Своему к нам, падшим и нечистым, послал на землю для спасения нашего Единородного Сына Своего, Который для того именно воплотился и претерпел смерть Крестную, дабы удовлетворить за грехи наши правосудию Небесному и приготовить нас к пребыванию на Небе, да всяк веруяй в Онь не погибнет, но иматъ живот вечный (Ин. 3; 16). Вот что говорит и открывает нам святая вера! Когда прилагаем эти великие и непреложные истины к судьбе почивших в Бозе отцов и братий наших, то получаем возможность составить для себя достаточное понятие о том, что с каждым из них в вечности.
   Так, поелику Господь наш и Отец будущего века праведен и есть Бог Мздовоздаятель для подвизавшихся здесь доблестно, то нет сомнения, что великие труды почившего в Бозе монарха нашего не могли остаться без мздовоздаяния. Поелику Господь наш Сам человеколюбив и благоутробен, то нет сомнения, что подвиги его на пользу человечества вменены ему в заслугу и приняты со благоволением. Поелику пред очами Отца Небесного выну Крест Единородного Сына и бесценная Кровь Его, пролиянная во искупление всего мира, то можем быть уверены, что живая вера почившего монарха в Спасителя и Его Крест восполнила собою его несовершенства и недостатки, яко человека, и отверзла для него врата Царствия Небесного. Наконец, поелику Сам Спаситель наш глаголет нам в Евангелии, что вся, елика аще воспросите в молитве верующе, приимете (Мф. 21; 22), то мы не можем сомневаться, что молитвы всей России о успокоении души почившего в Бозе монарха оказали свое таинственное действие на его душу и низвели на нее благодать и милость Божию.
   С этими мыслями подобает нам, яко христианам, сретить и проводить настоящий день годичного поминовения по усопшем венценосце нашем.
   Обращаясь затем от Неба, где живет единая любовь и правда (2 Пет. 3; 13), к бедной земле нашей, где непрестанно волнуют и ослепляют людей страсти, мы не встречаем еще полной справедливости к почившему во мнениях человеческих. И как могло бы иначе? Восстав с таким ожесточением против его благих намерений в отношении к Востоку, разжегши пламень такой ужасной брани против нас, враждебные нам народы поставили себя в такое состояние, что им крайне трудно уже быть справедливыми и говорить то, что внушает совесть; они, как бы по необходимости, должны продолжать в отношении к почившему свои неосновательные подозрения и несправедливые нарекания. Ибо иначе должно бы им признать свою собственную несправедливость и тяжкую вину в начатии войны безрассудной и нечестивой. Но можно ли ожидать такого самоотвержения от нашего века, который, славясь преуспеянием в делах земных, так мало отличается любовью к истине и правде?
   Но время и в этом отношении сделает свое дело. Когда с окончанием брани престанет жалкая необходимость сокрывать истину в неправде (Рим. 1; 28), тогда, будьте уверены, - и взгляд и язык изменятся у самых противников наших; и они, платя дань истине, не замедлят признать, что почивший монарх был один из немногих великих монархов и действователей всемирных.
   И, во-первых, всеми признано будет невольно, что это был такой венценосец, для которого престол служил не возглавием к покою, а побуждением к непрестанному труду и благотворной деятельности, неизгладимые следы которой рассеяны не только по всем краям его обширнейшего во свете царства, но и далеко за его пределами.
   Все увидят и признают, что в сонме царей это был не завистник чьего-либо могущества, не противник благосостояния чуждых ему народов, а бескорыстный слуга и споспешник всемирному спокойствию, неусыпный страж и оградитель всеобщего порядка и тишины, который, забыв все виды своекорыстия, мощный скипетр свой употреблял для поддержания падавших царств, для ограждения слабых союзников.
   Увидят и признают, что это был не себялюбивый властелин, взиравший на людей, как на одно орудие к достижению своих видов, а нелицемерный друг человечества, который с высоты престола своего постоянно наблюдал времена и лета, дабы благовременно начать и совершить что-либо на пользу человечества; и когда, следуя мыслью за судьбой царств и народов, увидел приближение дня воскресения для Православного Востока, то, несмотря ни на какие опасения и трудности, не усомнился один, подобно Архангелу, провозгласить: вставайте, мертвые!
   Все, наконец, увидят, что это был не только великий венценосец, но и смиренный христианин, верный Богу и своей совести, который на одре смертном, когда оставляет человека невозвратно все земное, явил в себе такое величие духа и веры, что самым образом кончины своей преподал всем венценосцам редкий пример, как должны они расставаться с порфирой и престолом, дабы низойти во гроб.
   Для нас, сынов России, не нужно убеждаться ни в чем подобном, ибо пред нами дела почившего, давно свидетельствующие о великости его духа, о твердости его воли и благонамеренности предприятий. Если почившему не дано было начать и совершить всего благопотребного для царства, то это удел природы человеческой. Ибо кто когда обнимал и совершал все? И что оставалось бы совершать другим, если бы один кто-либо мог сделать все?
   И к тому можно со всей справедливостью применить сказанное некогда о трудах апостольских святым Павлом: один посеял, другой полил, третий окопал и оградил; а возрастить посеянное и политое - всегда дело единого Бога (1 Кор. 3; 6). В похвалу отшедшего от нас монарха должно присовокупить и то, что все благое, содержащееся в сердце державного преемника его, посеяно ко благу России рукой не чуждой, а родительской, так что мы будем в сыне продолжать видеть отца.
   После сего, братие мои, понятно без слов, чем заключит ныне истинный сын России годичное поминовение о преставлынемся монархе? - Твердым обетом самому себе не преставать возносить о нем искреннюю и теплую молитву ко Господу до конца собственной своей жизни! Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении генерал-фельдмаршала, светлейшего князя Михаила Семеновича Воронцова, сказанное в Одесском кафедральном соборе 10 ноября 1856 г.

   Итак, моим слабым устам суждено обратить к тебе, почивший в Бозе князь, последнее на земле слово и воздать тебе последний христианский долг! Утешаясь столько времени и личной приязнью твоей, и множеством лавров на главе твоей, мне же должно теперь быть провозвестником и всеобщей скорби о кончине и собрать печальные кипарисы на гробницу твою!... Нетрудно окружить ими гроб маститого героя и мудрого областеправителя, но как тяжело поднять руку, чтобы по знаменательному уставу Святой Церкви бросить на прощание горсть праха в могилу твою!... О, здесь-то познаем во всей силе, в какую неисходную глубину зол низринуто грехом все падшее человечество, и как необходимо было для всех нас явление на земле и во плоти Того, Кто мог сказать о Себе всем потокам Адамовым: Аз есмь воскрешение и живот; веруяй в Мя, аще и умрет, оживет (Ин. 11; 25)!
   Мы надеялись, возлюбленный князь, сретить с особенной радостью приближавшийся день Ангела твоего; думали украсить его преимущественно любезными для тебя цветами благотворительности; а ты, как бы по тайному мановению свыше, поспешил сам в мир Ангельский для приятия нового таинственного имени (Откр. 2; 17), обещанного от Небесного Мздовоздаятеля тем, которые добре подвизались на земли и соблюли веру и терпение до конца (2 Тим. 4; 7)!
   Не пререкаем новому горнему призванию твоему, как ни внезапно оно было для нас, и исполним, со своей стороны, все, что может содействовать восходу твоему в обители Отца Небесного. Но, воздавая тебе последний на земле долг, не можем не восприять и последнего урока из жизни и деяний твоих; кончина подобных тебе мужей не должна прейти без особенного назидания для остающихся на земле.
   Знаем, что ты не любил похвал и не терпел звучных отзывов о подвигах твоих, не услышишь их и теперь! Скажется одно то, что может служить во славу Божию и в общее наставление каждого. В этом, как христианин, не можешь ты отказать нам - из самого гроба твоего!
   Состав земной жизни каждого человека, братие мои, слагается как бы из двух частей, из которых первая, нисколько не завися от нас самих, по тому самому всецело принадлежит нашему Творцу и Господу. Это так называемые дары природы и естественные способности наши, которыми всеблагая десница Творческая напутствует каждого человека грядущаго в мир (Ин. 1; 9). Как ничем еще не заслуженные дары эти, в самой наибольшей совокупности своей, не составляют сами по себе нравственного достоинства в человеке; могут даже при злоупотреблении ими обращаться в тягчайшую вину для него: но, по намерению Промысла Божия, должны служить основанием и условием к его будущим заслугам и достоинству. Вторая часть в составе земного бытия нашего, находясь также в тайной зависимости от Промысла Божия, отдана, можно сказать, в собственные наши руки, - это само употребление в дело данных нам при рождении сил и талантов, иначе сказать, - вся совокупность наших свободных чувств, мыслей и действий. Поелику тут место всей свободе и произволу человека, то здесь же полное место его заслуге и нравственному достоинству, его прославлению или осуждению пред Богом и человеками.
   Обозревая сообразно этому оканчившееся уже теперь земное поприще почившего в Бозе князя, мы тотчас, братие мои, чувствуем необходимость обратиться от гроба сего к Небу и принести от лица почивающего в нем глубочайшую благодарность Тому, Кто еще до происхождения нашего на свет един, по своей Его воле, предопределяет жребии человеческие и раздает разные таланты.
   В самом деле, кто из нас усомнится сказать, что усопший князь приял от Небесного Домовладыки не один или два, а десять талантов? Это стройное сложение и крепость сил телесных видимо предуготованы были для обширной и неутомимой деятельности и для безвредного перенесения самых тяжких трудов. Этот глубокий, светлый и проницательный ум сам собою стремился к предметам возвышенным, ища всюду и во всем того, что может служить на пользу общую. Это величие духа, сила воли и постоянство характера, даже без внешних побуждений, заключали в самих себе решимость на самые великие и долговременные подвиги - небоязнь никаких препятствий или опасностей. Это глубокое чувство порядка, благоустройства и благолепия очевидно нигде не могло быть покойным дотоле, пока не распространит порядка, довольства и радости вокруг себя. Эта доброта сердца, мягкость нрава и тонкий вкус заранее обещали всегдашнюю доступность, привлекательность в обхождении и готовность к оказанию всякому возможных услуг, ручаясь взаимно за всеобщее благорасположение и приверженность к почившему.
   Присоедините к этому, - что также есть дар Божий, - полную независимость по внешнему состоянию, высоту так называемого положения в свете, превосходное воспитание, возможность с ранних лет видеть самые лучшие образцы во всем и постоянно находиться в кругу людей, которых одно обхождение есть уже наука, - и вы, взирая на такое счастливое совокупление в одном лице и природных даров, и внешних условий к их развитию, невольно ожидаете от будущего действователя человека необыкновенного.
   Таков и был почивший о Господе собрат наш! Много приял он от руки Господней; но немало и воздал с лихвой Небесному Раздаятелю талантов. Дела и труды его так велики и разнообразны, что в лице его работал и подвизался, кажется, не один человек, а как бы некое собрание лиц, - и все они преразумны и общеполезны, и все достойны уважения и любви!
   Начнем с военного поприща - как главного в жизни почившего. Здесь, чтобы обнять хотя беглым взором деяния фельдмаршала, надобно возобновить в мыслях едва не всю историю текущего столетия. Ибо при самом начале его мы уже видим нашего витязя за пределами Кавказа, - там, где голубица всему человечеству, в лице Ноя, принесла некогда оливу мира (Быт. 8; 11), и где потом, как бы наперекор Провидению и на пагубу человечества, основал себе жилище дух брани и кровопролития. Юн еще был в то время будущий герой наш - не более двадесяти лет, но это нисколько не препятствовало его редким способностям быть скоро примеченными, почему, несмотря на юность, он не только пользуется вниманием и близостью поседевших в боях военачальников кавказских, но и употребляется ими в таких делах, которые, кроме военного мужества, требуют особенного благоразумия в обхождении с людьми.
   Прияв таким образом первые уроки в науке брани после других учителей, можно сказать, от самого Кавказа, витязь наш, как бы для испытания в изученном, переносится, по воле начальства, на берега Дуная, где брань, несмотря на ее продолжительность, не имея решительного характера, не могла иметь и решительных последствий, но по самому месту своему и другим обстоятельствам чрезвычайно способна была к упражнению и развитию талантов военных. Здесь Воронцов в непродолжительном времени удостаивается водительствовать преемственно разными частями рати отечественной и везде, где ни является в этом качестве, достигает таких успехов, которые скоро и далеко возносят его над многими из сверстников, радуя собою и таких вождей, каковы были Каменский и Кутузов. Ряд военных отличий и постоянное внимание власти предержащей сами собою следуют за рядом его разнообразных заслуг и блистательных успехов.
   Не успела еще нерешительная война на юге прекратиться, как возгорается самая решительная брань на западе империи, - наступает 1812 год! Враг, -и какой враг! - уже не на пределах только Отечества, а, перешед их, с многочисленными полчищами и полной надеждой на успех, стремится нагло к сердцу России!.. И дунайский витязь наш, вместо отдыха после продолжительных и тяжких трудов, один из первых с берегов Дуная спешит к верховьям Днепра, дабы стать в ряды рати отечественной, которая и в полном составе своем далеко не равная врагу, а по причине неизбежного в то время разделения своего на две половины, еще более ослабленная, должна [была] потому восполнять малочисленность свою ничем другим, как только мужеством своих воинов и искусством военачальников. Герою нашему (мы можем уже отселе называть его этим именем) выпадает жребий сражаться за Отечество под знаменами неустрашимого Багратиона. Как на Дунае, сообразно большей частью наступательному движению нашему, он всегда был впереди, так теперь, по причине оборонительного положения, он всегда остается назади, отражая и останавливая на каждому шагу превозмогающего числом неприятеля. Романов, Дашковка, а потом стены Смоленска с радостью видят в лице Воронцова, что у нас, кроме маститых военачальников, есть и юные герои, для которых не страшен ни гений Наполеона, ни тьмочисленность его легионов...
   Теснимая врагом, хотя ни разу не побежденная, рать наша находит, наконец, для себя место твердой опоры и благоуспешного сопротивления врагу на полях Бородина; тут должен решиться кровавый спор России с народами почти всей остальной Европы, предводимыми исполином брани; тут посему лягут костьми тысячи и тьмы сынов Отечества!.. Что ожидает здесь нашего юного героя, о котором заранее можно сказать, что он по преизбытку любви к Отечеству будет искать или победы, или смерти?.. Ожидает самое опасное и потому самое почетное место в бою (он и здесь стоит острану Багратиона!); ожидает честь принять и отразить самые отчаянные натиски врага; ожидает, наконец, давно желанное им, ничем для высоких душ не заменимое отличие - пролить кровь свою за Отечество... Тяжелая язва заставляет его оставить после сражения, но уже когда видимо стало, что исход брани - не по желанию врага! Самое свойство язвы таково, что не отъемлет надежды рано или поздно паки явиться на защиту любезного Отечества.
   Между тем, - да заметят это в урок себе те, которые могут находиться в подобных обстоятельствах! - удаленный с поля брани, стеная от язвы в одном из близлежащих владений своих, герой Бородина, полный любовью к страждущему Отечеству, измышляет для себя и на этот промежуток времени некий новый род служения соотчичам (соотечественникам-ред.)- тем, что, пользуясь преимуществами своего состояния, обращает и дом, и все владение свое в приют и убежище для военных собратий своих, которые, подобно ему, страдали и искали исцеления от язв, но не имели таких, как он, средств к восстановлению своего здравия. Нужно ли говорить, что способы эти доставлялись каждому самой заботливой и щедрой рукой? И герой-благотворитель находит для себя среди недуга своего неоцененное для добрых сердец утешение - возвращать на служение Отечеству целые ряды воинов-героев.
   Имея в виду, какое множество предметов предлежит еще взору нашему, не будем, братие, утомлять внимания вашего подробным повествованием о том, как почивший по восстании с одра своего спешит настигнуть пламя войны, которое начало удаляться тогда от самых пределов Отечества; не будем вести вас по военному поприщу его - по всем извилинам той исполинской брани, которая, по возврате (выйдя - ред.) из Москвы, пройдя через столько царств и народов, нашла себе конец не прежде, как в стенах Парижа. На этот раз довольно сказать, что не было ни одного великого дня в той великой брани (а сколько было таких дней!), где бы почивший не оказал или своего признанного всеми военного мужества и знания, или своего также никем не оспариваемого искусства вести дела и невоенные. Не можем, однако же, не остановить внимания вашего на том чрезвычайно важном и решительном деле, где почившему надлежало стать с воями своими лицом к лицу против первого в свете полководца, которого одно имя приводило в страх и неробких, и который чем ближе становился к своему падению, тем казался способнее и отважнее к подавлению всего, ему противостоящего. Это дело - Краон! -самый цветущий и неувядаемый лавр в военном венце Воронцова!
   Чего тут не было против нас?! И военный гений противника, и мужество и число его воев, и само общее, и ему и им, отчаяние, ибо под ногами их начинала уже разверзаться бездна... Но ничто не могло помочь тому, кто был оставлен Самим Богом! Превосходный в силах, сражаясь целый день, не щадя никаких жертв, враг не мог похвалиться ничем, кроме разве того, что не был обойден и уничтожен, как тому следовало быть, если бы и вожди союзных ратей успели выполнить свой долг так, как выполнил его Воронцов. В этот решительный день он, по признанию всех, был честью и красой русской армии. На полях Краона мог утвердиться колеблющийся венец на главе повелителя галлов; и здесь-то именно он поколебался до того, что ничем уже не мог быть утвержден, и должен был вскоре упасть с сей главы - единожды и навсегда!
   Когда после безрассудного покушения этого развенчанного уже повелителя возвратить себе, вопреки собственному отречению, царственные права над Галлией, надлежало оставить там на несколько лет часть нашей рати, и требовался военачальник, могущий, кроме военных достоинств, представлять собою честь русской армии и не в военном отношении, - то это почетное звание, как бы само собой, пало на долю героя Краонского. Как успешно исполнил он это небезтрудное во многих отношениях поручение, свидетельствует и памятник признательности, поднесенный ему цотом его подчиненными, и отзывы самых галлов, которые, сретая ведомые им войска как неприятных для себя стражей, расставались потом с ними как с благодетелями и друзьями.
   Сей-то, без сомнения, военно-гражданский подвиг был главной причиной, что почивший князь с поприща брани [был] изведен вскоре державной волей на новое поприще - областеначальства, не отлагая, впрочем, и меча военачальнического. Отселе, по тому самому, еще труднее будет следовать нам за деяниями его - на двух поприщах вместе, но будем следовать, ибо сопровождаем его теперь, увы, в последний уже раз на земле!
   Из зде стоящих многие, без сомнения, помнят еще то время, когда на графа Воронцова возложено было главное управление нашим краем. Усомнится ли кто из таковых засвидетельствовать, что с этого времени началась как бы некая новая пора для всей страны нашей, и особенно для здешнего града? Для общего блага их недостаточно было, как в других местах, одного благоразумного управления краем, одного направления готовых уже сил и средств к известной цели. Нет, здесь для успеха, кроме ума и усердия, требовалась в правителе особенная высота души и сердца, требовалось некоторого рода творчество. И в новом областеначальнике явился тогда как бы некий дух зиждительный, от которого всей Новой России суждено [было] приять полную жизнь и определенный образ бытия гражданского, сообразный ее внутреннему составу и внешнему положению. И много ли времени потребовало для себя это гражданское творчество? Конечно, не шесть дней, как творение мира, но и не многих десятилетий, как в других странах. В продолжение не более двадесятипятилетнего управления почившим страной нашей преспеяние ее по всем частям возросло до того, что могло послужить недавно, как ведаете, для руки державной неоскудным материалом к составлению четырех прекрасных картин нашего края.
   Желаете ли знать причину и, так сказать, тайну этих успехов? Она была весьма проста и естественна, и потому-то, без сомнения, так действительна и плодоносна. Первее всего, просвещенным вниманием начальническим, как бы неким дыханием живительным, пробуждается по всему пустынному еще краю дух жизни и самосознания, дух движения и полезной предприимчивости; каждому из пробуждающихся членов общества указуются недостававшие для общежития и сродные краю предметы занятий и промышленности; разумным начинателям оказывается благовременная помощь и всегдашнее поощрение; чего недостает дома, то заемлется немедленно из чуждых стран.
   К той же великой цели образования Новой России направляются все действия высшего управления. Здесь, братие мои, мы не кончили бы до утрия, если бы захотели подробно излагать все действия почившего областеправителя на пользу нашего края; но, поелику они гораздо известнее вам, которые были их личными свидетелями, нежели нам, которые слышали о них токмо издали, то со всей удобностью можно ограничиться указанием только на самое главное.
   Что важнее для нас вод наших, которыми могли бы мы снабдить целую Россию? Но по недостатку собственных водных сообщений моря наши оставались для нас малоупотребительными и служили не столько к сближению, сколько к разъединению всех частей края. И вот, рукой почившего раскидывается по всем водам нашим обширная сеть искусственных сообщений, постоянных, скорых и благонадежных, раскидывается в то время, когда в других местах еще сомневаются и спорят о пользе подобных предприятий. А чтобы не было недостатка в домашних водителях плавания, то, кроме школы мореходства, целые селения посредством искусно придуманных побуждений привлекаются к постоянному действованию и, так сказать, житью на море..
   Горы и долы южной Тавриды, при самой удобной почве к изращению всех прозябаний благодатного юга, по удаленности от прочих населенных частей империи продолжают оставаться в их первоначальном диком виде. [Но] приходит почивший областеначальник, пленяется их пустынной красотой, провидит, что можно извлечь на пользу общую из такой богатой природы, и немедленно сам становится, можно сказать, первым делателем в этом будущем вертограде всероссийском. Пример его увлекает за собою других любителей природы и общественной промышленности, с которыми он делится всеми своими средствам; и в небольшое число лет прежняя пустыня начинает цвести, яко крин, и те, которые прежде вдали от пределов Отечества должны были искать цельбоносных волн морских, южной теплоты и прекрасной природы, получают удобность находить все это, так сказать, у себя самих дома!
   По обширным брегам моря Меотийского (Азовского) надлежало стоять всюду и непрестанно на страже против ужасного врага - заразы восточной. Является со своим орлиным взглядом почивший областеначальник и тотчас усматривает возможность устранить эту опасность единожды и навсегда. Какими-нибудь особенными многосложными средствами? Нет, через одно простое закрытие устьев этого моря на краткий срок для каждого из приходящих плавателей иноземных. Вследствие этого он достигает своего места несколькими днями позже, но зато всюду является чистым от всякого подозрения в опасности и появлением своим уже не производит ничего, кроме удовольствия и радости. А между тем, на пустынных брегах того же моря как бы из земли выходит новый город (Новороссийск) с пристанью, который, оживляемый особенным вниманием и любовью своего основателя, вскоре оживляет собою всю дотоле мертвую окрестность, привлекая плавателей из всех частей света. _
   С поверхности лица земли нашей почивший идет вглубь и, не смущаясь нисколько названием пустынь скифских, допрашивает самую природу вод и степей наших. И что же? Воды, даже в самом презренном их виде, оказываются способными к исцелению таких недугов, с которыми напрасно боролось искусство врачебное; земля открывает в недрах своих множество таких веществ, которые при всей невзрачности своей превосходят самые дорогие ископаемые тем, что могут служить к обеспечению целых поколений в самых первых потребностях жизни.
   Для многих новых предприятий, особенно по разным частям хозяйства, недостает туземных делателей; почивший не медлит призвать их отовсюду, употребляя для того даже собственные средства. И в числе призванных на время многие, будучи обласканы, успокоены и привязаны к новой стране самыми успехами своими, остаются у нас навсегда, усвояя новому Отечеству и свои знания, и свой пример, и свое достояние.
   Одесса, как средоточие деятельности правительственной, как местопребывание областеправителя, - хотя он, можно сказать, был всегда и везде, где нужно, - служит предметом особенных его попечений и, лелеемая как дитя, растет видимо пред всеми другими градами - не нашего только края, распространяется и благоукрашается так, что в продолжение его управления успевает принять вид южной столицы России, куда со всех краев стекаются одни для восстановления своего здоровья, другие - для воспитания детей, иные - по надежде скорого прибытка, многие - для приятного препровождения времени.
   Была среди мирных занятий и эпоха шума военного, когда давний сосед и недруг наш принудил нас, в наказание его неправд, прейти Дунай, а потом -Балканы. Почивший вполне показал при этом случае, что меч военачальника нисколько не потерял в руках его остроты своей, находясь в ножнах со времен Краона. Упорная Варна растворяет врата свои и падает не иначе, как пред военной хоругвью Воронцова. Победоносная рать наша во дни оскудения жизненных потребностей ни из чьих рук не получает столько пособий, как из рук правителя Новороссийского края.
   Долговременный мир, наступивший за этой упорной бранью, открыл еще большее поприще для гражданской деятельности почившего; и она была так разнообразна и благотворна, что имя его, можно сказать, слилось с именем управляемой им области, так что кто говорил о Новороссии, тот невольно вспоминал о Воронцове, и при имени Воронцова представлялся весь Новороссийский край. Каково же было для обоих, когда услышалось, что знаменитый областеначальник внезапно творяшеся далечайше ити (Лк. 24; 28)! Тогда и старые и юные, в этом граде особенно, готовы были возопить к нему гласом учеников еммаусских: облязи с нама, яко к вечеру есть, и приклонился есть день (Лк. 24; 29)!
   Да, братие мои, день жизни почившего в Бозе князя видимо уже и тогда начал преклоняться к своему западу; но не преклонялась, нисколько не ослабевала его любовь к Отечеству, его преданность монарху, его усердие к исполнению воли царевой и для блага Отечества, - он всегда готов был на то, чтобы сень степеней, имиже сниде солнце (Ис. 38; 8) его жизни, возвратилась вспять, -как это было некогда во уверение Езекии, - дабы снова понести всю тяготу и весь зной труда целодневного.
   Неукротимый Кавказ потребовал нового против себя военачальника, - монарх требует от правителя Новороссии новой жертвы - принять на рамена свои этот великий подвиг. И Воронцов, забыв преклонность своих лет, оставив столь любимое и блистательно проходимое им столько времени поприще, идет, куда призывает его глас монарха, идет, облеченный новым высоким званием наместника царского и сопутствуемый благожеланиями и надеждами целой России.
   Как должно было забиться сердце [почти] семидесятилетнего воина, когда взору его открылись опять те горы и дебри, среди которых за полвека назад начал он изучать страшную, но необходимую науку брани! Здесь он должен был, так сказать, дать отчет в уроках пред первоначальным учителем своим -Кавказом; и дал его так, что седовласый учитель не мог не остаться довольным своим также убеленным от времени учеником! В самом деле, над почившим в это время как будто повторилось в исполнении оное вдохновительное обетование пророка: обновится яко орля юность твоя (Пс. 102; 5)!
   После необходимых предварительных обозрений немедленно приняты все меры, чтобы врагу предерзкому и надменному не дать ступить ни шага далее. А дабы надолго отнять у него и дух надежды, вскоре [было] проникнуто с оружием в руках до самых последних его убежищ, то есть до самых неприступных ущелий и вертепов. Свидетель тому, кроме других неприступных мест, Дарго. Вы знаете, как громко раздалось падение его и по всему Кавказу, и по всей России; громко - и по причине поражения врага, считавшего себя недосягаемым, и по той крайней опасности, которой, наряду с последним воином, подвергал себя в эту брань сам военачальник.
   Поелику, кроме гор, потоков и непроходимых лесов, врагу всего более благоприятствовала развлеченность наших сил и неудобность соединять их скоро в одном месте - по крайней трудности сообщений, то в отвращение этого неудобства непроходимые леса исчезают, гребни гор понижаются, глубокие дебри наполняются, ярость потоков обуздывается прочными переправами, - и враг сам начинает подвергаться той внезапности, которой непрестанно угрожал нам. Где была отверста дверь для татя, там находит он твердыни, его поражающие. Таким образом, в немногие годы образуется целая новая система действий военных, состоящая в том, чтобы держать врага в замкнутом кругу, который, постоянно делаясь уже, должен, наконец, сомкнуться над главой его, и таким образом отнять у него возможность не только к нападению на нас, но и к самому существованию.
   Столь упорная брань и непрерывные подвиги военные не препятствуют, между тем, для почившего к разнообразным трудам на поприще управления гражданского. И за Кавказом, как у нас, города и села возникают вновь, или принимают лучший вид; всем частям края дается новое очертание и разумный облик; взаимные отношения племен и сословий выводятся из неблаготворной темноты и вредной неопределенности; расширяются и углаждаются пути для торговли и промышленности; отнимаются преграды к развитию народного духа и богатства с указанием для того местных источников; полагается прочное начало к усвоению самой земле новых полезных произрастаний и к извлечению из недр ее разных сокровищ, в ней безплодно лежавших.
   Кроме вещественного усовершенствования всего края, дается благотворное движение уму и способностям. Там, где не знали почти другого света, кроме солнечного, начинает разливаться - и не из одного средоточия - свет наук, озаряя собою, как солнце, не один какой-либо класс жителей, а все сословия; там, где почти не слышно было ничего, кроме печальных известий о завалах Казбека и Эльбруса, о набегах лезгинов и чеченцев, начинают быть слышимы, даже на туземном языке, постоянные вести о событиях домашних и всемирных, о всякого рода полезных изобретениях. Кавказская природа с ее отличительными свойствами [была] подвергнута во всех видах постоянному наблюдению; нравы и характер жителей, места, почему-либо особенно примечательные, описываются; древние предания и события извлекаются из забвения; туземные святыни восстанавливаются; родные краю языки и наречья оживают новой жизнью. Нет более средостения между обитателями по ту и по сю сторону Кавказа, и благодарные сыны Иверии, видя столько знаков отеческой заботливости о судьбе их, спешат от сердца соединиться с коренными чадами великого Отечества в едином и том же духе любви и преданности к монархам.
   От столь прилежного и обильного сеяния рукой искусной в стране могучей и природой и духом, какой нельзя было ожидать богатой жатвы? После таких трудов - некратковременных, неутомимых, разнообразных, как отрадно было бы главному делателю взглянуть самому на рукояти плодов, им возращенных? Но не напрасно произнесено некогда Спасителем оное таинственное слово: ин есть сеяй, и ин (есть) жняй (Ин. 4; 37)! В то время, как все привязывало почившего военачальника к его Кавказу, - и оконченные труды, и неоконченные предприятия, - [разразилась] в особенности новая, видимо приближавшаяся, небывалая по лютости своей буря брани, которую если кто мог сретить с надеждой на успех, то он, - в это самое время жестокий недуг отьемлет у него телесные силы до того, что принуждает оставить поприще не только военачальника, но и областеправителя, удалиться даже навсегда из пределов Кавказа, дабы искать исцеления за пределами Отечества.
   Можете судить, что должен был чувствовать и как сокрушаться духом болящий герой во все продолжение этой ужасной по многим отношениям брани! В самом деле, вообразите: мирные оратаи (земледельцы-ред.) по всем краям Отечества, оставляя поля и плуги свои, спешат в ряды рати отечественной, а он, герой 1812 года, один из победителей Парижа, он - правитель тех самых областей, где во всей силе разгорался пламень войны, - он в это самое время должен был возлежать на одре недуга и только молитвой и советами участвовать в подвигах своих собратий по оружию! - Такое положение для героя было тяжелее самой смерти; и оно-то, без сомнения, истощило до основания елей жизни в том светильнике, который среди бурь всегда разгорался тем ярче и светлее...
   Как бы в некое услаждение этой предсмертной горести почившему дано было вкусить и несколько капель предсмертного утешения. Таковым было постоянное и вполне живое и дружелюбное участие в его тяжком положении всего Дома царственного; таковым было потом его собственное душевное участие в торжестве царственном среди первопрестольной столицы; таковым было новое, самое высшее звание на поприще воинском, которым украшены при сем случае его заслуги, и - таковым, усомнимся ли присоединить? -было, конечно, самое возвращение его, хотя без телесной крепости, но со всеми силами памяти, ума и души, в наш город. Ибо [если] правительственной мудрости, военным подвигам и прекрасным качествам души почившего удивлялись везде, то искренняя любовь и родственная привязанность к нему преимущественно жили и навсегда останутся в Одессе.
   Не прострем далее нашего слова, хотя многое можно бы еще сказать нам, например, о той любви к истине и правде, по которой он всегда готов был, по выражению святого Давида, свидетельствовать о них пред цари и не смущаться (Пс. 118; 46); о том величии души, для которой так легко было забывать все нанесенные ему кем-либо неприятности, и так трудно не памятовать о самых неважных услугах и одолжениях; о том беспристрастии и радушии, для которых все доброе и общеполезное равно было отрадно и достопочтенно, кем бы и где бы ни было сделано; о той доступности и долготерпении, с которыми принимаем и выслушиваем был каждый, ищущий правосудия или милости; о том благородстве души и благотворительности, по которым почивший не щадил собственного достояния, когда нужно было поощрить какое-либо благое предприятие или оказать помощь истинно нуждающемуся.
   Обозрев таким образом, хотя кратко, все земное поприще почившего в Бозе князя, не должны ли мы, братие мои, и в заключение нашего слова сделать то же самое, что сделали в начале его, то есть обратиться к Господу Владыке жизни и судеб наших с чувством живейшей благодарности уже не только за дарование почившему при самом рождении таких многих и прекрасных талантов, но и за то, что, без сомнения, при помощи Его же всемогущей благодати эти таланты не остались погребенными в земле, а явились во всей силе и блеске, быв употреблены так благоуспешно на пользу общую?
   Да, братие мои, не один святой Павел, но и всякий, кто удостоился подвизаться подвигом добрым на земле, должен при конце своего подвига сказать из глубины души: благодатию... Божиею есмь, еже есмь (1 Кор. 15; 10).
   Но что слышится мне? Из гроба исходит как бы некий тайный глас и вещает ко мне: "Служитель Бога истины, зачем, увлеченный приязнью ко мне, забыл ты при гробе моем о немощи естества человеческого и не сказал ни слова о душевной нечистоте моей пред Богом, о моих вольных и невольных грехопадениях? Мне ли, проведшему большую часть жизни среди бурь военных, хвалиться точным исполнением высоких правил Евангелия и любви христианской? Мне ли, обращавшемуся непрестанно среди вихря человеческих страстей и праха житейских попечений, сохранить ясным зерцало совести и чистоту очей сердечных? Итак, по самой любви твоей ко мне, не усомнись возвестить в слух всех, окружающих теперь гроб мой, что я не был в дому Божием тем всегда верным делателем и приставником, которому по окончании земного странствия и труда остается только внити в радость Господа своего (Мф. 25; 21). Нет! моя надежда пред Судом Божиим не в громких деяниях и блистательных подвигах, а в чистосердечном признании моих грехов и в живой вере в силу искупительной Крови Агнца Божия, закланного за грехи всего мира".
   Слышим, слышим, возлюбленная душа, глас смирения твоего - и, оставив всякое витийство, обратимся отныне всецело к молитвам о упокоении тебя в обителях Отца Небесного, ради единых Крестных заслуг Сына Его.
   Служители алтаря! Предначните исходные песни, которыми Святая Церковь сопровождает в вечность и самого последнего из чад своих, предоставляя всех и каждого из них единому милосердию Божию.
   Сподвижники отходящего с бранного поля земной жизни героя-христианина! Взгляните еще раз на это разнообразие и отечественных и чужеземных отличий, окружающих в таком множестве гроб сей, и уразумейте из этого, что вся слава земная остается на земле, а в вечность идут за человеком одни дела его, по которым он или осудится, или будет помилован Судией живых и мертвых.
   Жители Одессы, толико любимые почившим и столько его любящие! Сопроводите последнее отшествие его от нас не одним гласом благохвалений и скорби о лишении благодетеля, а и сердечным молитвенным воздыханием о нем к Отцу духов и всякия плоти, да воздаст ему за вас по преизбытку милосердия и щедрот своих.
   А ты, храм Господень, видевший над собою столько знаков его христиански-сыновнего попечения о тебе, окажи теперь и ему последнюю услугу, прияв на хранение внутрь стен твоих ветхую и опустевшую земную храмину, в которой витал безсмертный дух его, и блюди ее дотоле, пока настанет день всеобщего обновления, когда сеемое ныне в тление восстанет в нетлении, сеемое не в честь, восстанет в славе, и из посеянного теперь тела душевного востанет тело духовное, неразрушимое, безболезненное, светоносное (1 Кор. 15; 42-44)! Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении князя Долгорукова

   Печальное зрелище пред нами, братие мои, зрелище не неожиданное уже, но все еще как бы внезапное и нечаянное! Тот, который еще недавно облеченный доверием власти предержащей стоял во главе целой обширной страны, который бодрой мыслью обнимал нужды и потребности нашего края и был главным ходатаем о них у престола монаршего, который по особому благорасположению к граду нашему избрал его местом для своего пребывания и любил видеть себя окруженным общей радостью и весельем народным, с готовностью для того на всякие жертвы, но который в то же время неустрашимо в каждый час принес бы в случае нужды самую жизнь на защиту престола и Отечества - тот самый, сраженный тяжким недугом, предлежит теперь бездыханен и мертв в этом гробе! И пусть бы это случилось под конец земного поприща человеческого, когда самая необходимость велит ожидать лишения и разлуки, когда употребленные во благо способности, истощенные среди трудов силы по закону самой природы невольно требуют успокоения. Нет! гробу сему суждено явиться пред нами в то самое время, когда почивший в нем, как бы обновившись силами духа, предначинал вновь круг обширной деятельности, когда общеполезные предприятия одно за другим стали свидетельствовать, что опытность протекших лет не осталась без плода для Отечества, когда вместе с этим внимание и деятельность целой страны напряглись на все общеполезное! Так помыслы и предначертания наши не сходятся с предопределениями судеб Божиих! Мы замышляем то и другое, думаем, что нам дано будет совершить еще многое, а там - там уже подписан нам приговор был преставленными от среды живых! Подлинно, если где познаётся во всей силе сия грозно поучительная истина, то при гробах, подобных настоящему! Тут для самого тугого душевным слухом неотразимо слышится древний глас: земля ecu, и в землю отъидеши. К этим-то потому гробам надобно приходить всем за опытным убеждением, как неизвестен предел жизни нашей, как непрочны все предначертания человеческие, и как, следовательно, неблагоразумно было бы, предаваясь течению земных дел, выпускать из виду непреходящее и вечное.
   Вникая мыслью во все это, мы оставляет заботу о назидании вам у его гроба, - это сделала уже за нас сама смерть. В самом деле, кто может ныне возвратиться из этого храма, не вынося с собою на всю жизнь поучения для себя во многом? Нам потому остается только воздать последний долг тому, кто в последний раз предстает взору нашему, предстает уже не в могуществе великого областеначальника, а в виде печальной жертвы недуга и смерти.
   Чем, однако же, почтим последнее явление его среди нас? - Почтим не столько словом и беседами о его нраве и деяниях, сколько усердной молитвой о успокоении души его. Что наши мнения и суждения? Они обыкновенно отзываются или пристрастием, или нерасположенностью, и скорее обнаруживают того, кто судит, нежели того, о ком судят. Что наши самые нарядные слова и беседы? Раздавшись на несколько минут в воздухе, произведя несколько мимолетных мыслей и чувств в слушателях, они сами как бы погребаются вместе с тем, над гробом которого произнесены, и соделываются изредка только предметом внимания небольшого числа людей, любящих в том или другом виде воскрешать для себя прошедшее. А молитва? Она, исходя из сердца, проходит Небеса, низводит благословения на почившего, оказывает такое действие, которое остается на всю вечность.
   Кто, особенно лежа во гробе, не имеет нужды в молитве? - Даже те, которые сами всю жизнь провели в богомыслии и собеседовании с Богом; тем паче те, которых вся жизнь прошла среди треволнений моря житейского; тем паче те, которые самым жребием рождения уже осуждены обращаться непрестанно среди искушений и соблазнов света; там паче те, которые, вознесенные на высоту званий и должностей, подлежат и пред Судом Божества и пред судом человечества отчету не только за себя, но и за тех, судьба коих вверена была их водительству. Страшно и опасно, братие мои, стоять на большой высоте как физической, так и гражданской. С нее видно далеко, но вовсе не видно много такого, что пред глазами у каждого, стоящего долу. Казалось бы, она должна возвышать человека над всем, видимо приближать его к Небу; а между тем, ни откуда так не влечет долу к земле, как с больших высот; нигде так скоро не помрачается взор, не теряется чувство, как на них. Бедная природа наша - увы! -так же изнемогает нередко от возвышения, как и от уничижения; если в последнем случае она грубеет и "земленеет", то в первом становится как бы воздушною и лишается постоянства. Блажен, кто, возвышаясь судьбой над участью подобных себе, умеет сохранить внутрь себя то святое чувство долга, которое заменяет собою все законы и спасает от всех соблазнов власти. Но кто, скажем словами святого Иова, кто из земнородных похвалится имети сердце чисто!
   Имея в виду все это, почтим память почившего в Бозе областеначальника нашего не столько словами и похвалами, сколько усердной молитвой об упокоении души его, об отпущении ему на Суде Божием вольных и невольных грехопадений.
   Если вместе с тем потребно какое-либо слово от нас в память почившего, то оно, как можно предугадать каждому, должно состоять из воспоминаний его деяний и трудов на пользу Отечества.
   Есть что вспомянуть при этом гробе, хотя возлежащий в нем взят от среды живых еще далеко от конца земного поприща по обыкновенному течению его. И первее всего, можно ли умолчать о той редкой в наши времена особенности, что почивший составляет собою отрасль того великокняжеского рода, который за семь веков пред этим, еще до нашествия монголов, властвовал на востоке и на юге России, и который, кроме воинских и гражданских доблестей, в лице [святых] Николая Черниговского и Андрея Боголюб-ского произрастил плоды святыни?
   И в самых деяниях почившего самый строгий даже ценитель не может не остановиться на незабвенных заслугах Отечеству, и притом в разных родах. В воинском - он был соучастником самых великих битв 1813 года - Дрезденской, Кульмской, Лейпцигской и едва не всех прочих, за ними последующих, а также соучастником торжественного вступления победоносного воинства русского в Париж. Его же мужество и неустрашимость вполне обнаружились и за Кавказом, против вероломных персиян, и за Дунаем, против кичливых поклонников Магомета. В политическом - он употребляется как совершенно благонадежное лицо в сношении с двором тегеранским и своим тонким умом довершает и упрочивает то влияние на него, которое куплено кровью и победами. На поприще гражданском - он является на западе России среди целых областей, как кормчий среди бури, и, подобно опытному врачу, отделяя неисцельные члены, всем же прочим являя милость, способствует к возвращению здравия политического. На юге среди нас он воскрешает действиями своими пример древнего Иосифа, спасая, подобно ему целую обширную страну не от недостатка, а от изобилия, которое начинало обращаться в великий недостаток. На поприще ученом - он вступил на него после даже стольких трудов, разнообразных служений Отечеству, но вступил на него с таким усердием и с такою душевною любовью; как бы оно было первым поприщем его деятельности; и хотя продолжалось оно весьма недолго, но признательная память о нем, по всей вероятности, не изгладится из летописи здешнего университета. Самая Святая Церковь не может забыть услуг, оказанных ей почившим, ибо она видела в нем, как в послушном сыне, самого усердного пестуна того великого и святого дела, когда целые миллионы чад ее, отторженные за две века пред сим силой обстоятельств, снова в мире и радости возвратились на лоно своей матери.
   Сами видите, почтенные слушатели, что мы, осматривая жизнь почившего князя, останавливались только на главных ее, так сказать, вершинах. Но и сих событий вполне достаточно для увековечения памяти почившего.
   Но что значит вся наша земная память? Что значат все наши списки и летописи? Облегчат ли они хотя от единой тяжести душу отшедшую? Ах, для нее потребны теперь не похвалы, а молитвы! Помолимся убо вместе с Церковью о почившем. Это единственная благодарность, которую мы можем воздать теперь почившему. Аминь.

    Оглавление    Речь при погребении Павла Петровича Турчанинова, коменданта Киево-Печерской крепости, генерал-лейтенанта и кавалера разных орденов

   Не на радость, не на радость собрал ты нас сюда, усопший о Господе собрат наш! Неожиданное, тяжелое зрелище уготовил ты нам! Не такой беседой хотели бы все мы беседовать с тобою; но поелику ты сам предначал ее, то мы не можем не продолжить. Как, однако же, не ново и странно являешься ты нам, мы будем беседовать с тобою по-прежнему: ибо здесь, пред лицом Господа жизни, нет мертвых, все живы!
   Чем продолжим последнюю беседу с тобою? Сожалением ли о том, что ты так неожиданно оставил нас навсегда, так невозвратно уклонился от всех забот и радостей земных? - Но день разлуки твоей с нами есть день приближения твоего ко Господу; час смерти твоей для бренной жизни нашей был часом рождения твоего в жизнь новую, бесконечную. Посему со слезами на глазах, но приветствуем тебя с окончанием земного поприща, с вступлением туда, где нет не только наших скорбей, но и наших суетных радостей. Ты теперь уже не на море, не в изгнании, не в узах, а в пристани, в отечестве, на свободе; видишь то, во что мы должны веровать; окружен тем, чего мы должны ожидать. О, какой малой и бренной показалась тебе, думаю, вся наша земля со всем величием ее, когда ты взглянул на нее в последний раз! Потому, когда мы в горести окружаем гроб твой, ты, может быть, скорбишь о нас, здесь остающихся; благодаришь Господа, что Он не продолжил твоего заключения в узах плоти и крови; тем паче благодаришь за те дни скорби, которые благость Его дала тебе провести на одре болезненном для твоего очищения. - Да, очищения! ибо кто есть человек, иже поживет и не согрешит? Благо тому, кто не пребудет во грехе; кто слезами покаяния, растворенными верой в Крест Христов, омоет пятна совести!
   Что сия купель пакибытия не напрасно была открыта для тебя, свидетель - слезы, с которыми ты взирал так часто с одра болезни на икону Спасителя; свидетель и те слезы, с которыми ты принимал Тело и Кровь Христову для напутствия в жизнь вечную. Поелику ты искал оправдания не в делах и трудах своих, как они были ни много- и благообразны, а в едином смирении пред Богом, в твердой вере в Крестную смерть и ходатайство за нас Сына Божия, то мы уверены, что Небесное милосердие не мимоидет тебя, что сокрушенного и смиренного сердца твоего Господь не уничижит.
   Но эта же святая уверенность не позволяет мне распространяться на похвалу твою. Дерзну ли, по обычаю мирского витийства, поведать теперь о подвигах твоих для Отечества, когда ты, стоя на Страшном Суде Божием, молишь, может быть, о том, чтобы самое главное и чистое, по мнению нашему, в жизни твоей было покрыто завесой милосердия? - Об одном не могу промолчать; не могу потому, что сказанное может служить еще более в назидание другим, нежели в похвалу тебе, - это усердие твое ко храмам Божиим и верное исполнение уставов Святой Церкви. Не тебя ли нередко видели мы первого входящим и последнего исходящим из дома Божия? А когда видели мы, то мог ли не зреть Господь храма? И вот, как бы в знамение этого, ты воззван Им из этой жизни, в которой Сам Спаситель принесен был в храм, когда и праведный Богоприимец желал отойти ко Господу и возгласил песнь, столь тобою любимую!.. Веруем, что там найдется и для тебя Симеон, который примет тебя под свое осенение и представит милосердию Господа. Немалый залог этого для нас уже в том, что после разнообразных странствий твоих по земле отечественной и за пределами ее бренным останкам твоим дано опочить в этой земле, освященной потом и слезами святых подвижников, и таким образом войти в священный круг одержания их. Желаешь ли иметь за гробом некий знак христианской приязни к тебе и от нас? - Доколе слабый язык мой будет изрекать страшное и достопокланяемое имя Бога над всепримиряющей Жертвой Тела и Крови Сына Его, дотоле будет творима мною молитвенная память и о упокоении твоей души. Если можешь сделать что-либо по твоему благорасположению и для нас, то после незабвения нас пред Богом просим тебя о едином: испроси у Господа осиротевшей супруге и чадам твоим духа терпения и мужества для перенесения разлуки с тобою, да коснется сердец их то благодатное утешение Святаго Духа, пред лицом Которого не постоит никакая скорбь.
   Так, осиротевшее семейство (ибо надобно назвать тебя нынешним именем твоим), в настоящие минуты для тебя нет утешения на земле. И мы показали бы только неведение сердца человеческого, если бы возомнили, что от наших слов могут закрываться и исцеляться раны сердца, подобные твоим. Но у Врача душ и сердец есть целебный бальзам от всего. Утешенные Им не только не скорбели о смерти, но и сами с радостью шли на смерть. Итак, первее и паче всего обращайтесь в скорби вашей к Господу. Как радовались пред Ним, так и сетуйте теперь пред Ним же. Вы старались быть верными Ему во дни вашего счастья, - Он ли покажет Себя неверным вам во дни вашего несчастья? - Нет, если Он поступил прийти на вас тяжелому искушению, то не оставит за этим искушением сотворить и утешения. Между тем, когда время утишит чувства сердца, смятенного теперь скорбью, и даст взорам ума свободу озреться (смотреть - ред.) вспять - на жизнь и деяния почившего в Бозе супруга и отца, - то в самом воспоминании о нем откроется постоянный обильный источник утешения. И, во-первых, если нить жизни его пресеклась не на последних пределах жизни человеческой, то много ли, однако же, не достигла их? И, что важнее, - воспрепятствовало ли это быть ей исполненной таких деяний, которые не раз обращали на почившего взоры Отечества, отличное благоволение самого монарха? Какой талант, приятый от великого Раздаятеля талантов, не имел времени раскрыться вполне, быть употребленным в дело, принести плода сугубого? Много ли в пространном Отечестве нашем стран, которые не видели почившего на поприще служения общественного? Много ли браней отечественных, в которых он не отличился своим мужеством? Ученик и непосредственный свидетель славы Суворова, деятельный соучастник славных подвигов Беннигсена, ближайший сотрудник Кутузова на берегах Дуная, собрат по оружию Блюхера, Бернадота, - он давно успел сочетать имя свое с именами, незабвенными для истории. Если, по слову Самого Спасителя, несть большие любви, да кто душу свою положит за други своя, то он стократно приносил и эту жертву за целое Отечество, и не его воли следствием было то, что сия жертва каждый раз возвращаема была ему рукой Провидения. После того что оставалось? - пройти несколько ступеней по лестнице земного бытия, еще непройденных; но каких ступеней! - которые прямо ведут к тому же пределу, по которым идущие редко не жалуются на то, что их нельзя было минуть.
   Итак, вместо безотрадного сетования о мнимой недоконченности земного пути почившим о Господе, надобно благодарить милость Божию, что ему дано было пройти путь этот так, как он пройден. Сколько раз его жизнь могла пресечься среди вихря браней! - но ангел смерти всегда щадил ее. Сколько раз и духовная жизнь могла подлежать смертной опасности среди всякого рода искушений и соблазнов! - но благодать Божия отвращала и эту наиважнейшую опасность. Усердие ко всему священному еще более отличало почившего, нежели все эти знаки отличия, праздно лежащие теперь у его гроба.
   Немало и других утешений, коль скоро, хотя сквозь слезы, осмотримся пристальнее вокруг самих себя. У матери взят супруг, но оставлен сын и дочь: две подпоры и две надежды, которые с каждым днем будут возрастать, укрепляться и веселить собою сердце матери. У детей не стало отца, но оставлена мать, которая с сердцем материнским всегда соединяла благоразумие и твердость отцовскую. И не тогда ли последовала разлука, когда по закону природы и общежития детям и без того скоро должно было оставить кров отеческий, удалиться от взора родительского? Плод семейного счастья уже вкушен и со стороны отца, насладившегося зрением юного возраста детей, и со стороны детей, видевших все знаки нежности и весь пример богобоязненности своего родителя. Все эти и подобные мысли могут составить для тебя, осиротевшее семейство, и теперь, тем паче со временем, обильный источник утешения; и ты, взвесив настоящую потерю с прежними радостями и будущими надеждами, само скажешь с Иовом: аще благая прияхом от руки Господни, злых ли не стерпим; яко Господу изволися, тако быстъ. Буди имя Господне благословенно отныне и до века! Что касается вас, печальные участники плачевного обряда, то я не думаю, чтобы мне нужно было какое-либо искусство слова, дабы преподать вам здесь назидание. Ах, гроб без всякого слова есть самый трогательный проповедник в мире! Тем паче гроб предлежащий не может не пробудить в вашем сердце многих и многих благих мыслей и чувствований. Я, со своей стороны, присовокуплю к сему одно: не гоните от себя этих так называемых мрачных мыслей, они светлее многих радостей мирских; дайте сердцу вашему выговорить вам при этом случае все, что придет на него; позвольте почившему собрату вашему оказать ту последнюю услугу, чтобы своей смертью напомнить о вечности и вам. Если при подобных случаях не замолчать нашей плоти и крови, то где же и когда умолкнуть им? Если здесь не пробудиться во всей силе совести, то когда же воспрянуть ей от сна? Итак, не отвращайте взоров ваших от этого гроба; смотрите прямее и пристальнее в это обезображенное смертью лицо собрата вашего: что ныне ему, то завтра, послезавтра каждому из нас.
   На сей конец я не усомнюсь разделить с вами и тех мыслей, которые гроб этот возбудил во мне, касательно меня самого. Несмотря на краткость сопастырского служения в этом богоспасаемом граде, мне суждено сопроводить в обитель вечного покоя слабыми молитвами моими едва не всех, которые составляли верх нашего градоначалия. Когда подумаю о том, то, кажется, слышу с неба голос: "Служитель слова и Тайн! Разумеешь ли, для чего тебе именно дано видеть так часто разверзающуюся могилу и сходящим туда все великое?.. -Для того, чтобы ты научился тверже помнить последняя своя, наименее увлекаться блеском славы мирской, громче говорить истину сильным земли, прилежнее совлекаться ветхого человека с делами его, глубже спогребаться Господу и Спасителю своему". Горе мне, если я, не выразумея этого урока, или, выразумев, не обращу его в дело и жизнь, и, проповедуя другим, сам исключим (никуда не годен - ред.) буду! Поелику же я слышал с особенной силой наставление это у гроба твоего, усопший о Господе собрат, то приими от меня и за сие благодарность: это новый, на всю жизнь мою, знак христианской приязни твоей ко мне и за гробом! Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении князя Льва Михайловича Яшвеля, начальника всей артиллерии, генерала от артиллерии, кавалера всех отечественных и многих иностранных орденов

   Лежит человеком единою умрети, потом же суд (Евр. 9; 27)
   При имени людей, подобных почившему в Бозе герою, обыкли слышаться слова похвал человеческих, а не слово суда Божия. Не имели бы мы недостатка в предметах для похвалы, если бы захотели ныне соплести венец надгробный. Много ли жизней, подобных жизни почившего разнообразием явлений, примечательностью подвигов, важностью влияния на судьбу Отечества? -Ученик Суворова, сподвижник Кутузова, он давно присоединил имя свое к именам, незабвенным для Отечества, и теперь, идя мысленно по следам жизни его, неприметно вступаешь в храм истории времен новейших. То видишь его при взятии Кинбурна и завоевании Крыма, то при падении Измаила и Очакова, то при низложении Праги и Варшавы. При Аустерлице является он в числе тех, которые для спасения чести оружия отечественного умели стать против самого несчастия; при Пултуске и Прейсиш-Эйлау - в числе тех, которые вполне умели воспользоваться счастьем для довершения его славы. Но более всего дарование и добродетель почившего явили себя в ту ужасную эпоху бедствий и искушений, когда Отечеству нашему суждено было пройти крещение кровью и огнем, дабы взойти потом на высоту всемирной славы. Когда редкий воин, тем паче военачальник, не был героем, почивший и тогда сумел обратить на себя внимание всех своим геройством и достиг чести управлять всеми молниями и громами отечественными. Не наше дело изображать, как они летали по его указанию, но и мы можем сказать, что ими остановлен полет тех грозных орлов, которые крылами своими хотели покрыть всю вселенную, что они не раз заставляли содрогаться того, пред кем трепетал весь свет! -И по окончании бури бранной не окончились подвиги доброго слуги царя и Отечества: в краткое время он успел изгладить следы потерь и недостатков, так что взор монарха не раз восхищался потом устройством важной части, ему вверенной. И не исходя потом более на поле ратное, он еще продолжал действовать на нем приуготовлением способных действователей. Последние ожесточенные враги наши с горестью видели, что внутренний мир наш блюдется мужами, которые умели некогда возвращать мир царствам чуждым.
   Круг частной жизни почившего, по тому самому, что она всецело посвящена была Отечеству, не представляет подобного разнообразия. Но и здесь мы могли бы указать на ту простоту образа жизни, которая, казалось, возрастала вместе с достоинствами почившего и тем самым показывала, как умеет он ценить всю ничтожность пышной величавости; на ту счастливую легкость мыслей и чувств, которая способна была воодушевить и мирный круг друзей, и шумный круг воинов, - и казалась тем приятнее, что украшала человека, поседевшего среди бурь и громов; на ту готовность к услугам и одолжениям, которая была тем примечательнее, что не замечала сама себя; на ту мудрую взыскательность, которая малыми неприятностями предотвращала большие огорчения, требовала по видимому более, дабы заставить сделать не менее того, сколько должно; на то, наконец, простое усердие к вере Православной, которое выражало себя более делами человеколюбия, нежели словами и умствованиями.
   Таким образом, не было бы недостатка ни в лаврах подвигов бранных, ни в оливах мирных добродетелей, если бы мы захотели сплести для усопшего венец надгробный. Но к чему бы послужил теперь венец сей? - Увы, и те венцы, которыми украшало его признательное Отечество, остаются праздны! Не до похвал человеческих теперь тому, кто стоит на Суде Божием! И мне кажется, если бы почивший сам восстал теперь из гроба, то не обратил бы никакого внимания на знаки почестей, его окружающих, а указал бы всем нам на тот неувядаемый венец, который уготовляется от Самого Господа всем любящим имя и святой закон Его.Чего не может сделать почивший, то должно исполнить вместо него нам. Наш долг, братие, напомнить вам у этого гроба, что значит жизнь человеческая, и для чего должно здесь жить и действовать всем и каждому. Смотрите, что остается от отличия и почести! - Любимый звук громов бранных еще раз потрясет сердце земли, еще раз отзовется среди разнообразия сих гор, но сердце и слух почившего уже не воспрянут на глас сей; их пробудит одна труба Архангела! Значит всем и каждому надобно жить здесь не для стяжания временных благ, в чем бы они ни состояли, а для заслуги награды вечной. Здесь для всех только место труда и подвига, а успокоение -там, истинная жизнь и блаженство - там!
   Боже духов и всякия плоти, воззвавый от нас к Себе душу раба Твоего, упокой ее на лоне милосердия Твоего! Если он, развлекаемый многочисленными трудами на пользу Отечества, не успел очистить себя от всякия скверны плоти и духа, то приими в возмездие за это ту кровь, которую он проливал за Святую Церковь Твою и за благо своих соотечественников; или паче покрой все недостатки его всеизглаждающей Кровию Единородного Сына Твоего, по образу Которого он всегда готов был положить душу свою за братию свою. Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении студента Киевской Духовной Академии

   Есть время молчати (Еккл. 3; 7), - говорит Премудрый. Не при гробе ли это время? Что можно сказать с сего священного места в назидание, о чем бы смерть не проповедывала самым убедительнейшим образом? Говорить ли о суете вещей человеческих и, в особенности, о суете человеческой жизни? Взгляните на гроб этот: смерть неизгладимыми буквами начертала на нем: суета сует, - все суета (Еккл. 1; 3). Говорить ли о всеразрушающей силе греха, которой человек подверг себя через произвольное преступление заповеди Едемской? Взгляните на гроб сей и увидите, коль остро жало греха. Говорить ли о неизменяемости Божественных определений? Взгляните на гроб сей - в нем видимо совершается непременяемое определение: земля еси, и в землю отъидеши (Быт. 3; 19). Но можно ли исчислить все то, чему поучает нас безмолвный гроб сей? Смотрите пристальнее на лежащего в нем, и каждый в обезображенном смертью лице его найдет сродное себе назидание, - только помните, что каждый из нас, рано или поздно, должен, подобно ему, лечь во гроб.
   Смерть всему поучает нас; токмо одно не исходит из уст ее: она не говорит нам, что ее область разрушена; что страх ее не существует более для истинного христианина. Когда же приличнее и нужнее раскрыть и утвердить эту утешительную истину, как не в настоящие минуты сетования, когда смерть среди храма, посвященного Богу живых, пред лицом святилища, в котором течет источник нетления, содержа во узах своих пленника, по видимому торжествует свою победу, и когда самый христианин, не зря во гробе ничего, кроме разрушения, подвергается искушению своей веры? Итак, огласим гроб сей размышлением о том, что для истинного христианина смерть ничего не имеет в себе страшного.
   Смерть может казаться страшной для человека с трех сторон. Она устрашает, во-первых, человека неизвестностью продолжения бытия человеческого за гробом; во-вторых, известностью того, что если наше бытие продолжается за гробом, то мы должны впасть в руки правосудия Божия; наконец, смерть может устрашить человека тем, что лишает его наслаждения благами, свойственными настоящей жизни.
   Смерть устрашает человека неизвестностью продолжения его бытия за гробом. Тщетно разум усиливается разогнать этот страх. Возбуждая в человеке надежду бессмертия, он более в том случае обещает, нежели доказывает; более располагает к верованию, нежели производит веру в будущую жизнь. Потому-то самые отличные мудростью язычники, быв преисполнены желанием бессмертия, не были совершенно свободны от сомнения в этой утешительной истине. Потому-то между причинами, почему не должно страшиться смерти, они полагали и ту оскорбительную для разума, безотрадную для сердца мысль, что смерть не заключает в себе ничего страшного, хотя бы служила уничтожением для человека, поелику через это уничтожение человек возвращается в то положение, в котором находился до рождения. Таким образом разум освобождал от страха тем, что само по себе ужасно - уничтожением.
   Христианин совершенно свободен от этого страха, будучи совершенно уверен, что гроб не есть конец бытия его. И можно ли не быть уверенным в этой истине, будучи христианином? Что значит вся совокупность христианских истин, как не единое и, вместе, многообразное доказательство бессмертия, доказательство столь же твердое, сколь твердо основание христианства? Сын Божий рождается в яслех, во всю жизнь не имеет, где подклонить главу, -почему? потому что царство Его несть от мира сего. Это предполагает бессмертие.
   Христиане не должны страшиться бессмертия тиранов, которые повергают их в темницы, предают мучениям, самой смерти, - почему? потому что они убивают токмо тело, и лишше что не могут сотворити (Лк. 12; 4). Это предполагает бессмертие!
   Христианин несчастен, когда с ущербом совести приобретает власть над целым миром, - почему? - потому что кая же польза человеку, аще приобрящет мир весь, и отщетит душу же свою (Мк. 8; 36). Это предполагает бессмертие!
   Христиане не суть окаяннейшие из всех человеков, - почему? - потому что они уповают на Христа не в сем токмо животе. Так все истины христианства или вытекают из истины бессмертия, или втекают в эту истину.
   И какой же крепкой печатью запечатлена истина учения христианского о бессмертии! О Иисусе, любовь вечная! чего не сделал Ты, дабы избавить тех, елицы страхом смерти чрез все житие повинни беша работе (Евр. 2; 15)! Зная, что учение, не соединенное с примером, мало трогает грубые сердца человеческие, Начальник веры нашей Сам - углубись в сию мысль, христианин! - Сам благоволил войти во Гроб, дабы изнести из него уверение в бессмертии. Можно ли не поверить свидетельству воскресшего человека? Сколь же убедительно должно быть свидетельство о бессмертии воскресшего Иисуса! "Я не имею нужды в доказательствах разума, - вещает христианин, проникнутый этим убеждением. - Иисус сказал нам, что мы бессмертны, - этого довольно для моего успокоения: Бог Иисусов не может быть Богом мертвых".
   Будучи свободен от страха уничтожения, человек, оставленный самому себе, впадает в еще больший страх правосудия Божия, которому предает его смерть. Страх сей столь естествен человеку грешнику и столь силен в нем, что все народы, не зная Бога Израилева, подобно Израилю приносили жертвы о живых и мертвых. Самая философия, несмотря на свою гордость, показывала человеку необходимость очищения, хотя не представляла к тому действительных средств.
   Но для истинного христианина страх Божественного правосудия не существует; смерть Иисуса Христа, подъятая для умилостивления правды Божией, человеческими грехами раздраженной, уничтожает страх этот. В самом деле, для чего умер Богочеловек? Ужели для того токмо, - как суесловит разум, еще не совершенно плененный в послушание веры, - чтобы запечатлеть Кровию истину учения Своего? Нет! цель Его смерти гораздо выше сей цели. Священное Писание ясным образом и в бесчисленных местах свидетельствует, что Иисус Христос умер за грехи наши, что Он подъял мучения, дабы нас избавить от мук вечных. Притом если бы смерть Иисуса была токмо печатью истины Его учения, то какую бы силу имели ветхозаветные жертвы, которые прообразовали смерть Мессии и которые были приносимы для очищения от грехов? Почему бы святые писатели спасение наше представляли возможным токмо под условием веры в заслуги Иисуса? Если же спасение наше приписывается смерти Иисуса Христа потому, что ею запечатлена истина учения Его, которое спасает нас, то почему бы не приписывалось спасение наше чудесам Иисуса, которые также служат сильным доказательством Божественности Его учения? Наконец, если бы Иисус захотел умереть для того токмо, дабы доказать, что Он - Посланник Божий, то для того можно бы найти легчайшее средство. Если бы Иисус явился на горе Сионской, как некогда являлся на Синайской, если не с громами и молниями, так как это не приличествовало завету благодати, то с сонмами Ангелов, которые и в Царстве благодати восходят над Сына Человеческого, - то ожесточенные враги Его, может быть, скорее бы поверили Его Божественному посольству, нежели когда Он умер за истину Своего учения.
   Взглянем еще, слушатели, на Иисуса в саду Гефсиманском, готовящегося к смерти, дабы совершенно увериться, что смерть Его есть жертва за грехи наши. Приближаясь к смерти, Он должен был исполняться радостью. Ибо как Он отходил от мира сего? С совершенной уверенностью, что Он во всю Свою жизнь исполнял волю Отца Своего и явил имя Его человекам; что смерть Его, подобно смерти зерна горушичного, принесет мног плод для всего рода человеческого; что Его ожидает у Отца слава, которой Он наслаждался прежде сложения мира; наконец, отходит с совершенной уверенностью, что Отец Праведный не даст Преподобному Своему видеть нетления. Все это не должно ли было произвести в душе Иисуса радости при Его отшествии из мира сего, тем паче, что Он возбуждал учеников Своих радоваться о том, что Он идет к Отцу? И если ученики Его впоследствии с радостью текли на смерть, то можно ли подумать, чтобы Начальник и Совершитель веры их скорбел, отходя на Крест? Между тем, что видим мы в Иисусе? - Скорбь глубокую, капли кровавного пота, слезные вопли, да мимоидет... чаша сия (Мф. 26; 39). Отчего такое различие между смертью учеников Иисусовых и Самого Иисуса? Оттого, что те находили смерть уже обезоруженной; те шли к судилищу милосердия, а Сей -к судилищу правосудия. Кратко: Иисус скорбел пред смертью потому, что смерть Его была жертвой за грехи человеческие.
   Иисус умер за грехи мои, - вещает любящая Его душа, - посему я не страшусь более стрел Небесного правосудия. Пусть ангел-истребитель возносит на меня мстительную десницу; он не найдет во мне ни одного места, которое не было бы покрыто Кровию Божественного Агнца. Пусть князь тьмы предстанет одесную меня, как некогда он предстал одесную первосвященника Иисуса, и указывает на гнусные ризы моей естественной нечистоты; я уже слышу утешительный глас Отца Небесного: отимите ризы гнусные от него (Зах. 3; 4) и облеките его в одеяние бело.
   Наконец, смерть может казаться страшной для человека потому, что лишает его наслаждения благами настоящей жизни. В самом деле, сколь ни несовершенны эти блага, тем не менее весьма прискорбно разлучаться с ними тому, кто не уверен, что за гробом он будет наслаждаться если не лучшими, то, по крайней мере, подобными благами.
   Но для истинного христианина и этого страха не существует; он совершенно уверен, что, теряя через смерть блага земные, он получает блага небесные, несравненно высшие. Смерть Иисуса Христа, будучи жертвой за грехи, вместе служит печатью того блаженного завета, которым Сей Ходатай Бога и человеков утвердил приобретенное Им сокровище любви Божией за верующими во имя Его. Какие же это сокровища? Ах! они столь много превышают все блага земные, что самые святые писатели, которые вещали Духом Божиим, не могли иначе выражать их, как токмо чертами сравнительными и даже отрицательными. Так, жилище небожителей они представляют в виде града, которого основания... украшена... всяким драгим камением, коего дванадесятъ врат суть дванадесятъ бисеров, коего стогны... злато чисто, яко сткло пресветло, в котором нет уже храма, поелику Сам Господь бо Бог Вседержитель Храм ему есть, и Агнец, Который не требует солнца и луны, да светят в нем, слава бо Божия просвети его, и светилник его Агнец (Откр. 21; 19,21, 22, 23). Вообще же, за признание святых писателей можно почитать свидетельство одного из них, который говорит, что ихже око не виде, и ухо не слыша, и на сердце человеку не взыдоша, яже уготова Бог любящым Его (1 Кор. 2; 9).
   И мы, имея обетование толиких благ в мире грядущем, еще не хотим расстаться с миром настоящим, который весь во зле лежит! И Ангел смерти еще должен, так сказать, насильно восхищать нас из среды сует, дабы преставить в обитель вечного покоя! О, суетные блага мира! доколе вы будете приводить у нас в забвение Небесное наше Отечество? О, сокрушенные кладенцы мирских удовольствий! доколе мы будем возлежать над вами, не помышляя об источнике воды живыя? Душа бессмертная, душа омытая Кровию Сына Божия, душа - наследница вечных благ! восприими полет, достойный тебя, вознесись над страхом смерти, пари к источнику бытия твоего.
   Но тщетно, слушатели, будем возбуждать дух к презрению смерти, если в нас нет семени живота вечного. Смерть не страшна для истинного христианина; а для ложного, каковы все "устные" христиане, она страшнее, нежели для язычника. Посему будем стараться о том, чтобы соделаться истинными христианами; будем умерщвлять земные уды наши, влекущие нас долу; будем водворять в себе смерть Христову, которая есть единственное семя живота вечного. Паче же всего будем любить Иисуса; любовь к Нему соделает в нас все, что нужно для победы страха смертного. Теперь мы имеем много утешителей, собеседников, друзей; но в час смерти один будет утешитель, собеседник и друг - Иисус.
   Мы не дерзнем вопрошать тебя, почивающий сном смертным; но мы уверены, что если бы язык твой, связанный смертью, разрешился, то ты собственным опытом подтвердил бы, что Иисус есть единственное утешение для умирающих, подобно как Он есть единственная надежда для живущих. Ибо мы уверены, что тебя, проходящего сень смертную, утешало и ободряло ни что другое, как Тело и Кровь Богочеловека, которыми Святая Церковь напутствовала тебя пред отшествием из сего мира. Потому ты не удивишься, если мы, воздав тебе последний на земле долг, все благожелания свои возливаем во единое молитвенное желание, чтобы Иисус был твоим прибежищем в вечности.
   Покойся, любезный брат наш, в обителях Отца Небесного, уготованных для нас Иисусом; рано или поздно и мы приидем к тебе и соединимся с тобою в училище Небесной Премудрости. Аминь.

    Оглавление    Речь при погребении студента Академии

   В чесом исправит юноший путь свой? (Пс. 118; 9), - вопрошал некогда святой Давид. Не знаем, что заставило царя Израилева спрашивать таким образом. Но среди сонма юных, окружающих гроб юнейшего, не можем не предложить себе того же вопроса. Давно известно, что юность - не оборона от преткновений на пути жизни; еще тверже знаем, что юность - не защита от смерти. В чесом же, после того, исправит юнейший путь свой, когда этот путь столько же требует исправления, как и пути других возрастов, и, подобно им, может пресекаться внезапно смертью? Есть ли способ соделать юность зрелой для вечности? Есть ли средство умирать не рано, умирая в цвете лет? В чесом же исправит юнейший путь свой?
   Внегда сохранити заповеди Твоя
(Пс. 118; 9), - отвечает царь Израилев. Так! хранение заповедей, непорочность совести, чистота души, сердца и жизни - суть такие качества, с которыми никогда не рано вступить во врата вечности. Добродетельный, когда бы ни умирал, никогда не умирает безвременно; равно как порочный никогда не умирает благовременно, хотя бы жил на земле тысячи лет. Но где взять истинную и совершенную добродетель на земле - между человеками? Кто похвалится иметь сердце чисто... кто бо чист будет от скверны, хотя бы един день был жития его на земли (Пс. 50; 12. Иов. 14; 4-5)? Увы, все мы приходим в мир сей с несчастной наклонностью к злу, с тайным отвращением от закона и долга, с преобладанием чувственности над духом, с некой печатью отвержения! И юности ли пылкой, неопытной, поползновенной хвалиться совершенным обузданием зла, живущего в природе нашей?
   В чесом же исправит юнейший путь свой, когда этот путь повреждается прежде, нежели вступают на него, и не может оставаться целым, как бы осторожно ни шли по нему? - Боговдохновенный певец псалмов не дает ответа на сей новый вопрос, хотя и предчувствовал его, когда в восторге примиренного с Богом и законом сердца восклицал: Блажени, ихже оставишася беззакония, и ихже прикрышася греси. Блажен муж, емуже не вменит Господь греха (Пс. 31; 1; ср.: Рим. 4; 7)! Нам, чадам Завета Нового и совершеннейшего, нам дано во всем свете видеть тайну блаженства сего и во всей силе наслаждаться им. Крест всеизглаждающий и вознаграждающий Крест, - вот средство для всех: и юных, и старых, и самых младенцев, - к исправлению путей своих! Вера в заслуги Искупителя, соединенная с живой любовью к Нему и Его заповедям, - вот единственное напутие, с которым никогда не страшна сень смертная!
   Кто переходит в вечность с Крестом в руках и сердце, тот переходит всегда благовременно, ибо такой имеет в себе залог и семя жизни вечной (1 Ин. 5; 12). Продолжение земного бытия не много может придать такой душе, - скорее в некоторых может препятствовать развитию божественного семени. Стократ достойнее сожаления тот, кто, долго странствуя на земле, не успел приобрести сего единого негибнущего сокровища - веры в Искупителя. Что значит долговременная жизнь такового? - потеря времени, труд погубленный, суета сует. А смерть? - начало вечного несчастья.
   Знаю, что вам, как питомцам благочестия, измлада известны эти важные истины. Но отречетесь ли (согласитесь ли - ред.) приложить внимание к ним, когда они обращаются к вам от лица, лежащего в сем гробе, собрата нашего? Ему не суждено достигнуть общего с вами предназначения - быть наставником для других словом и жизнью; зато предоставлено право преподать вам, сверстникам своим, незабвенный урок своей смертью.
   Урок этот единственен для него, единственен должен быть и для вас! Никто из вас, надеюсь, не забудет смерти его; не забудьте же и урока, ею преподанного, того урока, что юность и крепость сил человеческих - ничто пред смертью, что упование непостыдное для юного и престарелого в жизни и смерти одно - Крест Господа Иисуса!
   Памятуя это, старайтесь паче всего быть теперь прилежнейшими учениками Креста, дабы со временем сделаться и благоуспешнейшими проповедниками этого же Креста. Пусть другие поставляют (ощущают - ред.) свою мудрость в множестве стихийных познаний; ваша мудрость должна быть в разумении Креста! Пусть другие ищут счастья жизни в наслаждениях житейских; отраду вашего духа, жизнь вашего сердца должен составлять Крест! Тяжело иногда будет держать среди разных треволнений жизни это священное знамя спасения; зато оно поддержит вас самих тогда, когда все оставит вас; с ним спокойно вступите во врата смерти, с непостыдной надеждой явитесь к Судии живых и мертвых.
   Что изречь тебе, отходящий от нас питомец Креста? Приветствуем тебя с ранним окончанием великого подвига жизни. Продолжительная и тяжкая болезнь твоя ручается для нас, что подвиг этот окончен небезуспешно, что крест, который держишь ты теперь в недвижной руке своей, недвижимо утвержден и в сердце твоем. Продолжай и оканчивай там, что начал здесь! Господь и благодать Его с тобою! Аминь.

    Оглавление    Слово при погребении юной супруги, оставившей после себя однолетнего сына

   Господь даде, Господь отъят: яко Господеви изволися, тако быстъ: буди имя Господне благословено (во веки) (Иов. 1; 21)
   Чувствую, какой жертвы требую от тех, к кому обращаю слова сии; но в них содержится врачевство, хотя и горькое. Они служили облегчением в скорби для Иова; а чьи страдания могут равняться со страданиями сего праведника? Чего не лишился он? - и всего имения, и всех детей, и всего здравия; остался на гноище, - но и на гноище не преставал благословлять имя Господне!
   Немала и твоя потеря, сетующий супруг; но мужайся и крепись по примеру Иова! - Преданность воле Божией да будет и для тебя щитом против всякого ропота и всех сомнений! Не Он ли, Премудрый и Всеблагий, даровал то, что составляло отраду жизни? Возблагодарим за данное. Не Он ли, Премудрый и Всеблагий, паки взял к себе то, чего лишаемся? Ему ли не отдать? С Ним ли вступать в споры и расчет? О, да удалится, да исчезнет от сего гроба всякая ропотная мысль! Буди, буди имя Господне благословено и отныне, как было благословляемо доныне! Мы не призывали смерти! Мы употребили все средства к продолжению преждевременно угасавшей жизни; сама природа истощила все силы и усилия в борьбе с ангелом смерти. Если он победил, то, без сомнения, по воле Того, в деснице Которого ключи жизни и смерти. Яко Господеви изволися, тако и быстъ!
   Дерзнем ли вопросить: почему изволися? - Но речет ли брение скудельнику: почто мя сотворил еси тако? (Рим. 9; 20). И если бы дерзнуло, что другое услышит, кроме того, что сказано было некогда друзьям Иова? - Ах, не напрасно самый Павел говорил: Ничесоже бо в себе сеем, но ни о сем оправдаюся (1 Кор. 4; 4). Скажет, скажет Он, без сомнения, некогда нам причину всех наших здешних лишений и скорбей; и оправдишися во словесех своих (Пс. 50; 6), и мы возблагоговеем пред судьбами премудрости и любви Его, и сами будем благодарить Его за то, отчего ныне скорбим и сокрушаемся.
   Мало ли, впрочем, и теперь успокоения представляет сокрушенному сердцу вера и упование христианское?
   Данное и дано было на время, - малое или великое, немного разности для вечности. Оно было велико, если оставило по себе память навсегда, если сопряженные союзом любви во образ великого союза Христа с Церковью (Еф. 5; 32) успели на деле осуществить сколько-нибудь в себе это святое единство; велико, если радости семейной жизни пробудили в сердце предчувствие, произвели в духе жажду радостей жизни Небесной. Но как бы то ни было, - данное дано было на время. Может быть, мы забывали это; упускали из виду, что мы здесь странники и пришельцы; но Тот, Кто послал нас в эту юдоль слез для очищения, не мог забыть цели нашего бытия и восхотел вывести и нас из забвения. Может быть, среди приятностей жизни мы были в опасности слишком прилепиться к земному, и вот, преставлением целой половины земного бытия нашего на Небо хотят обратить нас навсегда к Небесному. Теперь мысль по необходимости будет часто устремляться за предел всего видимого: там то, что мы называли своим! Теперь сердце само собою будет обращаться туда, где нет временного: там то, что было нашим! Вспомним о том, что было, и обратимся к тому, что должно быть; вспомним о лишении временных радостей и помыслим о стяжании вечных благ. Гроб сей, опущенный в землю, по необходимости унесет с собою много, много земного. Будем ли жаловаться на это? Роптать, что нам сильнее и громче, чем другим, напоминается о нашем предназначении? Что нас внятнее и слышнее зовут домой, в Небесное Отечество? Что у нас взято в залог непременного нашего прибытия туда то, что было для нас драгоценнейшего в жизни?
   Но, как данное дано было на время, так и взятое взято также на время, -великое или малое, немного разности для вечности. Как бы, любезный собрат, мы ни продолжали в мыслях жизнь свою, но по всей вероятности давно уже растут те древа, из которых будет сделан и наш гроб. Пройдет несколько лет разлуки, и разлученные паки соединятся в светлых обителях Отца Небесного, соединятся с тем, чтобы уже никогда не разлучаться паки. Долг взаимный: мы провождаем их, а они сретят нас! горько провожать, но как сладко быть сретаемым! - Одного должно желать, об одном заботиться, чтобы встреча сия была и для них, и для нас не на укоризну, а на радость. Пусть они предваряют нас в небесном совершенстве: это их награда за раннее оставление радостей здешней жизни! По крайней мере, не отстанем совершенно от них в стремлении ко всему доброму и святому; тем паче блюдемся обратиться от них в противную сторону; это было бы для них горчае самой смерти, ибо токмо мы, земные, можем забывать их, а они нас никогда, никогда! Смертью оканчивается союз супругов телесный; духовный, в возвышеннейшем, чистейшем виде своем, можно сказать, только начинается смертью. Тут-то и должно показать, что нас связывала не плоть токмо и кровь. Им легко продолжать союз с нами; трудно ли и для нас не разрывать его? Когда одна половина на Небе, другая по тому самому уже не может не быть некоторым образом и сама Небесной, - если только была половиной не по одному имени. Небожители сами помогут нам, земным, продолжать союз с ними, коль скоро мы не будем уклоняться от него. Притом у всех нас есть постоянное, верное средство к сообщению с теми, которые перешли от нас на Небо. Это - молитва. Среди молитвы падает средостение, нас разделяющее; мы возвышаемся духом до них, а они нисходят до нас.
   Нужен ли для укрепления веры и утешения в скорби видимый залог невидимого союза? Благость Божия, не попущающая искуситися паче, еже можете понести (1 Кор. 10; 13), даровала его. Взяв матерь, она оставила сына: живой образ умершей супруги. Доселе он был залогом любви земной; да будет отселе - Небесной! Дух умершей, без сомнения, будет привитать на сем младенце и охранять его своими молитвами; да сосредоточится в нем и любовь отца, и да сретается во взорах его с духом матери и супруги!
   Как явно и трогательно в младенческой простоте своей он изображает и наше видимое, и их незримое! Посмотрите: его руки равно простираются и к умершей матери, и к живому отцу! У него нет мертвых, все живы, как нет мертвых, как все живи пред лицем Отца Небесного (Лк. 20; 38).
   Так, братие, было бы и для всех нас, если бы мы были младенцами во Христе! И наши руки, и наше слово простиралось бы к мертвым, как к живым: как и простирались они у святых Божиих человеков, и простираясь, заставляли мертвых быть живыми. Смертью Иисуса Христа отнято у смерти все ужасное, вся сила и весь яд. Теперь остается один призрак смерти, - ужасный для тех, которые не имеют в себе духа Христова, не знают силы имени Его, не умеют владеть Крестом Его. Постараемся соделаться истинными христианами, - и мы будем смотреть на гробы ближних наших, как смотрят путники на ладью, которая, не могши вместить вдруг всех, отплывает наперед с другими к желанному для всех брегу. Аминь.

    Оглавление    Слово над гробом шестнадцатилетней девицы

   Не умре бо девица, но спит (Мф. 9; 24), - так изрек Сам Господь живых и мертвых у одра умершей отроковицы в утешение скорбящих родителей ее. Так о имени Его же, Всемогущего и Всеблагого, дерзаю изречь над этим гробом и я в утешение ваше, сетующие сродники и знаемые: не умре девица, но спит! –Не умре, - ибо той страшной смерти, которой Бог угрожал нашему праотцу до падения, и которая крушила бы всех нас по падении, теперь, когда собственная держава смерти разрушена смертью Христовой, для верующих нет и быть не может. Не умре, - ибо что умерло совершенно, то вовсе престало жить, а почившая в Бозе отроковица, умерши плотью, жива духом и живет теперь такой жизнью, в сравнении с которой наша земная жизнь, может быть, есть не более, - как дремание. Не умре... но спит, - ибо посмотрите сами, не все ли тут признаки сна? не так ли и во сне закрывают глаза? не так ли прерывают всякое сообщение с миром внешним? не так ли безгласны, неподвижны, бездейственны?
   От сна восстают? - А от сего сна разве не восстанут? Грядет час, в онъже вси сущии во гробех услышат глас Сына Божия, и изыдут сотворшии благая в воскрешение живота (Ин. 5; 28-29). От сна восстают бодрее и здоровее? - От сна смертного восстанем еще лучше: сеется в тление, восстает в нетлении: сеется не в честь, восстает в славе: сеется в немощи, восстает в силе: сеется тело душевное, восстает тело духовное (1 Кор. 15; 42-44).
   "Но зачем этот глубокий вековый сон в могиле?" - Затем же отчасти, зачем и обыкновенный сон естественный. В большей части тяжких и важных болезней сон есть одно из главных условий и первейших вестников выздоровления, так что и врачи и не врачи говорят о недужном: аще успе, спасен будет (Ин. 11; 12). Подобное врачевство сна, - разумеется в сильнейшем приеме, -требовалось по падении и для нас. Ринувшись во Едеме с высоты богоподобия в бездну познания добра и зла, природа наша так сокрушилась, разчленилась во всем составе своем, что для нее необходимо глубокое и продолжительное усыпление, дабы в продолжение его смятенные падением силы могли прийти в первобытное согласие и вообразиться древнею добротою.
   "По крайней мере сну смертному не приходить бы среди такого раннего и прекрасного утра, каково было утро почившей отроковицы". - Но разве не врачуются утром? Разве можно назначить время и час сну врачебному? И если бы это зависело от врача, в искусстве которого все были бы совершенно уверены, то не должно ли бы думать, что час, им избранный, есть самый лучший, хотя бы то было и утром? Будем же благодушны: земные врачи могут ошибиться в назначении часа для целебного усыпления; Врач Небесный, в деснице Которого мы и дыхание наше, твердо знает, что и когда дать и назначить больному.
   "Но почившая не насладилась еще радостями жизни, которые ожидали ее в таком обилии". - Как не насладилась? Что есть в тех радостях чистейшего и лучшего, все то она видела и испытала. Отступитесь на время от превратного понятия о радостях жизни, не считайте за счастье то, от чего нередко весь век плачут, и вы сами тотчас увидите, что я не сказал ничего лишнего. Радость о Боге-Творце и Промыслителе, о Сыне Божием, Ходатае и Искупителе, о Духе Святом Утешителе и Просветителе не есть ли первая из человеческих радостей? - Но к кому ближе она, как не к чистым сердцем, каковой была и усопшая отроковица? Подобным образом наслаждение любовью родственной, приязнью и расположением единокровных не есть ли одно из самых чистых и драгоценных наслаждений? Но кто из сверстниц почившей видел более знаков к себе любви родственной? Не преследовала ли она ее, особенно в последние дни ее, едва не за пределы возможного? Не она ли [любовь] продолжила борьбу со смертью до последней крайности? - А чувство чистой и мирной совести, а сладкое сознание усовершенствования всех дарований своих посредством полного и прочного образования, а уверенность в приобретении способности ко всему благому и истинно полезному, - все это разве мало значит, и всем этим разве не насладилась почившая?
   "Сие-то самое, - подумает сетующее сердце, - особенно и смущает нас, что столько дарований заключено теперь во гробе, что долгое и небезтрудное образование не успело принести плодов своих". - Что нужды? Не успело принести здесь, принесет там. Суетное, жалкое было бы наше образование, если бы плоды его были годны только для земной жизни! Жизнь здешняя сама есть приготовительная школа для вечности. Тужат ли об ученике, если его за отличные успехи переводят в высший класс, минуя средний? - Так не должно тужить о тех, которые, получив образование, вдруг, минуя школу жизни, переходят в вечность. Там раскроется все, к чему здесь положено основание, и расцветет стократ лучше, нежели как бы расцвело здесь, где развитию в нас всего благого препятствует и пыль забот чувственных, и ветр страстей, и червь печалей житейских.
   Чем более смотрю на гроб сей, тем менее нахожу у него места воплям. Посмотрите на лицо усопшей: не мирный ли это и тихий сон? Ужели же плачущим надобно быть беспокойнее той, о которой плачут? Живые, возьмите в пример умершую; пожалейте ее покоя и не будите ее воплями вашими. Хотите выразить любовь свою к ней? - выражайте пламенными молитвами за нее, среди которых, пожалуй, когда только угодно, проливайте и слезы. Выражайте в память ее благотворениями бедствующему человечеству, причем также не только уместны, даже похвальны слезы. А здесь, у этого гроба, пред лицем Бога жизни, не скорбите, якоже не имущии упования, ибо истинно от лица Его дерзаю повторить вам: отроковица не умре... но спит! Аминь.

    Оглавление    Слово надгробное

   "Что сие, еже о нас бысть таинство? Како предахомся тлению? Како сопрягохомся смерти? Воистинну Бога повелением, якоже писано есть, подающего преставльшимся успокоение." Так при каждом гробе вопрошает Святая Церковь. Все тайны Божественного мироправления ясны для нее; один гроб постоянно тревожит ее матернее сердце. Тут она всякий раз как бы отрекается от своих высоких прав невесты Христовой, смиренно нисходит в круг болезнующих скорбью чад своих и вместе с ними жалостно вопрошает: что это за страшное совершается над нами таинство? как мы, созданные по образу Бога бессмертного, подверглись смерти и тлению? Как нам, видимо превознесенным над всем миром, суждено обращаться в персть, подобно бессловесным?
   Смерть человека - подлинно великое таинство! Не тайна ли - вчера человек, существо разумное, чувствующее, обтекающее мыслью небо и землю, дышащее бессмертием и вечностью, способное идти сто раз на самую смерть; а ныне - труп хладный, недвижимый, гниющий и приводящий в ужас все живущее! И опять - не тайна ли, что это ужасное тление служит для нас баней пакибытия, что в сем жалком брении таится росток жизни вечной, что под этим распадающимся, отвратительным рубищем сокрываются драгоценные ризы брачные! - Кто в состоянии изъяснить эти противоположности?
   Тщетно бедный разум человеческий в продолжение целых тысячелетий усиливался разогнать мрак гроба, проникнуть в тайну смерти: печать доселе цела, покров непроницаем! И к чему же, наконец, обратился несчастный? К тому, что смерть якобы совершенно естественна человеку, что иначе никогда не было и быть не может. Почему так? Потому, говорит земное мудрование, что все, сложенное из частей, должно, рано или поздно, разрушиться и умереть. Жалкое мудрование! А не ты ли, лжеименный разум, в то же время утверждаешь, что мир вечен и будет существовать всегда? Разве же он не сложен из частей? И где больше таких частей: в мире или теле человеческом? Если же сложность не препятствует большему миру быть, по твоему суждению, неразрушимым и бессмертным, то почему бы, вследствие этой же самой сложности, должен неминуемо подлежать смерти и разрушению малый мир, то есть человек? Не сложность частей производит смерть (она только условие телесной жизни), а беспорядок этих частей, вражда и борьба сил, отсутствие мира и единства. Но кто может сказать, а если бы сказал, чем доказать, что такого единства, такого согласия не было и быть не может? Не к тому ли стремится самая последняя борьба сил телесных в человеке, чтобы возвратить его? Что самая смерть, как не порыв к бессмертию?
   Как просто и вместе глубоко, превыше разума и вместе удовлетворительно для самого строгого разума, разрешает тайну смерти слово Божие! - Мы созданы были для бессмертия и снабжены к тому всеми средствами; но не устояли в своем предназначении, вкусили от плода запрещенного, отравили себя ядом греха и вследствие этого подверглись смерти. Что проще и удовлетворительнее этого ответа? - Не повторяется ли и ныне, в малом виде, этот несчастный опыт, когда человек вкушает что-либо вредоносное и умирает? Не приводит ли иногда и ныне грех за собою смерти видимо, например, в сильном гневе, даже в сильном смехе?.. Зачем же недоумевать и спорить, когда смерть сказывает таким образом о своем происхождении сама собою?
   Но святая вера не только изъясняет нам начало смерти, но указует и на конец ее, о чем разум сам по себе не смеет и помыслить. По ее учению, мы предаемся смерти не яко овцы заколения, в добычу всегдашнюю, невозвратимую, но как узник стражу, на заключение временное. Настанет час, как учит святая вера, когда все сущие во гробех услышат глас Сына Божия, и услышавше оживут; и изыдут сотворшии благая в воскрешение живота, а сотворшии злая в воскрешение суда. Желаем знать, откуда эта новая отрадная тайна? Как среди тления и смерти воссияло нетление и жизнь? Вера вполне ответствует и на эти вопросы. Мы воскреснем потому, говорит она, что держава смерти разрушена. Кем? - Сыном Божиим, нашим Спасителем. Как и через что? - Через то, что Он, облеченный нашей плотию, будучи источником жизни, благоволил подвергнуться смерти, сойти во гроб и там, от полноты Божества Своего, воссиять жизнь и воскресение. Что может быть для здравого смысла удовлетворительнее такого изъяснения? Не случается ли видеть, как сильное врачевство прогоняет и уничтожает самую лютую болезнь? Как неразрушимые вещества, соединившись с тленными, спасают их от тления на многие века? Что же удивительного, если вочеловечение Сына Божия изменило природу человеческую на лучшее? Если океан жизни, излившись чрез смерть Богочеловека в область смерти, наполнил собою все входы и исходы ее, и во все гробы внес начало воскресения? Какова причина, таково и действие: Искупитель наш есть Бог Всемогущий; после того могла ли быть сомнительной победа над смертью?
   Итак, если бы кто спросил тебя ныне, христианин: "Како предахомся тлению? како сопрягохомся смерти?" - ты твердо вместе с Церковью можешь отвечать: "Бога повелением, Бога правосудного, Который не может не карать нарушения вечных законов правды Своей, не мог посему не предать человека грешника следствиям его же собственного греха, которого оброцы смерть". Равным образом, если бы кто вопросил тебя, христианин: "Как мы воскреснем? Чьей силой восстанем из гробов своих?" - ты твердо, вместе с словом Божиим, можешь отвечать: "Бога повелением, Бога милосердого, Который для воскрешения нашего послал Единородного Сына Своего, за нас умершего и для нас воскресшего". Да, братие, христианин может отвечать на эти вопросы, к которым разум со всей земной мудростью своей и подойти не смеет. И эту-то веру, всепросвещающую, рассевающую мрак самого гроба, дерзают иногда называть темной!
   Ах, если бы мы были беспристрастны и судили как должно, то по сему самому уже познавали бы происхождение веры нашей свыше. Тогда как мудрость земная ограничивает все наставления, самые обещания свои тем, что она просветит разум наш, образует волю, укажет что нам делать и как достигать счастья на земле, - святая вера, кроме всех этих благ, доставляемых ею в самом лучшем и чистейшем виде, берет человека за руку, изводит его на кладбище и говорит: смотри - ты смертен и потому ужасно несчастен; жаждешь бессмертия и не можешь видеть ничего далее гроба; я рассею этот жалкий мрак, объясню тебе эту тайну; вот как ты подвергся тлению, вот как ты можешь опять стяжать жизнь вечную! - Кто мог на земле вещать таким языком? принять на себя разрешение такой задачи? сразиться со смертью, обнажить ее слабость и указать в самом гробе начало жизни вечной?
   Познаем же превосходство святой веры нашей и научимся быть благодарными за тайну бессмертия, ею нам открываемую.
   В чем должна состоять эта благодарность? В том, во-первых, чтобы мы не скорбели безотрадно об умерших, подобно людям, не имущим упования, ибо такая скорбь показала бы, что мы не верим сердцем тому, что исповедуется нашими устами. - В том, во-вторых, чтобы мы со всей точностью и усердием выполняли те святые условия, под которыми слово Божие обещает нам жизнь вечную и блаженную. Условия эти суть: живая вера в Победителя смерти и ада, Искупителя нашего, Господа Иисуса Христа и сообразование нашей жизни с Его заповедями. Кто исполнен этой верой, кто живет такой жизнью, тот превыше всех сомнений, тот имеет уже в самом себе начало вечной жизни и еще здесь, на земле, приобщается силы века грядущего. Аминь.

БЕСЕДЫ О БОГОПОЗНАНИИ И САМОПОЗНАНИИ ПО УЧЕНИЮ СВЯТЫХ ОТЦОВ:

1. Записи р. Б. Ники
2. О молитве, молитвенном делании и молитвенном трезвении
3. О празднословии
4. О праздномыслии, или о мечтаниях, блуждании и рассеянии ума
5. О помыслах в форме мысленных разговоров (или внутренних диалогах)
6. Что такое «скорбь» по христианскому учению и почему люди тяжело переносят различные скорбные обстоятельства
7. О понятии «счастье» по христианскому учению
8. О прелести, или действиях бесов против людей
9. Таинственные действия Духа Святого у подвижников, сподобившихся стать причастниками Духа и в отношении всех людей
10. Блудная страсть и половая потребность
11. О брачных половых отношениях и воздержании по учениям святых отцов
12. Пьянство и наркомания как страсти телесного сладострастия
13. Страсть сребролюбия и материальные потребности
14. Страсть гнева
15. О праведных реакциях христианина на различные виды злоречий и злых действий
16. О страсти уныние, как лени и праздности
17. О саможалении по учению св. отцов
18. Учения святых отцов на мнение, что смысл жизни заключается в создании семьи
19. О конфликтах в семьях, происходящих от самолюбия и разных страстей
20. Печаль о смерти ближних
21. Предсмертные состояния праведников и грешников
22. Реакции людей на приближение смерти
23. О возвращении души в тело, или о видениях при клинической смерти по христианскому учению
24. О силе любви по учениям святых отцов (1. О естественной любви и самолюбии)
25. Умственная сила. Познавательные низшие способности, или тема о хранении чувств.
На главную Написать нам письмо В начало страницы





Copyright © 2006-2017 ni-ka.com.ua Created & hosted by Dmitry